Розы пахли кровью и любовью

Фонарный свет тянулся вдоль домов тягучей янтарной патокой, смешиваясь с гомоном голосов и приглушенным шумом вечерней суеты. Ярче всего было у первых этажей, где витрины магазинчиков горели приветливым, но словно обманчивым сиянием. Оттуда выходили и заходили люди, двери хлопали, и на удивление телеведущего здесь было даже шумнее, чем в его родном городе, который он оставил где-то там, за горизонтом. Но не всё здесь было так простодушно-ярко, как казалось на первый взгляд. Город прятал свои тайны. В тенях. В молчании узких переулков. В стенах, плотно оклеенных листовками. Лица. Пропавшие. Снимки, напечатанные на дешевой бумаге, смотрели на прохожих с немым укором или безразличием — кто их разберет. Глядя на них, Винсент понимал, что он здесь далеко не единственный хищник. И, возможно, далеко не самый опасный. Он прошел мимо одного такого дома, где объявлений наклеили особенно много, и невольно притормозил. Его взгляд скользнул по фотографиям, цепляясь за детали, которые случайный прохожий ни за что бы не различил: лица разных людей, разных возрастов, разного цвета кожи и волос. Объединяло их только одно — пустота в дате «найден». Кто-то исчез пару дней назад, и, возможно, родные еще надеялись увидеть его выходящим из-за угла. Кто-то пропал много месяцев назад, а чья-то улыбка на выцветшей бумаге ждала ответа уже несколько лет. И никто, судя по всему, так и не нашелся. Винсент стоял, чувствуя, как пот под одеждой начинает ощущаться особо липко. Если быть честным с самим собой, это напрягало. Возможно, даже пугало. Какое-то животное чувство шевельнулось где-то под ложечкой. Но одновременно с этим страх разжигал внутри азарт. Дальше по улице, там, где сумерки сгущались быстрее, располагался очередной бар. У его входа несколько человек курили, выпуская дым в ещё не успевший остыть воздух. Стоило двери распахнуться, и оттуда вырывался тягучий, томный джаз — саксофон стонал, рояль перебирал клавиши, и этот звук так и сочился манящей, чуть хмельной истомой, смешиваясь с шумом голосов, и с каждым мельчайшим изменением тона неба на более темный завлекал всё больше и больше прохожих. Винсент остановился перед входом. Дверь открывалась и закрывалась, открывалась и снова закрывалась, пропуская внутрь всё новых посетителей, и с каждым движением створки звуки, доносящиеся из нутра, становились всё громче, всё настойчивее, превращаясь в зов, на который невозможно было не откликнуться. Он посмотрел на дверь, потом поднял взгляд на вывеску над ней — «The Blue Moon Bar», — и буквы, сложенные из неоновых трубок, на миг окрасили его лицо в цвет синевы. Сделав пару уверенных шагов, он толкнул дверь и оказался внутри. Джаз, полумрак, табачный дым — всё это обволокло Винсента в ту же секунду, как он переступил порог, втягивая его в себя, заталкивая глубже в этот отдельный, отгороженный от всего мира мирок. Запах крепкого алкоголя и терпких парфюмов ударил в нос, смешиваясь с горьковатым ароматом дешевых сигарет. Люди сидели за столами, теснились у деревянной, отполированной до блеска барной стойки. Кто-то пил в одиночестве, уставившись в свой стакан, словно искал на дне ответы на вопросы. Кто-то, напротив, громко смеялся в чужой компании, наслаждаясь теплом чужого плеча. Особенно много народу скопилось у стойки, но не там, где разливали туман забвения. Все взгляды, все движения были прикованы к одному-единственному стулу. Девушек там стояло так много, что за их головами, плечами и возбужденным щебетанием невозможно было разобрать, что же происходит в самом центре этого водоворота. Винсент прищурился, и его разноцветные глаза — один зеленый, как осколок бутылки, другой голубой, как ледяная пустыня — сверкнули в полумраке острым, хищным любопытством. Кто же этот счастливчик, удостоенный такого внимания? Он двинулся вперед, медленно, но верно продавливаясь сквозь плотную толпу, и делал это с той умелой, отработанной грацией, когда знаешь, что масса расступится. — Простите, милые дамы… — его голос звучал мягко, вкрадчиво, он наклонял голову то вправо, то влево, одаряя каждую из девушек коротким, но таким многообещающим взглядом. — О, извините, пожалуйста… Да, я понимаю, он прекрасен, но, может пропустите? Он улыбался, раздвигая плечами невидимые преграды, и наконец, после череды извинений и комплиментов, которым невозможно было сопротивляться, протиснулся к самой стойке. Там, на высоком стуле с продавленным сиденьем, восседал мужчина со смуглой кожей. Элегантный костюм сидел на нем безупречно, стекла очков блестели в тусклом свете ламп, а в руке он держал стакан с виски, медленно покачивая янтарную жидкость. Тонкие усики над верхней губой подрагивали от улыбки, а темные кудри отбрасывали причудливые тени на лоб. — Ну что за очередь, дамы! — воскликнул Винсент раскатисто, почти по-театральному разводя руками. — Неужели один мужчина может затмить мой приход? Он эффектным, отточенным движением снял очки, демонстрируя всем свою гетерохромию без утайки, но почти сразу же надел обратно, желая вернуть четкость картинке, и уверенно, почти по-свойски, оперся локтем о стойку, вторгаясь в личное пространство незнакомца так, словно имел на это полное право. Мужчина тут же прервался на полуслове и медленно, с ленивой грацией кота, которого отвлекли от созерцания, обернулся к незнакомцу. Его карие глаза, темные и глубокие, как дно старого колодца, устремились на Винсента с выражением спокойной, выжидательной озадаченности. Он не спешил говорить. Сначала нужно было понять: кто это, почему он ведет себя так, будто купил весь этот бар вместе со стойкой, и, главное, каковы его цели. Девушки тоже уставились на Винсента. Кто-то — с внезапно вспыхнувшей искоркой любопытства в глазах, кто-то — с искренним непониманием, перебирая в памяти, где они могли видеть это лицо, а кто-то — с откровенным раздражением, ведь их только что отвлекли от разговора с этим интересным кареглазым мужчиной, при чем в самый интересный момент. Винсент, ничуть не смутившись всеобщего внимания, напротив — будто только этого и ждал — широко улыбнулся, демонстрируя ряд белых зубов. Он слегка наклонил голову к плечу, словно позировал для обложки журнала, давая зрителям возможность рассмотреть себя под лучшим углом. Материал его пиджака, попадая под свет тусклых барных ламп, переливался дорогим, текучим блеском. — Ох, простите мой внезапный приход, — произнес он с изящным, чуть ироничным поклоном, адресованным сразу всем. — Но когда я увидел такое скопление прекрасных дам, просто не смог пройти мимо. А теперь начинаю понимать, что вся эта красота собралась вокруг… — он сделал паузу, нарочито медленно, оценивающе, от макушки до локтя, оглядел мужчину, — …вот этого джентльмена. Он протянул руку для рукопожатия. Ладонь открытая, жест уверенный. Улыбка стала чуть уже, собралась, словно лезвие складного ножа, но в разноцветных глазах заиграл опасный, азартный огонек — тот самый, что загорается у хищника, почуявшего достойную дичь. — Винсент Уиттман, — представился он. — Телевидение, шоу-бизнес. Он чуть повел подбородком в сторону толпы вокруг них, затем перевел взгляд обратно на лицо собеседника. — А Вы, — его голос понизился до доверительного, почти интимного полушепота, — похоже, местная знаменитость. Мужчина перевел недоверчивый взгляд с лица неизвестного на протянутую им руку. Секунду, другую он медлил, изучая, взвешивая, словно прикидывал, стоит ли впускать этого яркого, шумного незнакомца в свое пространство. Но вскоре, движимый если не интересом, то хотя бы врожденной вежливостью, протянул свою руку — элегантную, с длинными, тонкими пальцами, которые могли бы стать предметом зависти для любого пианиста. Рукопожатие состоялось. — Можете звать меня Аластор, — произнес он, и голос его оказался неожиданным контрастом с внешней сдержанностью. Бархатистый, с той едва уловимой теплотой, что заставляет людей невольно придвигаться ближе к радиоприемнику. Словно ярко освещенный переулок в опасном районе. — Местный радиоведущий. Рукопожатие было крепким, но не давящим, с отточенной, почти дипломатичной вежливостью. Винсент сразу отметил это про себя: перед ним профессионал. Тот, кто знает цену и себе, и каждому жесту. Улыбка на его лице стала шире, когда он услышал этот голос — текучий, как патока, и такой же сладкий. «Идеально для радио» — пронеслось где-то в глубине сознания, и следом за этой мыслью, почти незаметно для самого себя, он почувствовал укол зависти. Такой дар не купишь, не натренируешь до конца — с ним нужно родиться. — О, радио! — воскликнул Винсент, прикладывая руку к груди с такой театральной пылкостью, будто его только что осенило великое откровение. — Какое удивительное совпадение! Я как раз думал, что этому чудесному, немного мрачноватому городу не хватает яркого, живого телевидения. Но теперь понимаю — здесь уже есть свой… — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — …голос. Его разноцветные глаза блеснули, едва он отпустил руку Аластора. Не тратя времени даром, Винсент жестом подозвал бармена — короткий, властный взмах, не терпящий возражений. — Виски. Лучшее, что у вас есть. Затем он повернулся обратно к Аластору, подавшись корпусом вперед и наклонившись чуть ближе, чем того требовали приличия при шапочном знакомстве. — Мне кажется, у нас с Вами найдется немало тем для беседы, — произнес он вполголоса, и в его интонации звучала уже не просто вежливость, а плохо скрываемый азарт. — Если, конечно, вы не против разделить компанию с конкурентом? Тон был игрив, почти дружелюбен, но в глубине гетерохромных глаз читался прямой, недвусмысленный вызов. Винсент прекрасно понимал: перед ним не просто коллега. Перед ним — потенциально опасный соперник. Человек, который уже захватил внимание этой аудитории, этой маленькой, уютной вселенной, которую Винсент только начал прощупывать. Но именно это, как ни странно, делало ситуацию по-настоящему захватывающей. Взгляд Аластора изменился. Он стал глубже, острее, словно лезвие, которым намеренно ведут медленно, смакуя каждое прикосновение, чтобы доставить больше боли. Улыбка на его лице — эта неизменная, вежливая — сделалась только шире, но в ней не было и следа тепла. Он наигранно рассмеялся — коротко, сухо. — Конкурентом? — переспросил он, и в голосе его зазвенел металл, прикрытый бархатом. — Уж извините, но я никак не могу ставить тех, кто выступает в этой дурящей разум коробочке с картинками, наравне с собой. Тем временем девушки, почувствовав неладное — ту самую невидимую, но осязаемую трещину, что возникает в воздухе перед грозой, — начали потихоньку расходиться. Кто-то разочарованно вздохнул, кто-то бросил последний, сожалеющий взгляд на Аластора, но каждая из них поняла: сейчас здесь происходит нечто, в чем посторонним не место. Винсент нагло, умело украл у них объект внимания, но платить за это придется ему самому. Лицо Винсента на миг превратилось в камень. Ни одна мышца не дрогнула, но улыбка — та самая, широкая, белозубая — едва заметно потускнела, словно лампочка, в которую ударили скачком напряжения. Удар пришелся точно в цель, и это было больно. Оскорбление, спрятанное в изящной форме, всегда ранит сильнее пощечины. Но он взял себя в руки. Мгновенно, как это умеют делать только люди, привыкшие жить под светом софитов. Нельзя показать слабость. Нельзя дать этому человеку с чудесным голосом и стальными глазами увидеть, как глубоко вошла его игла. Он сделал большой, почти неприличный по меркам приличного бара глоток виски, позволяя обжигающей жидкости прокатиться по горлу и заглушить вспышку раздражения. Поставил стакан на стойку с глухим стуком. — Вы правы, — ответил он, и голос его стал холоднее, чем лед в бокалах. — Мы работаем в совершенно разных сферах. Я снимаю телевизионные шоу для миллионов зрителей, — он сделал паузу, позволяя цифре повиснуть в воздухе, — а Вы… Вы разговариваете с микрофоном. Аластор не отвел взгляда. Напротив — в его карих глазах вспыхнуло что-то… темное. — Хах... — выдохнул он почти ласково. — В таком случае, Вы разговариваете с камерой. Да еще и кривляетесь перед ней. Разница, по-вашему, существенная? Он не повышал тона. Голос его оставался все таким же бархатистым, спокойным, текучим, но в нем появилась та пугающая, гипнотическая нотка, которая заставляет замереть и слушать, даже когда внутри все сжимается от нехорошего предчувствия. А этот взгляд — с каждым словом Винсента он становился все более угрожающим, все более жестоким. Эта фраза была уже слишком резкой. Винсент с глухим, тяжелым стуком поставил стакан на стойку — так, что янтарная жидкость едва не выплеснулась через край, — и чуть склонил голову ближе к собеседнику, и в этом движении вдруг проступило что-то змеиное, хищное. Его разноцветные глаза вспыхнули холодной, ледяной уверенностью. — Я даю людям развлечения, которыми они не могут насытиться, — произнес он, и голос его, лишившись всякой игривости, зазвучал жестко, чеканно. — Я развлекаю целые толпы, Аластор. Он произнес это имя медленно, растягивая гласные, вкладывая в каждый слог едва скрываемое презрение. — А Вы... — Винсент усмехнулся, уголок губ дернулся вверх, — Вы просто голос. Без лица. Аластор не отвел взгляда. В его карих глазах на миг мелькнуло что-то темное, почти торжествующее. — Но, как видите, — ответил он все тем же обманчиво-спокойным тоном, — люди любят меня. Люди знают мой голос. Даже сейчас, когда эти ваши телевизоры полезли в каждый дом, фанатов радио ничуть не убавилось. — Он сделал паузу, позволяя словам осесть, и добавил уже жестче, рубя с плеча: — И если Вам оно так не нравится, прошу удалиться так же быстро, как Вы появились. Незачем портить вечер себе и другим. Он отвернулся к бару, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Взял стакан и сделал два больших, жадных глотка, обжигая горло. Пальцы его побелели, сжимая стекло. Он был раздражен больше, чем готов был себе признать. Но лицо оставалось спокойным, почти расслабленным — маска, под которой уже пульсировала, набирала обороты лихорадочная работа. В голове, за этим бесстрастным выражением, уже мелькали картины. Быстрые, жестокие, полные той сладкой, изощренной мести, на которую способен только человек, чье самолюбие задели за живое. Лишние люди этому городу ни к чему. А лишним становился каждый неугодный плотоядному Нового Орлеана. Лицо Винсента сделалось холоднее льда, застыло той неподвижной, пугающей маской, за которой бурлила настоящая буря. Ему стоило огромного, почти непосильного усилия, чтобы не сорваться — не выплеснуть в лицо этому человеку с привлекательным голосом и явно стальными нервами все, что накипело за последние минуты, а может и виски бонусом. «Черт бы тебя побрал, Аластор», — пронеслось в голове злой, колючей молнией. Он тоже сделал большой, почти небрежный глоток виски — обжигающего, терпкого, — позволив алкоголю на миг заглушить пульсирующую в висках обиду. — Люди любят Вас, — усмехнулся он, и в усмешке этой уже не было и следа прежней театральной легкости. Только горечь, только жесткий, сжатый пружиной сарказм. — Потому что Вы говорите им то, что они хотят услышать. Я же показываю им то, чего они хотят увидеть. — Он наклонился вперед еще, сокращая расстояние, и в голосе его зазвенела та опасная, хищная нотка, что появляется у человека, который вот-вот нанесет удар. — Мы очень похожи, Аластор. Только я лучше Вас. Аластор даже не повернул головы. Он смотрел в свой стакан, водя кончиком пальца по его отполированному краю, вычерчивая невидимые круги. Жест этот был почти скучающим, почти ленивым, но в нем сквозило что-то неуловимо напряженное. — Мы так хорошо знакомы, — произнес он наконец, и голос его прозвучал тихо, почти равнодушно, — чтобы делать такие выводы? Он говорил кратко, отрывисто, каждым словом давая понять: диалог исчерпан. Аластор не был намерен продолжать этот бессмысленный, тягостный обмен любезностями, который только портил настроение и вел в никуда. К чему тратить нервы на человека, который появился неизвестно откуда и неизвестно зачем? Он медленно поднес стакан к губам, давая понять, что последнее слово осталось за ним, и в тишине, повисшей между ними, слышно было только, как где-то за стойкой бармен протирает бокалы, где-то там, за столиками разговаривают люди, да саксофон в углу выводил долгую, грустную ноту. Винсент медленно выдохнул — долгий, почти неслышный выдох, вместе с которым напряжение, сжимавшее плечи стальной пружиной, начало понемногу отпускать. Он понимал: зашел слишком далеко, слишком быстро обнажил когти. Эта игра, в которой он привык быть единственным хищником, вдруг оказалась сложнее, чем он предполагал. Он не понимал почему, но Аластор казался ему… не таким. Не как те конкуренты, которых Винсент одного за другим отправлял в могилу, ловко подставляя подножку, переманивая спонсоров или пуская в ход более грязные методы. Рядом с этим человеком с бархатным голосом и спокойными карими глазами, в которых чувствовалось нечто такое, что заставляло натренированные, отточенные годами инстинкты против воли включать режим повышенной готовности, почему-то ощущалась опасность. Не та, что пугает, а та, что заставляет быть осторожнее. Улыбка на его лице смягчилась, утратила хищный оскал и стала скорее заигрывающей, чем вызывающей. — Вы правы, — произнес он и слегка приподнял свой стакан, словно признавая поражение в этом раунде. — Мы только познакомились, а я уже делаю поспешные выводы. Признаю свою ошибку. Голос его стал теплее, почти искренним — насколько вообще может быть искренним человек, привыкший менять маски быстрее, чем рубашки. — Давайте начнем сначала? — предложил он, и в глазах его мелькнуло что-то почти мальчишеское, задорное. — Просто два медийных деятеля за бокалом виски в прекрасном городе. Без конкуренции, без сравнений. Аластор не ответил сразу. Он допил остатки янтарной жидкости, чувствуя, как она жжет горло, и коротким, привычным жестом подозвал бармена, заказав еще. В голове его, за этой внешней невозмутимостью, все крутились шестеренки. Он чувствовал: Винсент сейчас рядом с ним не просто так. Такие люди, как этот телевизионщик, не появляются случайно. Скорее всего, хочет свергнуть конкурента. Или использовать. Или приглядеться, прежде чем нанести удар. А даже если это не так — Аластор не поверит в эту чушь. В этом мире настоящие друзья, товарищи и союзники — редкость, и эту истину он выучил намертво, давно, еще до того, как его голос зазвучал из каждого радиоприемника в городе. — Попробовать можно, — сказал он наконец. Коротко. Сухо. Больше из вежливости, чем из желания. Или из некоторых интересов… И тут же поднес к губам свежий стакан, давая понять, что торжества не ждет. Винсент почувствовал это — то самое напряжение, что повисло в воздухе, как струна перед тем, как лопнуть. Но он решил не давать ей оборваться. Он решил действовать по своему привычному, многократно испытанному сценарию: очаровывать, смешить, завоевывать внимание. Глаза его снова заиграли тем самым «телевизионным» блеском, который делал его таким заметным в кадре, а голос стал чуть громче, чуть увереннее — будто он обращался не к одному человеку, а к целой аудитории, сидящей по ту сторону объектива. — Великолепно! — воскликнул он и звонко, с той нарочитой торжественностью, что бывает только в старых голливудских фильмах, чокнулся с новым стаканом Аластора. — Тогда позвольте мне проявить себя как гостю вашего прекрасного города. — Он слегка склонил голову к плечу, и в голосе его зазвучала мягкая, вкрадчивая нотка. — Какое место здесь Вы считаете… самым интересным? Ударение на последних словах он сделал едва заметное, почти незаметное, но достаточное, чтобы смысл проступил сквозь вежливую оболочку. И бровь приподнялась — всего на миллиметр, но этого было достаточно, чтобы намек стал прозрачным: его интересует не туристическая достопримечательность. — Город, безусловно, прекрасен, — ответил Аластор, и голос его вновь обрел ту самую бархатистую, текучую интонацию, которая так нравилась слушателям. — В нем Вы и без моей помощи найдете много всего, что Вас заинтересует. Но самое интересное и красивое место, как по мне… — он сделал паузу, поднося стакан к губам, и янтарный свет виски на миг отразился в глубине его карих глаз, — все же топи. Всегда предпочитал гулять на природе. Ловушка. Конечно. Свою судьбу Винсент уже выбрал. В тот самый миг, когда переступил порог этого бара, когда подошел к стойке, когда позволил своему любопытству пересилить осторожность. Теперь Аластору оставалось только заманить его чуть дальше, туда, где голоса не слышат, а лица пропадают и появляются только на стенах зданий. Он говорил будто бы искренне, даже с какой-то расслабленной, дружеской теплотой, словно забыл недавнюю перепалку, словно ее и не было вовсе. Естественно, это было не так. И месть ждала Винсента. Ждала там, в луизианских топях. Винсент прищурился. Разноцветные глаза его сузились, став вдруг похожими на кошачьи — внимательные, цепкие, чувствующие подвох. Где-то на задворках сознания, там, где пряталась интуиция, которую он привык игнорировать ради азарта, шевельнулось что-то тревожное. Но любопытство, помноженное на ту самую уверенность, что он всегда выходит сухим из воды, перевесило мгновенно. Он сделал глоток виски — неторопливый, смакующий, — а потом медленно, почти чувственно провел языком по губам, будто обдумывал каждое слово, прежде чем выпустить его на свободу. — Топи… — протянул он с явным, неподдельным интересом, и в голосе его зазвучала та самая нотка, с которой он обычно начинал охоту за новым материалом для своих шоу. — Знаете, а ведь Вы правы. Ничто так не раскрывает истинную природу места, как его дикие уголки. Он наклонился ближе, сократив расстояние до того самого, почти интимного, которое превращает разговор двоих в тайну, доступную только им. Голос его упал до доверительного, вкрадчивого шепота, и в этом шепоте слышалось уже не просто любопытство — азарт. — Но я бы предпочел исследовать их с опытным проводником, — произнес он, и уголки губ дрогнули в улыбке. — Не предложите свои услуги, мистер Аластор? Улыбка его стала вдруг обаятельно-виноватой — той самой, что так хорошо смотрелась в объективах телекамер. В ней читалось: «Да, я играю, но разве Вам не интересно?» За это недолгое, но насыщенное время общения с Винсентом Аластор успел его немного изучить. Привычки, жесты, то, как он держит стакан, как меняет интонацию, когда хочет произвести впечатление. Информация никогда не бывает лишней — особенно если о тебе ее тоже собирают, упаковывают в аккуратные папки и раскладывают по полочкам где-то в голове. Похвала, решил Аластор, должна прийтись телеведущему по вкусу. Лучшая приманка — та, что сделана из лести. — Должен признать, — произнес он, откидываясь на спинку стула с видом человека, который только что совершил неожиданное, но приятное открытие, — хороший ход. И очень смелый — не каждый осмелится просить меня о таком. Вы не местный. А у нас тут, — голос его стал чуть тише, — несколько лет как люди пропадают. Причем местные. Ни одного так и не нашли. Аластор говорил так, словно был озабочен, слегка напуган этими исчезновениями. Бровь чуть нахмурена, взгляд стал беспокойным, пальцы на мгновение замерли на стакане. Получилось убедительно. Он отпил немного виски, давая словам осесть, и продолжил, уже более деловым тоном: — К Вашему счастью, я не прочь в очередной раз прогуляться по этим чудесным местам. — Он ухмыльнулся, предвкушая встречу. — Однако я достаточно занятой человек. Так что стоит заранее определиться: когда и на какое время. Винсент едва заметно усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло маленькой, но такой сладкой победы. Он получил согласие. Аластор клюнул. Но где-то на периферии сознания мелькнула холодная, трезвая мысль: не слишком ли легко? Не слишком ли быстро он согласился вести незнакомца в глухие места, когда пропадают люди? Впрочем, у Винсента уже был готов план на случай, если бы Аластор отказался. Запасной вариант, как всегда. Но сейчас он был не нужен. — Вы занятой человек, — повторил Винсент, растягивая удовольствие. — Я прекрасно понимаю. — В разноцветных глазах его заплясали блики барных огней. — Но как насчет завтра? Предпочитаете раннее утро или вечер? — Вечером с девяти буду свободен, — ответил Аластор, и в голосе его прозвучала та спокойная, не терпящая возражений уверенность человека, который привык, чтобы его график уважают. Ухмылка на губах Винсента стала шире, когда он услышал ответ. Девять вечера. Отличный момент. Тот самый час, когда город накидывает на плечи сумерки, как тяжелую шинель, и все самое интересное, самое темное и манящее только начинается. Он сделал еще глоток виски, чувствуя, как азарт — тот самый, липкий, опасный — начинает разгораться в груди все сильнее, разгоняя по венам горячую, быструю кровь. — Отлично, — он слегка кивнул, и в этом кивке было что-то от приговоренного, который с радостью принимает свою участь. — Девять вечера. Какое место встречи предпочтете? Аластор оперся головой о руку, расслабленно, почти лениво, и в этом жесте вдруг проступило что-то непринужденное, почти домашнее. Он и сам не понял, в какой именно момент успел слегка расслабиться в компании этого мужчины — того самого, кого планировал вот-вот прикончить. Возможно, виной всему был виски. Или странная, неуместная легкость, с которой они перекидывались словами, словно старые знакомые, а не два хищника, замерших перед прыжком. — Я зайду за Вами, — произнес он, и голос его звучал уже без прежней стали, почти дружелюбно. — Дайте угадаю: «Magnolia»? На первый взгляд — просто джентльменский жест, вежливость, не более. Но Винсент, привыкший читать между строк, мгновенно распознал подтекст: нежелание раскрывать информацию о себе. Свое логово Аластор оставлял за кадром. Глаза Винсента сверкнули — два разномастных огонька, один зеленый, другой голубой, вспыхнули в полумраке бара. Этот загадочный радиоведущий тоже не спешил выкладывать все карты на стол. И это только разожгло интерес, сделав его острее, почти болезненным. — Какая наблюдательность, — пробормотал он, и в голосе его зазвучала та самая, чуть хрипловатая нотка, которой он обычно награждал особо удачных собеседников. Едва удержался от смеха — того самого, нервного, предвкушающего. — Да, «Magnolia». Я буду ждать. — Что ж… — Аластор бросил взгляд на настенные часы, тяжелые, с латунным маятником, что мерно отсчитывал секунды где-то за барной стойкой. Затем перевел глаза обратно на Винсента, и в этом взгляде мелькнуло что-то новое — то ли сожаление, то ли, напротив, облегчение. — Раз уж мы обо всем договорились, я, пожалуй, пойду. У меня еще есть дела на сегодня. Он вытащил из кармана пиджака купюру, не глядя положил перед барменом — с той небрежной, почти демонстративной щедростью, что свойственна людям, для которых деньги давно перестали быть предметом счета, — и поднялся со стула. Движения его были плавными, без единого лишнего жеста. — До встречи, Винсент Уиттман. Он произнес это имя четко, медленно, словно запоминал навсегда. Винсент лениво, даже несколько театрально приподнял свой бокал в прощальном жесте, провожая Аластора взглядом, в котором смешались азарт и жгучее, почти болезненное любопытство. Эта встреча обещала быть куда интереснее, чем он предполагал. Куда опаснее. И от этого слаще. — До скорого, мистер Аластор, — произнес он вслед, когда фигура радиоведущего уже направилась к выходу, разрезая табачный дым. Сделал последний, долгий глоток виски, ощущая, как тепло разливается по груди, согревая изнутри. — Надеюсь, наша прогулка окажется… познавательной для нас обоих. Когда дверь за Аластором закрылась, и последний отзвук его шагов растворился в уличном шуме, Винсент поднял палец, подзывая бармена. Еще один стакан. Виски, то же самое. Алкоголь уже приятно грел грудь, разливаясь мягким, обманчивым теплом, но вечер завтра обещал быть жарким. Слишком жарким, чтобы встречать его с холодной головой. Он улыбнулся своим мыслям.

***

Аластор на пороге обернулся — коротко, на мгновение, ровно настолько, чтобы в последний раз запечатлеть силуэт Винсента у стойки. Улыбнулся шире и шагнул в пропитанную городскими огнями ночь. Домой он шел быстрым, почти летящим шагом. Туфли мерно отстукивали по тротуару ритм, который задавали мысли — тяжелые, они роились в голове, не давая покоя. «И всё же…» — пронеслось где-то на задворках сознания, и Аластор поймал себя на том, что эта мысль звучит почти с сожалением. — «Винсент может оказаться… вполне неплохим человеком». Он усмехнулся этой наивности. И тут же, как и положено, разум взял верх над чувствами, отодвинул их в сторону и запер на ключ. «Но у него явно нечистые намерения», — продолжал он, сворачивая в знакомый переулок, где фонари светили тусклее, а тени становились гуще. — «Так что напасть нужно быстрее, чем нападут на меня. Как иначе.» «Как иначе». Он повторил эту фразу про себя еще раз, чтобы уж точно запомнить.

***

В баре тем временем Винсент все еще сидел за стойкой, разминая пальцами край пустого стакана. Стекло было гладким, прохладным, и это помогало сосредоточиться. Мысли его текли неторопливо, но каждая из них была остра, как лезвие. Завтрашняя встреча. Топи. Аластор. Он достал из внутреннего кармана пиджака ручку и небольшой блокнот в кожаном переплете — старый, потрепанный, исписанный нервным почерком. Перелистнул на чистую страницу. Ручка скользнула по бумаге, оставляя за собой четкие, уверенные строчки: «Топи. 9:00 pm. Взять нож и» Он задумался. Кончик ручки замер на секунду, повиснув над бумагой. Где-то в зале джазмен взял долгую, тягучую ноту, и в этой ноте было что-то тревожное, предчувственное. «аптечку.», — дописал он, выведя буквы чуть мельче, чем хотелось бы. — «На всякий случай». Винсент захлопнул блокнот с тихим, почти неслышным хлопком, сунул обратно во внутренний карман вместе с ручкой и усмехнулся — той самой ленивой, опасной усмешкой, которая так хорошо получалась у него перед камерой. — Ох уж этот радиоведущий… — пробормотал он, обращаясь то ли к бармену, то ли к своему отражению в стакане. — Интересно, что он сейчас делает? Он представил Аластора, идущего спокойным мерным шагом по темным пустынным улицам, того, кто явно уже обдумывал какой-то план на завтра. Винсент поднес к губам новый стакан, сделал глоток и почувствовал, как по позвоночнику пробежала знакомая, почти физическая дрожь. Это было предвкушение. Чистое, острое, как нож, который всегда был при нем. Даже забавно. Каждый из них осознавал, что его спутник может быть опасен. Каждый был уверен, что именно он — охотник, а другой — лишь добыча, которая еще не знает, в какую ловушку ступила. Они смотрели друг на друга, и ни один не видел всей картины целиком. Они недостаточно знали друг друга. Пока что.