Розы пахли кровью и любовью

Весь день — натянутая струна. Мысли об этой встрече, точно назойливые мухи в летний зной, кружили в голове Аластора, заставляя его вновь и вновь перебирать доводы, сомневаться, а затем с ледяной, почти осязаемой уверенностью утверждаться в одном: план был верен. Единственно верен. И вот — девять. Ровно. Час, когда дневная духота Нового Орлеана сменяется влажной, липкой ночью. Аластор застыл у входа в гостиницу, превратившись в неподвижный силуэт на фоне горящей неоновой вывески, которая бросала на его смуглое лицо тревожные красные отсветы, словно предвещая пожар. Улыбка на его губах была неподвижна. Вежлива. Мертва. Тяжёлый день съёмок выжал Винсента досуха, но стоило стеклянным дверям отвориться, выпуская его в липкий плен вечера, как усталость отступила, смытая волной острого, щекочущего нервы предвкушения. Взгляд — цепкий, несмотря на линзы очков, — мгновенно выхватил фигуру у входа. Худощавую. Слишком неподвижную. Улыбка Винсента, та самая, что заставляла зрителей верить каждому его слову, тронула уголки губ, и по телу, укрытому безупречным костюмом с широкими подплечниками, пробежала знакомая дрожь — трепет охотника, почуявшего дичь… Или трепет жертвы, увидевшей блеск лезвия. В эту минуту он и сам не смог бы определить точно. — Добрый вечер, — голос Винсента прозвучал мягко, почти интимно, когда он приблизился на расстояние вытянутой руки. — Я вижу, мы оба пунктуальны. Аластор чуть склонил голову набок, и красный свет вывески скользнул по стёклам его очков, на миг скрыв выражение глаз. Голос его, тот самый, что плыл над городом из тысяч радиоприёмников, окутывая слушателей ощущением покоя и власти, сейчас был сух и элегантен. — Добрый вечер, Винсент. Рад, что Вы уважаете моё время. Они двинулись. Неспешно. Два джентльмена на вечерней прогулке. Улица за их спинами взрывалась фальшивой, крикливой жизнью: зажигались огни джазовых клубов на Бурбон-стрит, где труба выводила хриплую, надрывную мелодию; гул толпы смешивался с клаксонами редких автомобилей; вывески «Liquor» и «Girls! Girls! Girls!» подмигивали разбитыми лампочками. Но звуки города словно утопали в вате, отсечённые невидимой стеной напряжения, что повисло между ними. С каждым шагом музыка становилась тише, а фонари — реже. Свет сменялся зыбкой, пульсирующей тьмой. Они свернули с мостовой на старую, разбитую дорогу, ведущую прочь от людских глаз. Впереди, там, где обрывался последний тусклый луч уличного фонаря, начиналось оно. Болото. Дышало гнилью и сыростью. Ждало. И Винсент, поправив пиджак, под которым уютно покоилась тяжесть ножа, шагнул в эту черноту первым, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то у самого горла, а воздух становится гуще, плотнее. Скрип цикад — оглушительный, как сирена. Они углублялись в безмолвие, где город остался лишь бледной полосой зарева за спиной, а впереди разверзлась пасть иного мира — старого, первобытного, дышащего гнилью и тайной. Дорога превратилась в узкую тропу, выстланную битым ракушечником и скользкими корнями, что тянулись из земли, словно вены мертвеца. По сторонам вставал лес — не тот, что ласкает взор днём, а ночной, беспокойный, полный шорохов и притаившегося дыхания. Кипарисы тянули к небу свои костлявые, мшистые руки, а с их ветвей, точно пряди седых волос утопленниц, свисал серебристый мох, колышущийся от неощутимого ветра. Где-то в глубине чащи ухала сова, и звук этот, низкий и протяжный, эхом отдавался под сводами листвы, пробирая до мурашек. Запах стоячей воды, тины и сладковатого тлена становился всё гуще, въедался в ноздри. Винсент шёл рядом, не отставая ни на шаг, и взгляд его глаз, мерцающих в темноте разными оттенками — изумрудным и льдисто-голубым, — неотрывно скользил по лицу спутника, ловя каждое мимолётное движение теней. В груди нарастало странное, почти лихорадочное возбуждение — предвкушение того самого мига, ради которого и была затеяна эта прогулка. Нервы звенели. Пальцы сами собой, инстинктивно, нырнули за борт пиджака, скользнули по прохладной рубашке к внутреннему карману, нащупывая твёрдую рукоять ножа. Металл привычно холодил кожу. — Такой живописный путь к месту смер-… — слова сорвались с губ быстрее, чем он успел подумать, вылетели сладострастным шёпотом. Винсент осёкся. Воздух застрял в горле. Он резко дёрнул головой, будто отгоняя назойливую муху, и зашёлся фальшивым, лающим кашлем. — То есть... к месту прогулки. Простите. Видимо, съёмки сегодня меня вымотали. Стук сердца. Громкий. Глухой. В висках зашумело. Аластор замер на полушаге. Удивлённый взгляд сквозь круглые стёкла очков вонзился в Уиттмана, словно остриё гарпуна. В этом взгляде не было испуга — только холодный расчёт, в долю секунды перебравший варианты. Понял? Неужели этот напыщенный индюк с телеэкранов, догадался? Или… намерения его лежали куда глубже, в той же плоскости, что и его собственные? Свергнуть. Устранить. Но так? Неожиданно. Смех Аластора прозвучал сухо, как треск ветки под ногой в мёртвом лесу. Улыбка стала шире, обнажив ровный ряд зубов. — К месту смерти, значит? Вам следует куда лучше работать над своей речью, друг мой. Такие оговорки… непростительны в Вашей профессии. Винсента будто ударили под дых. Тело мгновенно одеревенело под дорогой тканью костюма, плечи свело напряжением. Он уловил этот подтекст — не просто замечание, а встречный выпад. Проговорился. Проклятая усталость. Но маска, пусть и треснувшая, держалась. Он лишь устало, по-актёрски взмахнул рукой. — Временами усталость может быть слишком жестокой мучительницей… — голос его звучал утомлённо, почти искренне, и в этом и была его гениальная ложь. — Я правда не имел такого в виду. — Ох, ничего. Вас можно понять. Тишина снова сомкнулась, но теперь она была иной — плотной, звенящей от скрытой угрозы. Они шли дальше, в самое сердце болот, где земля под ногами становилась мягче, податливей, будто готовая в любой момент поглотить неосторожного путника. Воздух здесь уже не просто пах гнилью — он был ею пропитан, густой, влажный, почти недвижимый. Цикады зашлись в истеричном, надрывном вое. Аластор больше не смотрел на тропу. Его взгляд, цепкий и немигающий приклеился к фигуре Винсента, ловя каждый жест, каждый поворот головы. И когда тот вновь, слишком явно, слишком нервно дёрнул руку к внутреннему карману пиджака, пальцы Аластора сами собой скользнули в собственный карман брюк. Там, в прохладной темноте подкладки, ждал металл. Холодный. Острый. Верный друг. Пальцы сжали рукоять. Винсент мысленно процедил сквозь зубы грязное, длинное ругательство. Понял. Не просто догадался — принял меры. Рука в кармане. Зеркальное отражение его собственного жеста. Теперь не выйдет ударить просто, легко, в тот миг, когда жертва засмотрится на лунную дорожку на чёрной воде. Нож должен был войти под рёбра быстро и бесшумно. А теперь… Теперь это танец. И от этой мысли, вопреки всему, в груди Винсента разлилось тёмное, азартное тепло. Так даже интереснее. Лес расступился, впуская их в самое нутро топей. Темнота здесь была уже не просто отсутствием света — она стала осязаемой субстанцией, густой, как патока, и липкой, как паутина, в которой бились и задыхались редкие лунные лучи. Серебристый свет, пробиваясь сквозь сплетённые в арки ветви кипарисов, падал неровными пятнами на мокрую, чавкающую под ногами землю. Шаги не издавали привычного шороха. Трава здесь не шелестела — она была слишком пропитана водой, слишком тяжела и мертва; она лишь мягко, с отвратительной покорностью проседала под подошвами, издавая влажный звук, будто само болото пробовало их на вкус, прежде чем принять в свои объятия навсегда. Луна висела низко, огромная и равнодушная, словно гнилой глаз дохлой рыбы, и её мертвенный свет, проходя через лиственный полог, резал тьму на острые, причудливые осколки. Один такой осколок упал прямо на лицо Аластора, выхватив из мрака хищный профиль, тонкую линию усов над вечной улыбкой и главное — глаза. Карие, почти чёрные в этом освещении, настороженные. В них не было страха. Был только холодный, цепкий интерес естествоиспытателя, впервые встретившего неведомый, но, несомненно, опасный вид. Гиена. Вот кем он был сейчас. Не изящный хищник вроде пантеры, не царственный лев. Гиена — падальщик, умеющий ждать, хитрый и терпеливый, чья улыбка не сулит ничего, кроме смерти. Он привык загонять жертву в топи усталости и страха, привык к тому, что добыча блеет и спотыкается, прежде чем упасть в грязь и захлебнуться собственным ужасом. Но эта жертва… эта жертва не блеяла. У этой жертвы, похоже, тоже были когти. И шла она не спотыкаясь, а ровно, пружинисто, держа руку у сердца — или у спрятанного под ним лезвия. Медоед. Винсент двигался сквозь эту гнилую, враждебную чащу с той необъяснимой, тупой, всесокрушающей уверенностью, что присуща лишь этому зверю. Не самый крупный, не самый быстрый, но лишённый инстинкта самосохранения настолько, что способен броситься на льва и обратить его в бегство одной лишь безрассудной яростью, приправленной нарциссической верой в свою неуязвимость. Ему было плевать на болото, на луну, на тени. Всё его внимание — немигающий взгляд глаз, в которых свет луны преломлялся странно и тревожно, — было приковано к одной-единственной точке: к карману брюк Аластора. Рука скрыта. Ткань топорщится? Что там? Холодная сталь или просто сжатый кулак? Тишина стояла такая, что, казалось, можно было услышать, как движется сок внутри мшистых стволов. Гнетущая. Лишь далёкое, монотонное кваканье лягушек. Винсент сглотнул, чувствуя, как по виску скатывается капля пота. Болото вдруг раздалось вширь, распахнулось. Они вышли к небольшой заводи — почти идеально круглой, будто нарисованной циркулем самого дьявола. Вода здесь была до жути неподвижна, тяжела, как ртуть, и в её зеркальной глади, точно в огромном тёмном опале, отражалась луна и россыпь мелких, колючих звёзд ночи. По краям заводи застыли древние кипарисы, чьи узловатые, покрытые мхом колени выступали из чёрной воды, создавая иллюзию, будто само кладбище утопленников поднялось на поверхность, чтобы лицезреть происходящее. Воздух звенел от хора древесных лягушек и цикад, но звон этот был не радостным, а тревожным, похожим на натянутую до предела струну скрипки, что вот-вот лопнет и полоснёт по нервам. Было в этом месте что-то языческое, древнее, пугающе прекрасное — идеальный алтарь, где не приносили цветы, но проливали кровь. Аластор замер. Нога, обутая в начищенный до блеска ботинок, утонула в мягком мху, и он остановился, глядя на эту первозданную, равнодушную красоту. Рука в кармане сжала рукоять ножа так, что побелели костяшки пальцев. Больше никаких сомнений. Готов. Или он, или его. — Чудесное местечко, не так ли? — голос Аластора прозвучал мягко, почти мечтательно, и улыбка его стала шире, обнажая клыки. В этом сиянии луны, с бледным светом на смуглом лице, он походил на гиену, что замерла над еще дышащей добычей, наслаждаясь моментом перед тем, как вонзить клыки в брюхо. Сердце Винсента дало резкий, болезненный толчок под рёбрами и понеслось вскачь, гулко отдаваясь в ушах. Стоп. Разворот. Взгляд. Каждое движение Аластора отпечатывалось в его мозгу, как на киноплёнке, прокручиваемой с бешеной скоростью. Медоед внутри оскалился, напряг свои невидимые, стальные мышцы, игнорируя липкий страх. Рука в кармане сомкнулась на рукояти ножа мёртвой хваткой — той самой, что не раз загоняла лезвие в спины слишком успешных продюсеров и слишком болтливых ассистентов. Готов. Более, чем готов. Он посмотрел на Аластора — прямо в эти карие, внимательные, садистски-весёлые глаза, пытаясь под толщей воды вежливости и улыбок разглядеть дно, найти страх, найти хоть что-то человеческое. Не нашёл. Только хищный интерес и голод. — Великолепное, — ответил он, и голос, к его собственному удивлению, вышел почти спокойным, лишь на самом дне его дрожал едва уловимый, низкий рокот — рык зверя. Аластор развернулся полностью, становясь лицом к лицу. Взгляд его скользнул с глаз Винсента вниз, на напряжённый бугор ткани над его карманом, и ухмылка стала откровенной, зубастой. Зачем играть? Зрителей нет. Камеры выключены. Только луна, звёзды и эти жадные, мёртвые воды, что смотрят на них тысячами глаз утопленников. Оба всё поняли. Маски обнажали под гладкой человеческой кожей нечто совсем иное — безжалостное, лишённое морали существо, для которого чужая жизнь была лишь ступенью к обожанию толпы или пищей для утоления вечного, ненасытного голода. Винсент медленно, словно фокусник, достающий кролика из шляпы, вытащил руку из кармана, демонстрируя хищный блеск стали в лунном свете. Нож. Лезвие коротко сверкнуло зеленью и голубизной, отразившись в его глазах, и на миг показалось, что сам дьявол глядит на Аластора этими разными, но одинаково безумными омутами. — Кажется, мы оба слишком хорошие актёры для этой сцены, — произнёс Винсент, и лёгкая усмешка тронула его губы — та самая, от которой зрители млели перед экранами, но здесь, в сердце топи, она выглядела пугающе неуместной. — Пришло время перестать притворяться. Он сделал шаг назад — не от страха, а чтобы дать себе пространство для прыжка. Ноги чуть согнулись, левая рука вышла вперёд для баланса, правая с ножом прижалась к бедру, готовая рвануться вверх, к горлу. Стойка зверя, загнанного в угол, но всё ещё полного тупой, безрассудной ярости. Медоед оскалился, сохраняя на морде эту странную, почти дружелюбную, светскую улыбку. Цикады умолкли. Аластор вынул руку из кармана. Движение это было плавным, почти ленивым, как у сытого хищника, решившего размяться перед броском. Но когда пальцы явили миру оружие, воздух вокруг будто стал холоднее. Нож боуи — хищный, с широким, зловеще изогнутым лезвием, созданным не для украшения витрины, а для того, чтобы вспарывать плоть до самой кости, — лёг в его ладонь, словно продолжение руки. А затем Аластор прокрутил его. Один оборот. Второй. Сталь поймала лунный свет, пустив по чёрной воде заводи дрожащую серебряную рябь, и с тихим звуком рукоять вернулась в хват. Игра? Запугивание? В этом жесте, таком отточенном и небрежном одновременно, читался целый роман, написанный кровью. Опыт. Немаленький. Гиена не впервые пускала в ход зубы; она знала, как обращаться с падалью, умела превращать живую плоть в падаль с пугающей эффективностью. В стойку Аластор не встал. Он остался стоять почти расслабленно, нож в опущенной руке, улыбка на лице — шире, чем прежде. Сбить с толку. Усыпить бдительность мнимой открытостью. Ударить тогда, когда медоед решит, что гиена замешкалась. Всё вдруг встало на свои места: исчезновения, голоса, навсегда умолкшие в топях. Вот он. Хозяин этих вод. — Должен признать, я даже удивлён, — произнёс Аластор, и в голосе его, обволакивающим и мягком, прозвучало уважение. Взгляд его был прикован к ножу в руке Винсента — не со страхом, с интересом. Винсент прищурился. Зрачки его сузились, превратившись в две острые иглы, вонзившиеся в противника. Он оценил ловкость. Оценил хват. Оценил то, с какой любовью пальцы Аластора обнимают рукоять боуи. Медоед внутри напрягся, принюхиваясь к запаху чужой стали и чужого пота. Ещё шаг назад. Пространство для манёвра. Адреналин грохотал в висках, словно там работал паровой молот, и каждый удар сердца отдавался дрожью в руке, сжимающей нож. — А я, должен признаться, не удивлён, — выдохнул Винсент, и голос его прозвучал низко, почти интимно, с той самой интонацией, которой он признавался в любви миллионам зрителей, глядя в объектив камеры. Он чуть наклонил голову набок — жест, от которого его поклонницы падали в обморок, но здесь, в этом доисторическом храме из мха и воды, он выглядел жутковато. — Ведь именно такие люди, как мы с Вами, обычно оказываются самыми… интересными. Его собственный нож медленно поднялся, поймав лунный блик на самом кончике лезвия. Демонстрация. Не угроза — пока что лишь заявление о равенстве. Два существа, сбросивших человеческую кожу, стояли друг против друга над чёрной, бездонной водой, и в глазах у обоих плясало одно и то же древнее, безумное пламя. Только гиена улыбалась, предвкушая трапезу, предвкушая месть, а медоед скалился, готовый рвать глотку, даже если сам будет растерзан в клочья. Ветер умер. Болото затаило дыхание. Где-то в глубине леса хрипло, насмешливо закричала ночная птица, будто отсчитывая последние секунды до того, как это святилище тишины захлебнётся в звоне стали. Ухмылка Аластора дрогнула, поползла вширь, разрывая лицо пополам и обнажая оскал зверя. Гиена чуяла кровь ещё до того, как та пролилась. Чуяла страх, замаскированный под браваду. Сердце в его груди билось громко, размеренно. Он стоял в той же расслабленной, почти издевательски открытой позе — ни намёка на атаку, ни единого предупреждающего движения. Винсент смотрел. Ждал нападения. Мышцы ныли от напряжения. Он уже хотел напасть. И вдруг. Шаг, шаг, замах. Сталь рассекла воздух с тихим свистом — звук, который слышишь за миг до того, как мир становится красным. Винсент дёрнулся. Тело сработало быстрее мысли, инстинкты швырнули его в сторону. Лезвие боуи, широкое и жадное, не встретило пустоту. Оно вошло в плечо — правое, то самое, что держало нож, — с мерзким влажным звуком и хрустом ткани. Боль пришла не сразу. Сперва — холод. Потом — жар. А затем вспышка, ослепительная и тошнотворная, прокатилась от ключицы до кончиков пальцев, заставляя руку разжаться. Нож выскользнул. Упал в траву с глухим стуком. — Твою ж мать! Голос сорвался. Не актёрский, не поставленный — хриплый, животный вопль раненого зверя. Кровавое пятно на дорогой ткани пиджака расползалось быстро, жадно, превращая безупречный костюм в улику, в свидетельство провала. Винсент отшатнулся, прижимая левую ладонь к ране, чувствуя, как горячая, липкая влага просачивается сквозь пальцы. Паника. В груди. В глотке. В голове. «С-С-СУКА! ОБЫЧНО ВСЁ БЫЛО НЕ ТАК! МЕНЯ НЕ РАНИЛИ! ВСЁ БЫЛО ПРОЩЕ! Я — СРАНАЯ ЗВЕЗДА! Я ЗДЕСЬ ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!» Голос в голове орал, срываясь на визг, пока сам Винсент пятился, глядя на Аластора своими разными, расширенными от ужаса и ярости глазами. Аластор смотрел на это. И смеялся. Удовлетворённо. Он двинулся вперёд. Медленно. Неторопливо. Так гиена приближается к антилопе, чьё сухожилие уже перерезано, чьи ноги уже подкашиваются, но которая ещё дышит, ещё хрипит, ещё верит. По пути носок его ботинка коснулся потерянного ножа Винсента. Пинок. Лёгкий, почти брезгливый. Сталь исчезла в высокой, мокрой траве, поглощённая болотом, словно её никогда и не было. Аластор поднёс лезвие ножа к лицу. Лунный свет скользнул по стали, окрашенной алым. Тёплый, розовый язык медленно, чувственно прошёлся по острию, собирая чужую кровь. Глаза Аластора прикрылись на миг от наслаждения. Вкус. Сладкий. Металлический. Живой. — Слишком просто, — выдохнул он, и голос его был полон разочарования, смешанного с глубоким, садистским удовлетворением. Кровь сочилась. Тёплая. Густая. Она стекала по пальцам, по запястью, капала в мокрую траву, и каждый удар сердца выталкивал новую алую каплю, точно болото пило её, требуя плату за вход. Но взгляд Винсента не дрогнул. Паника, что визжала в его голове мгновение назад, вдруг захлебнулась, ушла на дно, а на поверхность всплыло нечто иное — горячее, пьянящее. Ярость. Азарт. Почти восторг. Так бывает, когда сцена выходит из-под контроля, когда суфлёр молчит, а партнёр импровизирует с ножом у твоего горла. Вот оно. Настоящее. Опасное. Живое. — О, милый, — прошипел он, и в этом шипении не было страха. Только злоба медоеда, которому разодрали шкуру и который теперь, истекая кровью, шёл в свой последний, самоубийственный бросок. Рывок. Левая рука взметнулась, пальцы мёртвой хваткой вцепились в шёлк галстука Аластора. Дёрнула вниз. Резко. Грубо. Лицо гиены оказалось в каких-то дюймах от его собственного. Два хищника, дышащие друг другу в рот ядом и ненавистью. А затем колено Винсента пошло вверх, вкладывая в удар всю массу тела, всю боль раненого плеча, всю ярость уязвлённого нарцисса. Удар пришёлся в живот. Глухо. Аластор согнулся пополам. Воздух вырвался из лёгких беззвучным, мучительным хрипом. Рука инстинктивно прижалась к животу, но ни стона, ни крика — только стальные зубы, сжатые до скрежета, и два карих глаза, полыхнувшие гневом, устремились снизу вверх, вонзаясь в омуты противника. Пальцы на рукояти боуи сжались крепче. Сейчас. Ещё секунда. Он выпрямится и вспорет этому наглому медоеду брюхо от паха до грудины, выпустит его кишки в эту чёрную, жадную воду, заставит смотреть, как они тонут, как... Вой. Лай. Звук пришёл из темноты — далёкий, но стремительно приближающийся. Собаки. Охотничьи. Гончие. Их лай был не злобным, не истеричным — он был сосредоточенным, почти радостным. Они шли по следу. Они нашли добычу. Пахло кровью. В темноте леса, да ещё и в этом проклятом лабиринте из кипарисов и мха, глаз не различит человека от дикого зверя. Да и незачем. Для этих псов, выведенных поколениями болотных охотников, разницы не существовало. Запах страха и крови был универсален. Они бежали. Лапы били по мокрой земле, разбрызгивая грязь. Языки вывалились из пастей. Глаза горели. Старый охотник где-то позади покрикивал, подгоняя свору, но голос его тонул в какофонии лая. Собаки стали ближе. Громче. Страшнее. В них было то, чего не было ни в Аласторе, ни в Винсенте. Не жестокость, не расчёт, не голод. Простая, честная, неподкупная верность своему делу. Они не убивали ради удовольствия, не манипулировали, не улыбались, пряча нож за спиной. Они были хищниками, но хищниками без греха. И именно это делало их присутствие здесь, в этом царстве гнили и притворства, почти священным. Судом. Карой. Собаки человечнее людей — они хотя бы не лгут о том, кто они есть. Тяжело дыша, Аластор разогнулся. Взгляд его заметался — в темноту, откуда нёсся лай, потом на Винсента, чья рука всё ещё сжимала его галстук, потом снова в темноту. И снова на Винсента. Карие глаза, всегда такие уверенные, такие насмешливые, впервые за эту ночь дрогнули. Расширились. В них промелькнуло понимание, холодное и отрезвляющее, как лезвие у горла. Хищников было не два. Хищников не было вовсе. Было лишь две жертвы. В голове Винсента пронеслась целая череда отборных, грязных, многоэтажных ругательств — те, которые сейчас были единственным уместным комментарием к происходящему. Он резко обернулся, вглядываясь в чернильную тьму леса, откуда доносился нарастающий, захлёбывающийся лай. Ох, чёрта с два. Чёрта с два они оба доживут до утра, если останутся здесь, истекая кровью и ненавистью. Рука, державшая галстук, разжалась. Другая, окровавленная, тут же схватила Аластора за руку — крепко, грубо, без тени прежней вражды. Только инстинкт. Только желание выжить. — Бежим... Голос сорванный. Хриплый. Приказ. Аластор опустил взгляд. Чужая ладонь в его. Пальцы Винсента — горячие, липкие от крови, чужие — сжимали его руку с той бесцеремонной, животной хваткой, от которой у Аластора обычно сводило скулы и поднималась волна брезгливого, почти осязаемого отвращения. Нарушение границ. Прикосновение. Он ненавидел это. Ненавидел каждой клеточкой своего тела. Хотелось вырвать руку. Ударить. Убить. Но лай резал слух, приближался, становился громче, и инстинкт самосохранения приказал смириться. Пальцы Аластора дрогнули. И сжались в ответ. Крепко. До хруста. Нож исчез в чехле, спрятанном в кармане брюк. А затем Ал рванул с места, увлекая Винсента за собой, прочь от чёрной заводи, прочь от лунного света, в спасительную пасть чащи. Странный союз. Противоестественный. Два хищника, что мгновение назад готовы были рвать друг другу глотки, теперь бежали бок о бок, как гиена и медоед, застигнутые лесным пожаром, забывают о вражде и несутся прочь, плечом к плечу, потому что огонь не разбирает, кто из них более жесток, а кто — более безрассуден. Огонь просто жрёт. Винсент плевал на боль. Зубы сжаты до скрежета, в висках стучит адреналин, плечо горит, будто в рану насыпали раскалённых углей. Но он бежал. Воздух врывался в лёгкие рывками, тяжёлый, влажный, пропитанный запахом тины и собственной крови. Сердце колотилось где-то у горла, глаза нервно сверкали в темноте — два безумных огонька, отражающих свет далёкой луны. Он не отпускал руки Аластора. Наоборот. Сжимал всё сильнее, до побелевших костяшек, будто эта хватка была единственной нитью, связывающей его с жизнью. Так и было. Аластор знал дорогу. Знал эти топи, эти корни, эти тропы, проложенные не людьми, а зверьём и временем. Он перепрыгивал через узловатые выступы кипарисов, нырял под низкие ветви, уворачивался от колючих плетей ежевики, и делал это с ловкостью, удивительной для человека, чья жизнь проходила в душных студиях, а не на болотах. Но лёгкие горели. Ноги наливались свинцом. Он не был спортсменом. Он был убийцей, а не бегуном. Воздуха не хватало. Каждый вдох — как глоток битого стекла. Но сдаться? Нет. Ни за что. Только не так. Только не этим псам. Собаки были быстрее. Их лай звучал уже не вдалеке — он рвал воздух за спиной, хриплый, захлёбывающийся, радостный. Они чуяли кровь. Они видели добычу. Гончие неслись сквозь чащу, как призраки, как сама смерть на четырёх лапах, а старый охотник с ружьём наперевес маячил где-то позади. Винсент чувствовал дрожь. Не только свою. Рука Аластора, сжимавшая его ладонь, дрожала от нехватки воздуха, от близости провала. Медоед стиснул зубы крепче, чувствуя, как кровь продолжает сочиться, липкая и горячая, пропитывая рукав, обнимая чужую руку. — Чёрт… — выдохнул он сквозь сбитое, хриплое дыхание. — Ал… если… у тебя… есть план… сейчас бы… самое время… Он оглянулся. Всего на миг. Псы были уже близко. Их силуэты метались меж деревьев. Глаза горели. Охотник вдали. Ружьё. Аластор молчал. Говорить — значит тратить воздух. Тратить воздух — значит упасть. Он резко, почти отчаянно, рванул вправо, увлекая Винсента в густые, хлещущие по лицу кусты. Ветки царапали щёки, цеплялись за очки, рвали дорогую ткань. А затем кусты расступились. И перед ними, в бледном свете луны, проступил силуэт. Домик? Хижина? Разваливающийся сарай, вросшийся в болотную землю, словно гнилой зуб в челюсть мертвеца? Стены покосились, крыша просела, но дверь стояла на месте. Аластор остановился перед ней, хватая ртом воздух. Рука, дрожащая, мокрая от пота и чужой крови, нырнула в карман. Звякнул ключ. Паника в его глазах — впервые за всю ночь настоящая, животная, липкая — плескалась так близко к поверхности, что, казалось, вот-вот прорвёт вечную улыбку. Дверь отворилась с мерзким, протяжным скрипом. Аластор грубо втащил Винсента внутрь, в кромешную, густую, как дёготь, тьму, и захлопнул дверь. Замок щёлкнул. Лай снаружи взорвался яростью, царапаньем, воем. Но они были внутри. Тьма. Плотная. Осязаемая. И запах. Тяжёлый. Удушливый. Сладковатая гниль разложения, смешанная с острым, железистым духом старой крови и ещё чем-то тошнотворным, от чего желудок подступал к горлу…