Песня мания

Проливной дождь хлестал по асфальту, превращая улицы в зеркальные реки, отражающие тусклый свет уличных фонарей. Фламбо стоял под козырьком подъезда, его синие вьющиеся волосы намокли на концах, хотя он старался держаться подальше от струй воды. Жёлтые веки и губы поблёскивали от капель, которые всё же долетали до его лица. Чёрные глаза смотрели в никуда. Он только что спустился на лифте. Один. Без неё. Банбалина не пошла за ним, даже не выглянула в окно. Её последние слова всё ещё звенели в ушах, острые как осколки стекла: «Ты глупый, Фламбо. Болванка, которая ничего не понимает». Она толкала его в спину, пока он заходил в лифт. Он не обернулся. Не мог. Горло сжалось от обиды, и он боялся, что если повернётся, она увидит слёзы. Он вышел под дождь. «Она не ждёт», — мысль пульсировала в голове в такт шагам. — «Ну и ладно, я не вернусь!». Он шёл по мокрой улице, не разбирая дороги, и вода заливалась в кроссовки, делая каждый шаг тяжёлым, чавкающим. Вокруг ни души — дождь разогнал всех по домам. Только редкие машины проносились мимо, разбрызгивая грязную воду из луж, и Фламбо даже не пытался увернуться. Ему было всё равно. Он думал о том, что сделал. Ну, изгадил её двушку и постельное бельё — это была месть, детская, глупая, но ему казалось, что так он хоть немного отыграется за все унижения. Он разлил синюю краску на её белый диван и на её любимое постельное бельё с розочками. Когда она увидела это, её лицо перекосилось от ярости. А потом она выгнала его, получается выиграл в итоге он. «Она нагадила мне в душу», — подумал Фламбо, и его глаза защипало от слёз. — «Теперь нам остаётся каждому своё». «Каждому своё», — повторил он вслух, и голос дрогнул. — «Теперь идти на район». Он замер посреди пустой улицы, поднял лицо к небу, и дождь залил его щёки, смешиваясь со слезами. Но вдруг он вспомнил. «Мы завтра концерт даём», — его глаза расширились. — «Чуть было друзьям не подложил свинью!». Он чуть не забыл. Они репетировали неделями. Банбан, Набнаб, Джестер и он. Четыре парня, которых связала музыка, идиотские шутки Банбана, тихое упрямство Набнаба и бесконечные пранки Джестера, от которых все только закатывали глаза. Фламбо был самым младшим, самым глупым, но они его терпели. Любили даже. «Птицу счастья вместо… неё вчетвером за хвост поймаем вместе», — прошептал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — «Жаль, не вернуть тот миг, когда парней своих я тупо бросил одних из-за какой-то там дамы». Он вспомнил, как ушёл с репетиции посреди самой важной части, он сказал: «Парни, в общем, тут такое дело... Я наверное отлучусь на денёк-другой. Порепетируйте пока без меня, окей? Постараюсь вернуться как можно скорее». Тогда Банбан кричал ему вслед: «Фламбо, ты серьёзно?!», как Набнаб молча смотрел в пол, сжав кулаки, а Джестер пытался пошутить, но его голос дрогнул. Фламбо тогда махнул рукой и убежал к Банбалине. Он думал, что любовь важнее. А теперь он стоял под дождём и понимал, что предал тех, кто был с ним всегда. — Подставил ребят, — выдохнул он, и ветер унёс его слова в темноту. Он побрёл дальше, не зная куда. Ноги сами привели его к дому, где они снимали квартиру для репетиций. Старое здание с облупившейся краской и ржавой дверью. Фламбо толкнул дверь плечом — она была не заперта — и вошёл в тёмный подъезд. Воняло сыростью и чем-то металлическим. Фламбо поморщился, но шагнул вперёд, наступая в лужу. Он не сразу понял, что вода в этой луже была красной. Сердце пропустило удар. — Что за… — начал он, но голос застрял в горле. Он поднял глаза. Весь подъезд был в крови. Стены, пол, даже потолок. Красные брызги, размазанные руки, следы борьбы. Фламбо отшатнулся, ударился спиной о дверь и медленно сполз по ней на пол. Его трясло. Он не верил своим глазам. «В крови весь двор, подъезд, двери!» — билось у него в голове. — Он попытался встать, но ноги не слушались. По полу тянулись тёмные разводы, и он понял, что это не просто вода. Это была кровь. Много крови. — Где… где они? — прошептал он, оглядываясь. И тут он увидел. В углу, у лестницы, лежали тела. Три фигуры, знакомые до боли. Красные волосы, разметавшиеся по мокрому полу — Банбан. Рядом, прижавшись друг к другу, Набнаб и Джестер. Их глаза были открыты, но смотрели в никуда. Фламбо подполз к ним на четвереньках, не чувствуя, как разбивает колени, как его одежда пропитывается кровью. — Нет, — прохрипел он. — Нет, нет, нет! Он схватил Банбана за плечи, встряхнул его. Голова безвольно мотнулась. — Ты не можешь… вы не можете! — закричал Фламбо, и голос его сорвался на вой. — Я же только что… я должен был быть с вами! Я предал вас! Это моя вина! Слёзы хлынули потоком. Он плакал так, как никогда в жизни. Первый и последний раз в своей жизни он плакал по-настоящему. Всё его существо содрогалось от рыданий. — Ведь любил до слёз, как в песне Серова, я вас, ребята, — прошептал он, вспоминая, как они вместе орали эту песню на репетиции, как Джестер всегда фальшивил, а Набнаб смеялся, прикрывая рот рукой. — За любовь всегда грядёт суровая расплата. Он сидел среди тел своих друзей, и горечь разъедала его изнутри. Он потерял всех. Фламбо медленно поднялся. Его руки тряслись, но в глазах зажглась холодная, тёмная решимость. Он зашёл в квартиру, рядом стоял шкаф в углу, который они использовали для хранения инструментов и всякого хлама, и распахнул дверцы. Внутри, среди старых проводов и разбитых микрофонов, лежала садовая лопата, которую Банбан принёс для какой-то дурацкой шутки — они хотели закопать пугало в лесу, чтобы напугать Набнаба. Фламбо схватил её. Деревянная ручка была шершавой, но он сжал её так крепко, что костяшки побелели. Он вышел из подъезда во двор, перенёс друзей. Дождь стих, но небо всё ещё было затянуто тучами. Земля была мягкой, влажной. Фламбо принялся копать. Яма. Он рыл, не чувствуя усталости, не обращая внимания на грязь, которая забивалась под ногти, на боль в мышцах. Он копал упрямо, с одержимостью, которая пугала бы его самого, если бы он мог видеть себя со стороны.

Роет, роет, роет яму.

Роет, роет, роет вторую.

Роет, роет он упрямо.

Он копал для каждого из них. Для Банбана, который всегда смеялся так заразительно, что даже самый мрачный день становился ярче. Для Набнаба, который оттаял благодаря Банбану и стал почти таким же шумным, но всё равно оставался тихим в душе. Для Джестера, который вечно пытался рассмешить всех, хотя никто не смеялся, но он не сдавался. Фламбо остановился на секунду, вытер лоб грязной рукой, и вдруг его лопата наткнулась на что-то твёрдое. Он опустился на колени, разгрёб землю руками около трупов и нащупал три маленькие металлические монетки. Он поднёс их к глазам. Три монетки, очень грязные, номиналом в один рубль. Он не знал, что они здесь делают, но почему-то его пальцы сжались вокруг них, и он зачем-то положил их в карман. Он отбросил лопату и сел на мокрую землю, глядя на две вырытые ямы. Третью он не доделал. Сил не было. Но ямы были уже почти готовы. Он знал, что сделает дальше. Он расспросит ворон — тех дам, что видят всё. Он найдёт того серого, где бы он ни прятался. Он нанесёт урон. «Где этот серый живёт? Потом найду его и нанесу урон. Сам чёрт не соберёт!» Фламбо встал, чувствуя, как по телу разливается ледяная решимость. Он направился обратно в подъезд, перешагнул через лужи крови и вошёл в квартиру, которую они снимали под студию. Он открыл старый шкаф, в котором они держали свои вещи, и его взгляд упал на чёрный ящик, который Набнаб всегда прятал от всех. Фламбо сорвал замок и открыл его. Внутри лежал автомат Калашникова и старый, заржавевший, но всё ещё острый топор. Набнаб всегда говорил, что это «на всякий случай», и Банбан смеялся над ним. Теперь Фламбо понял, что тот случай настал. Он взял АК в одну руку, топор — в другую. Стоял посреди комнаты, и его лицо, измазанное кровью и грязью, не выражало ничего, кроме пустоты. Он был готов. «В одной руке АК, в другой руке — топор. Чтоб расстрелять в упор и зарубить волка. Наверняка, таков мой последний обряд». Фламбо вышел на улицу. Небо начинало светлеть — приближался рассвет. Где-то вдалеке залаяла собака. Он знал, что он сделает. Он найдёт того серого. Он убьёт его. «Жаль, не вернуть тот миг. Последний обряд. Подставил ребят. Теперь копаю им ямы — последний обряд. Обряд». Слёзы всё ещё катились по его щекам, смешиваясь с грязью. Но в груди горел огонь, который не мог потушить даже дождь. Фламбо сделал первый шаг в сторону города, туда, где, как он знал, скрывался его враг. Он шёл не оглядываясь, оставляя за собой мокрые следы на асфальте. Он не вернётся. Не в этот раз. Он уже предал друзей. Теперь он отомстит за них. Даже если это будет его последний обряд.