Песня мания

Ночной город дышал жаром асфальта и выхлопными газами, но в квартире Джестера, на пятом этаже старой панельной многоэтажки, царил свой, липкий и душный микроклимат. Родители укатили на дачу к тетке, дед, как всегда, ушел в запой, оставив после себя лишь запах перегара и пустые бутылки под ванной. Квартира была завалена реквизитом для пранков: резиновые носы, накладные усы, баллончики с серпантином мирно соседствовали с грязными носками. Джестер, чьи фиолетово-зеленые пряди влажно прилипли ко лбу, отхлебнул из холодной бутылки «Балтика 9». Пиво горчило, но приятно холодило горло. Он уставился в экран телефона, где висел непрочитанный диалог с Набналиной. «Приходи. Будет весело. Родителей нет, дед в отключке. Крабовый салат и мой новый микс», — написал он, нервно хихикая над собственной шуткой про «микс» из его кривых рук. Ответ пришел через минуту. Короткий, сухой: «Да». Когда дверной звонок пронзил тишину, Джестер чуть не подавился пивом. Он открыл дверь и замер. Набналина стояла на пороге, черная, как ночь. Ее волосы были стянуты в два тугих пучка, перехваченных кислотно-зелеными бантиками, которые контрастировали с абсолютной тьмой ее глаз. На ней было черное боди из матовой, струящейся ткани, облегающее каждую линию ее худого, но сбитого тела. Оно было сшито по последней моде — с высокими вырезами на бедрах и глубоким декольте, которое подчеркивало бледность ее кожи. Она походила на хищное, ядовитое насекомое, застывшее в ожидании. — Заходи, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У меня тут... э-э-э... атмосфера. Она скользнула внутрь, не сказав ни слова. Ее босые ноги бесшумно ступали по линолеуму. Джестер захлопнул дверь, задвинул щеколду и поспешил за ней, как дрессированный пес. Музыка громыхала через старую колонку — какой-то тяжелый, пульсирующий электронный бит, от которого дрожали стекла в кухонном шкафу. Они пили прямо из горлышка. Джестер пытался шутить, дергался, корчил рожи, но Набналина лишь смотрела на него своим непроницаемым взглядом, изредка поднося ко рту пиво. Ее губы, влажные и бледные, смыкались вокруг горлышка бутылки, и у Джестера пересыхало во рту. Крабовый салат, плавающий в майонезе, они ели из общей миски, тыкаясь пластиковыми вилками. Набналина ела медленно, аккуратно, облизывая вилку кончиком языка. От этого движения по позвоночнику Джестера пробегал электрический ток. А потом она встала. Она начала танцевать. Не так, как танцуют в клубах, а как-то по-змеиному, плавно, будто кость из нее вынули. Она кружилась перед ним, ее бедра описывали восьмерки, а черное боди блестело в тусклом свете торшера. Ткань натягивалась на ее груди, на ее узкой талии, и каждый изгиб тела был вызовом. Джестер смотрел на нее, забыв про пиво. Бутылка выскользнула из пальцев и с глухим стуком покатилась по полу. Его взгляд приковало к тому, как боди врезалось в промежность, обрисовывая каждую складку, как ремешки на спине пересекались, создавая хищный узор. Его дыхание стало тяжелым, колючим. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как пульс начинает отбивать дробь где-то глубоко в паху. Ее безразличие, ее молчание, ее черные глаза, которые смотрели на него, но сквозь него, — это сводило с ума. Он схватил новую бутылку, залпом осушил половину. Алкоголь обжег горло, придав смелости, которая была ему так нужна. — Пошли, — прохрипел он, перекрывая музыку, и, не дожидаясь ответа, схватил ее за тонкое запястье. Его пальцы сжали хрупкую кость. Он потащил ее в родительскую спальню. Запах старой пыли, лекарств и маминых духов ударил в нос. Широкая кровать с бардовым покрывалом, которую мать так берегла, сейчас казалась запретным троном. Набналина не сопротивлялась. Она вошла за ним, и, когда он резко развернулся и толкнул ее на постель, она лишь выгнула спину, закинув руки над головой. Ее пучки растрепались, черные пряди разметались по подушке. Она смотрела на него снизу вверх, и в глубине ее зрачков промелькнула искра — не страх, а холодный, расчетливый интерес. Джестер навис над ней. Его трясло от желания. Колени дрожали. — Я знаю, чего ты хочешь, — выдохнул он, и его голос сел до хрипоты. Он запустил пальцы под край боди у ее бедра. Кожа под тканью была горячей, бархатистой. Он дернул ткань вверх, но она не поддавалась — молния была сзади. Чертыхнувшись, он перевернул ее на живот, грубо, нетерпеливо. Она позволила, лишь уткнувшись лицом в подушку. Его пальцы нащупали тонкую молнию, и он с силой рванул ее вниз. Раздался противный, но такой сладкий звук расходящейся ткани. Он стащил с нее боди, как снимают кожуру с фрукта. Медленно, чувствуя, как его ладони скользят по ее обнаженной спине, по позвонкам, которые выступали, как бусины на нитке. Тело под ним было бледным, почти голубоватым в полутьме, с острыми лопатками и крутым изгибом поясницы. Она лежала обнаженная, и это зрелище ударило ему в голову сильнее любого пива. Он накрыл ее собой. Его руки блуждали по ее телу, сминая податливую плоть, сжимая то, что он так хотел видеть. Он склонился к ее уху, вдыхая запах ее волос — горький и сладкий одновременно. — Ты даже не представляешь, как ты меня завела, — прошептал он, и его пальцы скользнули между ее бедер, нащупав влажную, горячую плоть. Набналина дернулась, но это был не рывок отвращения, а волна дрожи, которая пробежала от его пальцев до самых кончиков ее пальцев ног. Он целовал ее шею, покусывая нежную кожу, оставляя красные следы. Его возбуждение было почти болезненным, и он слышал собственный хриплый стон, когда ее тело изогнулось, подставляясь ему. В этой тишине, разрываемой лишь их тяжелым дыханием и приглушенной музыкой, он стал демонстрировать свое искусство. Он был филологом в душе, и его язык, его пальцы, его губы говорили на языке ее тела. Он выписывал круги на ее животе, спускался ниже, раздвигая ее ноги коленом. Он был нежен в своей грубости, медленен в своей спешке. Он смаковал ее, изучал каждый миллиметр. Его ладонь сжала ее грудь, а большой палец терзал затвердевший сосок, пока другая рука продолжала свое дьявольское скольжение между ее ног. Он чувствовал, как ее бедра начинают двигаться ему навстречу, как ее безразличное лицо искажается гримасой не контролируемого удовольствия. Она прикусила губу, и первый сдавленный стон вырвался из ее горла — тихий, но от этого еще более пронзительный. Джестер улыбнулся в темноте. Он знал, что черти водятся в тихом омуте, но сегодня он был готов нырнуть в этот омут с головой. Набналина вскрикнула — коротко, сдавленно, и вцепилась ногтями ему в спину, оставляя алые борозды. Но в этом крике не было боли. Там был голод. Комната поплыла. Запах крабового салата смешался с запахом пота и их общего возбуждения. Джестер двигался в ней языком, как одержимый, забыв обо всех своих неудачных шутках, о насмешках прохожих, о критике родителей. Сейчас был только ритм, только жар ее тела, только этот гипнотический танец страсти, который она вела, даже лежа под ним, изгибая спину и впиваясь пальцами в простыни. Она была самкой богомола, и в эту минуту он был готов стать ее добычей.

***

Солнце пробивалось сквозь тяжелые бардовые шторы родительской спальни, разрезая полумрак золотистыми полосами, в которых танцевали пылинки. Где-то заливисто и нагло орал будильник — мамин, который она забыла выключить, уезжая на дачу. Джестер с трудом разлепил веки, чувствуя, как его голова раскалывается от малейшего движения, а язык во рту напоминает наждачную бумагу, которой драили старую кастрюлю. Рядом, уткнувшись носом в его плечо, спала Набналина. Ее черные волосы спутались в колтуны, зеленые бантики съехали набок, один из них почти оторвался и висел на единственной нитке. Бледная кожа на ее плечах и шее была испещрена багровыми следами — его следами. В тусклом утреннем свете она выглядела хрупкой и беззащитной, совсем не похожей на ту хищную танцовщицу, что кружилась перед ним прошлой ночью. Но ее губы, припухшие и искусанные, хранили легкую, едва заметную улыбку. Джестер попытался пошевелиться, и все тело взвыло протестом. Каждый мускул, каждая кость ныли так, словно его переехал грузовик, а потом он еще и отжался от него раз сто. Поясница горела огнем, на спине саднили царапины — там, где ее острые ногти впивались в него в самые отчаянные моменты. Но вместе с этой болью в груди разрасталось странное, щемящее тепло. Ему было хорошо. Чертовски хорошо, несмотря на то, что мир перед глазами двоился, а в висках стучало, будто там поселился отбойный молоток. Набналина заворочалась, нахмурилась во сне, а потом медленно, с ленцой, открыла глаза. Ее черные зрачки сфокусировались на его лице, и она несколько секунд просто смотрела на него, не выражая ни радости, ни удивления. Только легкая брезгливая кривизна губ, которую она тут же спрятала, отведя взгляд. — Воды, — прохрипела она. Голос ее сел, звучал низко и хрипло, как у старого радио. Джестер с готовностью дернулся, желая исполнить ее желание, и чуть не скатился с кровати, спутавшись в простыне. Он чертыхнулся, запутался еще больше, а потом, наконец, выбрался из постельного плена, встал на дрожащие ноги и побрел на кухню. Квартира встретила его запахом застоявшегося пива, кислого салата и еще чем-то сладковатым и приторным — духами матери, которые пропитали ковер в коридоре. Он проковылял босиком к кухонной мойке, где гора грязной посуды от прошлого ужина угрожающе возвышалась над раковиной. Открутил кран, приложился прямо к носику. Ржавая, холодная вода обожгла горло, но это было божественно. Он пил, не отрываясь, пока вода не пошла носом, и только тогда отстранился, вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони. Нашел чистый стакан, единственный из всех, наполнил его водой и потопал обратно в спальню. Набналина уже сидела на кровати, прикрывшись простыней. Ее плечи были обнажены, и Джестер заметил, как она передернула плечами от утренней прохлады. Он протянул ей стакан, их пальцы соприкоснулись, и он почувствовал, что ее кожа все еще горячая, несмотря на холодную воду. — Спасибо, — буркнула она, и это слово прозвучало так, будто она сделала ему одолжение. Но Джестер не обратил внимания — он был слишком поглощен тем, как ее губы касались стекла, как вода стекала по ее подбородку, скатываясь на ключицы. Они молчали. Тишина была тягучей, как мед, но не неловкой. Она была наполнена воспоминаниями прошлой ночи, осколками стонов и шепота. Джестер махнул рукой в сторону кухни. — Там салат остался. И пиво теплое, если хочешь. — Пиво не хочу, — сказала она, и впервые в голосе мелькнула слабая тень усмешки. — А салат — да. Они уселись на кухне, прямо на полу, прислонившись спинами к старому советскому холодильнику, который громыхал и вздрагивал, будто тоже страдал с похмелья. Перед ними стояла та самая миска с крабовым салатом, который уже начал слегка подкисать, но они ели его с жадностью, как последние люди на земле, тыкаясь теми же пластиковыми вилками. Они ели молча, изредка поглядывая друг на друга. Набналина сидела в простыне, которую она намотала на себя наподобие тоги, и это выглядело нелепо и трогательно одновременно. Джестер не сводил с нее глаз — ее спутанные волосы, синяки на ключицах, бледные колени, которые торчали из-под импровизированного одеяла. Потом Джестер, отставив миску, дотянулся до телефона, который все еще лежал на подоконнике. Включил ютуб. На экране замелькали какие-то забавные видео — кто-то падал с велосипеда, кто-то неудачно запускал салют, смешные котики пытались залезть в коробку и не влезали. Обычный интернет-мусор, который в любое другое время Джестер бы прокрутил с усмешкой, но сейчас, когда его голова раскалывалась, а тело ныло, это казалось до боли смешным. Он захохотал, громко, навзрыд, уткнувшись лицом в ладонь. Набналина сначала смотрела на него с легким недоумением, как смотрят на сумасшедшего, но потом, когда на экране толстый кот рухнул с дивана прямо в таз с водой, она дернула плечами и издала сдавленный смешок. Короткий, какой-то каркающий. А потом еще один. И тогда Джестер не выдержал. Он отложил телефон, повернулся к ней, притянул ее к себе. Она не сопротивлялась — ее тело, уставшее, разбитое, с готовностью прильнуло к нему, ища тепло. Он обнял ее, прижал ее голову к своей груди, чувствуя, как ее дыхание щекочет его ключицу. Его рука поглаживала ее плечо, пальцы перебирали спутанные пряди. Тишина снова опустилась на кухню, но теперь она была другой — мягкой, уютной, как старое одеяло. За окном шумел утренний город — где-то сигналила машина, на детской площадке звенели голоса. А они сидели на полу, в старом халате и простыне, и мир за пределами этой кухни не имел значения. Джестер наклонился, поцеловал ее в висок, чувствуя, как под его губами бьется тонкая ниточка пульса. Он вдохнул запах ее волос — вчерашний перегар, пот и какая-то странная сладость. И в этот момент его захлестнула такая волна нежности, что он чуть не задохнулся от нее. Он думал о прошлой ночи, о том, как двигался в ней, как она стонала под ним, как ее пальцы впивались в его спину, оставляя царапины. О том, как он, филолог по образованию, использовал свой язык не для того, чтобы цитировать Пушкина или декламировать Бродского, а для того, чтобы вылизывать ее тело, чтобы шептать ей в ухо слова, которые он слышал только в самых откровенных сценах, а может быть, и выдумывал на ходу. И вот сейчас, сидя на грязном полу с этой странной, молчаливой девушкой, которая была страшнее и прекраснее любой его выдумки, он понял, что слова — это единственное, что он умеет делать хорошо. Он умел говорить. И он решил, что скажет все. — Набналина, — начал он, и его голос дрогнул. Он прочистил горло. — Я... я хочу тебе кое-что сказать. Она подняла на него взгляд. Черные глаза блестели, и в них не было страха, не было ожидания, только спокойное, почти сонное любопытство. Джестер сглотнул. Сердце колотилось в горле, отдаваясь болью в висках, но он заставил себя продолжать. — Я не знаю, что было вчера, — сказал он, медленно подбирая слова, словно перебирая драгоценные камни. — Но я никогда... никогда не чувствовал ничего подобного. Ты пришла и перевернула все. Ты не смеялась над моими шутками, ты просто смотрела на меня, и я... я хотел утонуть в этом взгляде. Его пальцы гладили ее щеку, большой палец провел по ее скуле, очерчивая линию. — Я как филолог, — он криво усмехнулся, — я умею работать языком и в жизни, и в постели. И я тебе сейчас скажу то, что никогда никому не говорил. Я люблю тебя. Он выдохнул это слово, и оно повисло в воздухе, тяжелое, как свинцовая гиря. — Я люблю тебя, — повторил он, на этот раз тверже. — Навсегда. Навечно. Я не знаю, как это выглядит, знаю, что я — нелепый шут, которого все презирают, что я не мажор, не принц на белом коне, каким меня хотела видеть моя мать. Но я есть. И я люблю тебя, Набналина. Каждую твою царапину на моей спине. Каждый твой холодный взгляд. И то, как ты ешь салат прямо руками. Он притянул ее к себе еще крепче, поцеловал в макушку, уткнувшись лицом в ее волосы. — Я не знаю, что ты чувствуешь, — прошептал он. — Может быть, тебе все равно. Может быть, я для тебя просто еще один дурак, который попался в твои сети. Но я хочу, чтобы ты знала. Прямо здесь, на этой кухне, в этой облезлой квартире, я люблю тебя. И буду любить. Даже если ты съешь меня целиком, как богомол, — он усмехнулся, но в голосе его звучала искренность. — Я готов. Набналина молчала долго. Так долго, что Джестер уже начал судорожно соображать, как ему теперь отмотать свои слова назад, как притвориться, что это была шутка. Но потом она медленно подняла голову, посмотрела ему в глаза, и в ее черных глубинах что-то дрогнуло. Что-то теплое, почти человеческое. Она протянула руку и провела пальцем по его фиолетовой пряди, заправляя ее за ухо. Ее прикосновение было легким, почти невесомым. А потом она наклонилась и поцеловала его в губы. Коротко. Без страсти. Но в этом поцелуе было что-то большее. Она отстранилась, облизнула губы и хрипло сказала: — Я умираю с голоду. Где здесь можно заказать пиццу? И, — она кивнула на его телефон, — включи еще что-нибудь смешное. Я хочу посмеяться. И Джестер понял. Это был ее ответ. Молчаливый, сложный, но настоящий. Он улыбнулся, широко и счастливо, и полез в телефон заказывать пиццу, чувствуя, как его разбитое тело наполняется теплом, а сердце, несмотря на похмелье, бьется ровно и сильно. Они сидели на полу, прижавшись друг к другу, смотрели на экран телефона, где озорные котята снова пытались залезть в коробку, и смеялись — вместе, настоящим, чистым смехом. И в этом моменте не было ни сложной игры, ни хищных расчетов. Были только они двое — шут и его богомол, нашедшие друг друга в хмельном утре этого странного, нелепого, но такого родного мира.