Ведьмак и его ведущий

Сцена: Наказание в пустом зале После того как Илья Ларионов прилюдно оттолкнул Веру, Семён жестом поманил Марата вглубь коридора, где не было камер. Ведущий шел за ним с гордой улыбкой, ожидая похвалы за свою находчивость с Шептуном Но как только дверь за ними захлопнулась, улыбка Марата погасла. Семён резко обернулся, и воздух в комнате словно превратился в свинец. — Ты решил, что стал мастером, Марат? — голос Семёна был тихим, но от него по коже бежали мурашки. — Кто позволил тебе призывать Шептуна? Кто дал тебе право прикасаться к силам, которые ты не можешь даже осознать, не то что контролировать? Марат попятился, его напускная уверенность осыпалась, как сухая штукатурка. — Семён, я... я просто хотел помочь. Я хотел добить Веру ради тебя, чтобы она больше не смела идти против нас... — Ты хотел поиграть в бога, — Семён сделал шаг вперед, и Марат почувствовал, как невидимые тиски сжали его горло. — Мои инструменты должны быть послушными, а не инициативными. Ты привлек внимание Шепса. Ты оставил след, который воняет дилетантством. Ведьмак протянул руку и едва коснулся лба Марата указательным пальцем. Ведущий вскрикнул, его глаза закатились, а тело выгнулось дугой, удерживаемое в воздухе лишь волей Семёна. — Ты любишь меня, Марат? — вкрадчиво спросил Семён, пока по лицу Башарова стекал холодный пот. — Тогда ты должен знать: любовь — это полное подчинение. Твое наказание будет простым: ты забудешь, как звучит твой собственный голос. Отныне, пока я не позволю, ты будешь говорить только моими словами, даже когда меня нет рядом. Твоя личность сотрется, останется лишь оболочка для моей воли. Семён резко сжал ладонь в кулак. Марат рухнул на колени, хватая ртом воздух. Он попытался что-то сказать, оправдаться, но вместо звуков из его горла вырвалось лишь сухое шипение, похожее на предсмертный хрип Шептуна. — Иди к камерам, — приказал Семён, глядя сверху вниз на сломленного мужчину. — И помни: в следующий раз, когда ты решишь заняться «магией» без моего ведома, я скормлю твою душу тем, кого ты так неосмотрительно призывал. Марат поднялся. Его взгляд был абсолютно пустым, лишенным искры жизни. Он механически поправил пиджак и, не оглядываясь, пошел в сторону Готического зала. Теперь он был не просто влюбленным помощником — он стал живым сосудом для Семёна, лишенным права даже на собственную мысль.