Поцелуй меня, Ким Сынмин

Глава 5. Они сидели на скамейке, глядя на пруд. Мина жевала печенье — мелкими укусами, как мышь, потому что Минхо сказал, что большие куски вредно для зубов. Её ноги болтались в воздухе, не доставая до земли, и она то и дело пинала маленькие камешки, которые лежали под скамейкой. Минхо сидел рядом, обнимая её за плечи. Ветер стих, солнце грело лицо, и в парке было тихо — только далёкие голоса других гуляющих и шорох листьев, которые ветер сгонял в маленькие кучки. Минхо вспомнил взгляды Сынмина. Его прикосновения. Бедро, прижатое к его бедру на диване. Пальцы, задерживающиеся на его руке дольше, чем нужно. Он вспомнил, как три недели назад Сынмин кашлял кровью, а потом сказал «это не ваше дело». Вспомнил, как альфа похудел, как осунулся, как под его глазами залегли тени. И вдруг понял, что хочет знать. Хочет спросить. Хочет прийти к нему и сказать: «Что с тобой происходит? Почему ты болеешь? Почему ты один? Почему ты смотришь на меня так, будто я тебе нужен?» Но он не мог. У него была Мина. Тайна. Жизнь, которую он построил без Сынмина и в которой не было места для альфы. — Ты красиво выглядишь, папа, — сказала Мина. — Когда надеваешь костюм. Минхо улыбнулся, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. — Спасибо, малыш. — А ты наденешь костюм, когда мы пойдём в кафе? — спросила она с надеждой. Минхо рассмеялся. — Нет, в кафе я пойду в джинсах. И ты в джинсах. И мы будем есть мороженое, и нам будет всё равно, как мы выглядим. — Ура! — закричала Мина, спрыгивая со скамейки. — Пошли, пошли, я хочу мороженое! Она схватила его за руку и потащила к выходу из парка. Минхо шёл, чувствуя, как телефон в кармане вибрирует снова. Он не достал его. Потому что сейчас был момент, который принадлежал только им двоим. А всё остальное подождёт. --- Они зашли в маленькое кафе на углу их улицы — то самое, куда Минхо водил Мину каждую субботу, если была хорошая погода. Здесь пахло кофе, выпечкой и ванилью, и хозяйка — пожилая женщина с добрыми глазами — всегда давала Мине печенье бесплатно, потому что «такая красивая девочка должна быть счастлива». Мина заказала шоколадное мороженое с посыпкой, Минхо — чёрный кофе. Они сидели у окна, и солнце светило им прямо в лица, заставляя щуриться. Мина ела мороженое медленно, наслаждаясь каждым кусочком, и Минхо смотрел на неё, думая о том, как быстро летит время. Три года. Ей уже три года. Скоро будет четыре. Потом пять. Потом она пойдёт в школу, потом у неё появятся друзья, потом она перестанет называть его «папа» каждые пять секунд и начнёт стесняться его поцелуев на людях. Минхо знал, что это случится. Знал, что дети растут быстро. Знал, что нужно ловить каждый момент, каждую улыбку, каждое «я тебя люблю». Но он не был готов. И никогда не будет готов. — Папа, — сказала Мина, облизывая ложку. — А у меня есть мама? Минхо замер. Кофе застыл в горле, и он закашлялся, прикрывая рот салфеткой. Мина смотрела на него с детским любопытством, не понимая, почему её простой вопрос вызвал такую реакцию. — Что ты имеешь в виду? — спросил Минхо, когда кашель стих. — Ну, — Мина пожала плечами, — у Лисы из садика есть мама и папа. А у меня есть только ты и бабушка. А где моя мама? Минхо смотрел на неё, и в голове крутились тысячи ответов. У тебя нет мамы. У тебя есть второй папа. Твой папа не знает о тебе. — У каждого ребёнка есть один папа и одна мама, — сказал он наконец. — У тебя есть я. А мама... мама ушла. Мина нахмурилась. — Куда ушла? — Далеко, — сказал Минхо, чувствуя, как его сердце сжимается от лжи. — Но она тебя любит. Очень любит. Мина подумала секунду, потом кивнула. — А она приедет когда-нибудь? — Не знаю, малыш, — сказал Минхо. — Может быть. А может быть, нет. Мина опустила глаза, и Минхо увидел, как её губы дрогнули. Он протянул руку через стол и взял её маленькую ладошку. — Но у тебя есть я, — сказал он. — И бабушка. И Тото. Разве этого мало? Мина подняла глаза, и в них снова появилась улыбка. — Много, — сказала она. — Очень много. Минхо выдохнул с облегчением. Он знал, что этот вопрос вернётся. Что Мина будет спрашивать снова и снова, взрослея, и каждый раз ему придётся придумывать новые ответы, новые объяснения, новые лжи. --- Они шли домой, когда солнце уже начало садиться, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Мина держала его за руку и напевала песенку, которую выучила в садике — про ёжика, который потерял гриб, и про сову, которая помогла его найти. Минхо слушал её и улыбался. Мина потянула его за руку: — Папа, смотри, звёзды уже видно! Минхо поднял голову. На тёмнеющем небе действительно проступили первые звёзды — маленькие, далёкие, но такие яркие. — Красиво, — сказал он. — А я хочу стать звездой, когда вырасту, — сказала Мина серьёзно. — Ты уже звезда, — ответил Минхо, сжимая её ладошку. — Моя самая яркая. Мина улыбнулась и прижалась к его руке. --- Они гуляли с часу дня до шести вечера. Пять часов. Целых пять часов, наполненных смехом, беготней, кормлением уток, мороженым в кафе, качелями в детском парке, поиском самых красивых осенних листьев. К шести часам Мина выдохлась. Это случилось внезапно — как будто кто-то выключил в ней батарейку. Ещё десять минут назад она прыгала через лужи (хотя Минхо просил не прыгать) и кричала, что «совсем не устала, ни капельки». А теперь её маленькие ножки начали заплетаться, шаги стали короче, плечи опустились, и она то и дело терла глаза кулачком — тем самым, здоровым, потому что забинтованный палец она берегла. — Папа, я больше не могу идти, — сказала она тихо, и в её голосе не было каприза. Только усталость. Та глубокая, детская усталость, когда организм берёт своё, и даже самое интересное приключение уже не в радость. Минхо остановился, опустился на корточки и посмотрел на неё. Лицо Мины было раскрасневшимся после долгой прогулки, волосы выбились из хвостиков и падали на лоб тонкими прядями, под глазами залегли лёгкие тени — не от бессонницы, как у взрослых, а от того, что день был слишком долгим и слишком ярким. — Давай я возьму тебя на руки, — сказал он. Мина кивнула, не говоря ни слова, и сама потянулась к нему. Минхо подхватил её, приподнял, и она обхватила его шею руками — и прижалась щекой к его плечу. Ноги её обвили его талию, и вся она, маленькая, тёплая, пахнущая ветром, солнцем и детским шампунем, расслабилась в его руках, как будто только здесь, в отцовских объятиях, она чувствовала себя в полной безопасности. — Мина, не спать, — сказал Минхо, хотя знал, что борется с неизбежным. — Я не сплю, папочка, — ответила она, но голос её был сонным, тягучим, как мёд. — Просто прикрыла глазки. Она говорила тихо, почти шёпотом, и каждое слово давалось ей с трудом. Её дыхание стало ровным, глубоким, и Минхо чувствовал, как её тело тяжелеет в его руках, как мышцы расслабляются, как она медленно, но верно уплывает в страну снов. — Просто прикрыла глазки, — повторила она, и в её голосе уже не было никакой уверенности. Минхо улыбнулся, хотя внутри у него что-то сжалось от нежности. Он поправил её на руках, чтобы ей было удобнее, и пошёл дальше. --- Улица погружалась в сумерки. Осенний день закончился рано — солнце село ещё полчаса назад, и теперь мир окрасился в тёмно-синие, фиолетовые тона. Фонари зажглись один за другим, разливая по мокрому асфальту тёплые жёлтые круги. Вчерашний дождь ещё не высох до конца, и лужи отражали огни фонарей, создавая иллюзию второго, перевёрнутого города под ногами. Минхо шёл медленно, чувствуя, как усталость растекается по его собственным ногам. Пять часов ходьбы, беготни, кружений — это было нелегко даже для него, привыкшего к физическим нагрузкам. Но он не жаловался. Ради Мины он готов был ходить хоть десять часов. Вокруг было тихо. Выходной день подходил к концу, и люди разошлись по домам — кто-то уже сидел у телевизора, кто-то готовил ужин, кто-то просто отдыхал после долгой недели. Изредка мимо проезжали машины, их фары на секунду выхватывали из темноты фигуру Минхо с ребёнком на руках, и снова скрывались за поворотом. Мина почти спала. Её дыхание стало глубоким и ровным, маленькие пальцы, сжимавшие воротник его куртки, расслабились, и голова её всё тяжелее давила на плечо. Минхо чувствовал, как её ресницы щекочут его шею при каждом движении, как её тёплое дыхание обжигает кожу. Он знал, что она вот-вот уснёт по-настоящему. И знал, что будить её не будет — пусть спит. Дома он разденет её, умоет, положит в кровать, и она проспит до утра, набираясь сил перед новой неделей. Он свернул в свой двор. Дома были старыми, пятиэтажными, с облупившейся краской на стенах и ржавыми трубами у подъездов. Двор был тесным — детская площадка, несколько скамеек, пара чахлых деревьев, которые упорно росли, несмотря на плохую землю и вечную тень от домов. Летом здесь было душно, зимой — холодно, но Мина любила этот двор. Здесь были её качели. Её песочница. Её мир. Минхо обогнул припаркованные во дворе машины — старые Hyundai, потрёпанные Kia, одна дорогая Audi, которую владелец, видимо, боялся оставлять на улице, но деваться было некуда, — и направился к своему подъезду. И остановился. Возле подъезда, прямо напротив входа, стояла машина. Чёрная. Дорогая. Длинный капот, тонированные стёкла, диски, которые стоили больше, чем всё, что было припарковано рядом. Mercedes S-класса. Та самая, которую Минхо видел почти каждый день на протяжении трёх недель. Та самая, в которой он сидел рядом с альфой, чувствуя его тепло и запах. Та самая, которая не должна была стоять здесь. В его дворе. У его подъезда. В субботу вечером, когда у него нет работы. Минхо замер. Сердце, которое только что билось ровно и спокойно, пропустило удар, потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он почувствовал, как ладони, держащие Мину, стали влажными, как напряглись мышцы спины, как дыхание перехватило. Не может быть. Он вгляделся в тёмные стёкла, но за ними ничего не было видно — только отражения фонарей и его собственное отражение, размытое, бледное, с ребёнком на руках. Может быть, это не его машина. Мало ли чёрных Mercedes. Город большой. У многих есть такие машины. Но внутренний голос, тот самый, который не обманывал его последние три года, уже знал ответ. А потом дверь машины открылась. Из машины вышел мужчина. Он сделал это плавно, без лишних движений — открыл дверь, поставил ногу на асфальт, поднялся. Всё так же контролируемо, как и всегда. Так, как будто он не выходил из машины, а появлялся — из темноты, из ниоткуда, как призрак, которого Минхо боялся и ждал одновременно. Ким Сынмин. Он был в чёрном — чёрное пальто, длинное, почти до колен, расстёгнутое, под ним — чёрный свитер с высоким воротником, чёрные брюки, чёрные туфли. Всё чёрное, как и всегда, только на фоне тёмного вечера он казался ещё более тёмным, ещё более опасным. Его силуэт выделялся на фоне жёлтых фонарей — резкий, острый, чужой в этом старом дворе, где пахло мокрыми листьями и дешёвым стиральным порошком из подвальных прачечных. Сынмин закрыл дверь машины. Звук был глухим, увесистым — как выстрел в тишине. И поднял голову. Он увидел Минхо сразу. Их взгляды встретились через двор, разделённые двадцатью метрами и несколькими припаркованными машинами. Фонари горели, отбрасывая длинные тени, и в этом жёлтом свете лицо Сынмина казалось вырезанным из камня — бледное, острое, с глубокими тенями под глазами. Минхо стоял не двигаясь. Он чувствовал, как Мина дышит ему в шею — ровно, спокойно, не подозревая о том, что её сон вот-вот может быть нарушен присутствием человека, который не знает о её существовании. Чувствовал, как её маленькое сердечко бьётся в такт его собственному, которое колотилось как бешеное. Сынмин сделал шаг вперёд. Потом второй. Третий. Он шёл медленно, не торопясь, и его шаги почти не издавали звука — мягкие подошвы дорогих туфель ступали по мокрому асфальту бесшумно. Он шёл так, как будто у него была целая вечность. Как будто он не вторгался в чужое пространство, а возвращался в своё собственное. Минхо сжал Мину крепче. Его дочь спала. Она не должна была проснуться. Она не должна была увидеть этого человека. Она не должна была узнать, кто он такой. Не сейчас. Не так. Сынмин остановился в трёх шагах от Минхо. Расстояние было достаточно большим, чтобы не нарушать личное пространство, но достаточно маленьким, чтобы Минхо чувствовал его запах — замёрзшую кору, сухой снег, лайм. Запах, который преследовал его последние три недели, который въелся в одежду, в волосы, в кожу. Запах, который заставлял его омежью сущность просыпаться и тянуться к альфе, даже когда разум кричал: опасность. Сынмин молчал. Он смотрел на Минхо — на его лицо, на его руки, держащие ребёнка, на ребёнка, который спал на плече отца, уткнувшись носом в его шею. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, и Минхо видел, как он опускается — от его лица к Мине, от Мины к её маленькой руке с забинтованным пальцем, от руки к светлым волосам, которые выбились из хвостиков и рассыпались по плечу Минхо. Сынмин смотрел на Мину. Минхо чувствовал, как его сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом начинает биться с такой силой, что, кажется, его удары слышны во всём дворе. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить. Не знал, есть ли вообще объяснение, которое не разрушит всё, что он строил три года. Тишина тянулась бесконечно. Фонари горели. Где-то вдалеке лаяла собака. Мина пошевелилась во сне, причмокнула губами и снова затихла. Сынмин всё смотрел. И в его глазах, тёмных, глубоких, Минхо увидел что-то, что заставило его кровь застыть в жилах. Не удивление. Не гнев. Не вопрос. Понимание. Медленное, тяжёлое, разрушительное. — Ли Минхо, — сказал Сынмин. Голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение — как у натянутой струны, которая вот-вот лопнет. — Кто это? Минхо стоял перед ним и не знал, что делать. Тысяча мыслей пронеслась в голове за долю секунды — хаотичных, панических, противоречивых. Уйти домой? Проигнорировать его? Сделать вид, что ничего не происходит, и просто пройти мимо, как будто чёрный Mercedes и альфа в дорогом пальто — это обычное дело для его двора в субботний вечер? Но ноги не двигались. Они приросли к мокрому асфальту, как будто корни проросли сквозь подошвы туфель и ушли глубоко в землю. Он стоял, чувствуя тяжесть Мины на руках, её тёплое дыхание на своей шее, и сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Сынмин смотрел на него. На ребёнка. На ребёнка, который спал, прижимаясь к отцу, и даже не подозревал, что её жизнь только что изменилась. Минхо заставил себя выдохнуть. Медленно. Глубоко. Так, как учили на танцах, когда тело отказывалось слушаться, а нужно было продолжать движение. — Здравствуйте, мистер Ким, — сказал он, и голос его прозвучал ровнее, чем он чувствовал. Твёрже. Словно он стоял перед альфой не с ребёнком на руках, а с папкой документов в переговорной. — Что вы тут делаете? Сегодня выходной. Сынмин проигнорировал вопрос. Он стоял, засунув руки в карманы пальто, и его поза казалась расслабленной — но Минхо уже научился читать это тело. Плечи напряжены. Челюсть сжата. Взгляд — тяжёлый, пристальный, не отрывающийся от Мины. От её светлых волос, рассыпавшихся по плечу Минхо. От её маленькой руки с забинтованным пальцем, которая свесилась вниз и слегка покачивалась в такт дыханию. — Вы не говорили, что у вас есть ребёнок, — сказал Сынмин. Голос его был спокойным — тем спокойствием, которое бывает перед бурей. Когда небо затягивают тучи, воздух становится тяжёлым, и всё замирает в ожидании. Минхо проглотил слюну. Горло было сухим, язык — ватным. — Это моя личная жизнь, — ответил он. — Я не обязан отчитываться перед работодателем. Сынмин не отреагировал. Он продолжал смотреть на Мину, и его взгляд скользил по её лицу — по лбу, по закрытым глазам, по пухлым губам, которые чуть шевелились во сне, как будто она продолжала разговаривать с утками. — Тем более у беты, — добавил Сынмин, и в его голосе появилось что-то новое. Не насмешка. Скорее, констатация факта, в которой сквозило недоумение. Беты редко заводили детей одни. Беты жили обычной жизнью — работа, дом. А здесь был только Минхо. Один. С ребёнком. Минхо почувствовал, как внутри него что-то закипает. Страх смешивался с раздражением. Раздражение — с усталостью. Усталость — с отчаянной потребностью защитить то, что принадлежало только ему. — Вас это касаться не должно, мистер Ким, — сказал он, и голос его стал жёстче. Тоном он отрезал — не подходи, не спрашивай, не лезь. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинец. Мина пошевелилась во сне, прижалась ближе к отцу, и Минхо инстинктивно придержал её рукой за спинку, чувствуя, как её маленькое сердечко бьётся ровно и спокойно. Она не проснулась. Она была в безопасности — пока не знала, что этот человек, стоящий в трёх шагах, — тот, кого Минхо скрывал от неё все три года. Сынмин молчал. Он смотрел на Минхо — теперь на него, не на ребёнка. В его глазах, тёмных, глубоких, не было гнева. Не было подозрения. Было что-то другое — что-то, что Минхо не мог прочитать. И это «что-то» пугало его больше, чем любой крик или допрос. — Я приехал, потому что хотел обсудить график на следующую неделю, — сказал Сынмин наконец. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Французы прислали дополнительные документы. Я подумал, что вы захотите подготовиться заранее. Минхо не поверил ни единому слову. Французские документы можно было прислать по электронной почте. График можно было обсудить по телефону. Всё это можно было сделать, не приезжая в чужой двор в субботу вечером, не подкарауливая переводчика у подъезда. — Могли бы позвонить, — сказал он. Голос его звучал глухо, устало. — Мог бы, — согласился Сынмин. — Но я был рядом. Был рядом. Слова повисли в воздухе, двусмысленные, опасные. Был рядом. Что это значило? Он следил за ним? Знает, где он живёт? Знает, как проходит его день? Знает, что по субботам он водит дочь в парк кормить уток? Минхо почувствовал, как холодный пот выступает на спине. — Пришлите документы по почте, — сказал он, делая шаг в сторону подъезда. — Я посмотрю их завтра. Сынмин не двинулся с места. Он стоял, засунув руки в карманы, и его силуэт на фоне жёлтых фонарей казался вырезанным из темноты — чёрный, неподвижный, неумолимый. — Как зовут вашу дочь? — спросил он. Вопрос прозвучал мягче, чем предыдущие. В нём не было давления — только любопытство. Тёплое, почти человеческое любопытство, которое Минхо не ожидал услышать от голоса, привыкшего отдавать приказы. Минхо замер. Он смотрел на Сынмина, и в голове крутились ответы. Не ваше дело. Какая разница. Я не обязан отвечать. Но слова застряли в горле. Потому что Мина была не просто его дочерью. Она была дочерью Сынмина. И альфа имел право знать её имя. Даже если он никогда не узнает, кем она ему приходится. Даже если Минхо унесёт эту тайну в могилу. — Мина, — сказал он тихо. Голос его дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Ли Мина. Сынмин кивнул. Один раз. Медленно. — Ли Мина, — повторил он, пробуя имя на вкус. Его губы — бледные, с едва заметной трещинкой посередине — шевельнулись, произнося слоги. — Красивое имя. Минхо ничего не ответил. Он не мог. Он стоял на холодном ветру, держа на руках их дочь, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. — А мать? — спросил Сынмин. В его голосе не было настойчивости — только осторожный вопрос. Как будто он знал, что ступает на минное поле. — Её мать? Минхо сжал челюсть. — Её нет, — сказал он. Коротко. Жёстко. Тоном, который не предполагал дальнейших вопросов. Сынмин посмотрел на него. Долго. Пристально. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие, и Минхо это было невыносимо. Он не хотел сочувствия от альфы. Не хотел, чтобы Сынмин смотрел на него как на жертву. Как на одинокого отца, который растит ребёнка без матери. Он выбрал эту жизнь. Он сам. И ему не нужна была ничья жалость. — Я должен идти, — сказал Минхо, снова делая шаг к подъезду. — Ребёнок устал. Ей нужно спать. Он прошёл мимо Сынмина, чувствуя, как его плечо почти касается плеча альфы. Запах замёрзшей коры и сухого снега ударил в нос, и Мина, даже во сне, втянула носиком воздух, пошевелилась и снова прижалась к отцу. Минхо стиснул зубы. Он уже почти дошёл до двери подъезда, когда услышал сзади: — Ли Минхо. Он остановился. Не обернулся. — Я отвезу вас послезавтра на встречу, — сказал Сынмин. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось что-то новое — что-то, чего Минхо не слышал раньше. Тепло? Забота? Он не мог разобрать. — В 8:30. Как обычно. Минхо кивнул, не оборачиваясь. --- Подъезд пах сыростью, старыми обоями и кошачьей мочой — запахи, которые Минхо ненавидел, но к которым привык за три года. Лампочка на первом этаже мигала, разбрасывая неровные тени по стенам, и лестница уходила вверх, в темноту. Минхо прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Мина спала. Она ничего не слышала. Ни одного слова. Она не знала, что человек, который стоял у подъезда, — её отец. Минхо чувствовал, как дрожат его руки, держащие дочь. Как колотится сердце, как пересохло в горле, как в ушах стоит гул — от напряжения, от страха. Минхо открыл глаза, оттолкнулся от стены и начал подниматься по лестнице. Третий этаж. Его дверь. Знакомая ручка, знакомая защёлка, знакомый звук, когда ключ поворачивается в замке. Он вошёл в квартиру, закрыл дверь на все замки и прислонился к ней лбом, чувствуя, как холодное дерево касается его разгорячённой кожи. — Папа, мы пришли? — раздался сонный голос. Мина проснулась. Минхо опустил голову и увидел её глаза — тёмные, огромные, сонные, смотревшие на него с высоты его рук. — Пришли, малыш, — сказал он, и голос его звучал мягко, хотя внутри всё дрожало. — Сейчас я уложу тебя в кроватку, и ты будешь спать. — А тот дядя внизу... — Мина зевнула, прикрывая рот здоровой рукой. — Он был злой? Минхо замер. — Ты видела? — спросил он, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Не видела, — Мина покачала головой. — Но я слышала, как ты говорил с ним. Твой голос был... странный. Минхо прижал её к себе крепче, чувствуя, как её маленькое тельце прижимается к его груди, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, беззаботно. — Всё хорошо, — сказал он, целуя её в макушку. — Это просто дядя с работы. Он приезжал по делам. Мина кивнула, удовлетворённая ответом, и снова закрыла глаза. Минхо отнёс её в комнату, раздел, умыл, уложил в кроватку. Она уснула почти сразу, прижав к себе Тото, и её дыхание стало ровным, глубоким, детским. Минхо сидел на краю её кровати и смотрел на неё. Она была такой маленькой. Такой беззащитной. Такой похожей на него. И в то же время — такой похожей на того, кто стоял внизу, в темноте, и смотрел на неё глазами, которые видели слишком много. Минхо провёл рукой по её волосам, поправил одеяло, поцеловал в лоб. — Спи, моя девочка, — прошептал он. — Спи. Папа рядом. Он вышел из комнаты, закрыл дверь и прошёл на кухню. Сел за стол, уронил голову на руки и закрыл глаза. Телефон завибрировал в кармане. Одно сообщение. «Спокойной ночи, Ли Минхо». От Сынмина. Минхо смотрел на экран, чувствуя, как внутри него всё переворачивается. Он не ответил. Просто положил телефон на стол, налил себе стакан воды, выпил залпом и пошёл в душ. --- Ванная была маленькой, тесной, с пожелтевшей плиткой на стенах и зеркалом, которое запотевало от малейшего пара. Здесь пахло мылом, стиральным порошком и чем-то ещё — тем особым запахом дома, который невозможно описать словами, но который узнаёшь с закрытыми глазами. Минхо закрыл дверь, щёлкнув замком. Звук был громким в тишине — как выстрел, как удар, как предупреждение. Он повернул кран, и вода с шумом вырвалась из душа, ударила в кафельный пол, разбиваясь на тысячи мелких брызг. Сначала холодная. Потом тёплая. Потом горячая — настолько, что пар начал подниматься к потолку, затягивая зеркало белой пеленой. Минхо стоял перед раковиной, глядя в запотевшее зеркало, и видел только размытый силуэт — свои плечи, свою шею, свои глаза, которые смотрели на него из тумана. Он не видел лица. И был благодарен за это. Он расстегнул рубашку. Пуговицы поддавались с трудом — пальцы дрожали, и ткань не слушалась. Первая. Вторая. Третья. Рубашка — простая, клетчатая, та, которую он надевал дома, когда никто не видел, — упала на пол, на холодный кафель. Грудь была чувствительной. Кожа — бледной, почти белой, с розовыми рубцами, которые остались после родов, которые никогда не исчезнут, которые будут напоминать ему о Мине каждый раз, когда он смотрит в зеркало. Он расстегнул джинсы. Молния скользнула вниз с резким звуком, и ткань, тяжёлая, намокшая от пота и пара, упала к его ногам. Он перешагнул через них, оставшись в одном белье — чёрном, простом, без излишеств. Потом и оно упало на пол. Минхо стоял перед зеркалом, глядя на своё отражение в тумане, и видел тело, которое изменилось три года назад и никогда не станет прежним. Широкие бёдра. Сильные ноги. Живот, на котором осталась тонкая сетка растяжек — серебристых, почти незаметных, но Минхо знал, где они. Он видел их каждое утро. Он чувствовал, как низ живота наполняется тянущим, болезненным теплом. Течка приближалась. Не сегодня — может быть, завтра, может быть, через день. Но тело уже знало. Оно готовилось. Оно требовало. Минхо шагнул в душ. Горячая вода ударила по плечам, по спине, по груди. Кожа покраснела, покрылась мурашками, и Минхо замер под струёй, чувствуя, как тепло проникает внутрь, как мышцы расслабляются, как напряжение, которое он носил в себе три недели, начинает потихоньку отпускать. Он закрыл глаза. И сразу же увидел его. --- Тёмный силуэт на фоне жёлтых фонарей. Пальто, расстёгнутое, развевающееся на ветру. Руки в карманах. Взгляд — тяжёлый, пристальный, прожигающий. «Как зовут вашу дочь?» Голос Сынмина звучал в голове — низкий, бархатистый, с той хрипотцой, которая появлялась, когда он говорил тихо. Минхо слышал этот голос в тишине ванной, сквозь шум воды, и его тело откликнулось — напряглось, покрылось мурашками, соски затвердели от одного только звука. Течка делала его чувствительным. Каждое прикосновение — даже просто воздуха к коже — отзывалось дрожью. Каждый звук — даже шум воды — казался громче. Каждый запах — даже запах мыла на полке — острее. А запах Сынмина, который въелся в одежду, в волосы, в кожу, — он чувствовал его до сих пор, спустя часы после того, как альфа ушёл. Замёрзшая кора. Сухой снег. Лайм. Этот запах проникал в лёгкие, в кровь, в самое нутро, заставляя омежью сущность просыпаться и тянуться. Минхо провёл рукой по шее. Пальцы скользнули по влажной коже, по кадыку, который дёрнулся, когда он сглотнул, по яремной впадине, где бился пульс — слишком быстрый, слишком громкий. Он чувствовал, как кровь стучит в кончиках пальцев, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание становится глубже, тяжелее. Что бы сделал он? Минхо закрыл глаза плотнее, отдаваясь фантазии. Сынмин стоял бы позади. Он чувствовал бы его тепло — горячее, почти обжигающее, несмотря на холодную воду. Его руки — длинные пальцы, тонкие запястья — легли бы на плечи Минхо, сжали бы их, массируя, разминая, заставляя мышцы расслабиться под чужой лаской. Минхо провёл рукой по груди. Пальцы скользнули по влажной коже, по рубцам, по шрамам, которые Сынмин никогда не видел. Он представил, как альфа касается их — осторожно, почтительно, как будто они были чем-то священным. Как его губы — бледные, с трещинкой посередине — прижимаются к каждому рубцу, целуют, залечивают, делают боль прошлым. Вода лилась по телу, горячая, почти обжигающая, но жар внутри был сильнее. Минхо перешёл на грудь. Он провёл пальцами по соскам — чувствительным, твёрдым, болезненно отзывающимся на каждое прикосновение. И представил, что это делает не он. Что это губы Сынмина — влажные, горячие, — касаются его груди, обводят сосок языком, покусывают, заставляя его выгибаться и хватать ртом воздух. — Ах, — вырвалось у Минхо вслух, и звук собственного голоса испугал его — хриплый, низкий, полный такого желания, которое он не позволял себе три года. Он прикусил губу, заставляя себя замолчать, но фантазия не отпускала. Течка делала её ярче, реальнее, почти осязаемой. Минхо чувствовал запах Сынмина так, будто альфа стоял рядом. Чувствовал его дыхание на своей шее. Чувствовал, как его руки скользят по талии, спускаются ниже, сжимают бёдра. Сынмин прижимается к нему сзади. Минхо чувствует его возбуждение — твёрдое, горячее, упирающееся в его поясницу. Альфа обхватывает его одной рукой за талию, другой — за горло, не сжимая, просто держа, просто показывая, кто здесь главный. Его губы у самого уха, дыхание обжигает кожу, и он шепчет: «Ты хотел этого, Ли Минхо. Три года. Ты хотел. Твоё тело помнит. Оно помнит, как я входил в тебя. Как ты кончал. Как кричал моё имя». Минхо застонал — глухо, сдавленно, зажимая рот ладонью, чтобы Мина не услышала. Вода лилась по его лицу, смешиваясь со слезами, которых он не замечал. Он представил, как Сынмин разворачивает его, прижимает спиной к холодной кафельной стене. Вода стекает по их телам, смешиваясь, и альфа смотрит на него сверху вниз — тёмные глаза, вертикальные зрачки, расширенные от желания. Его руки скользят по бёдрам Минхо, подхватывают их, приподнимают, заставляя обхватить его талию ногами. Минхо провёл рукой ниже — по животу, по впадине между мышцами. Пальцы коснулись пульсирующей плоти, и он вздрогнул, чувствуя, как сильно он возбуждён. Течка делала его влажным, готовым, открытым. Он представил, что это рука Сынмина. Что альфа стоит перед ним, прижав его к стене, и его пальцы — длинные, горячие — обхватывают его член, двигаются медленно, дразняще, заставляя Минхо выгибаться и стонать. — Пожалуйста, — прошептал Минхо в пустоту, и сам не знал, о чём просит. Он представил, как Сынмин входит в него. Медленно. Глубоко. Так же, как три года назад. Как его член растягивает его, заполняет, достигает того места внутри, от которого темнеет в глазах. Как альфа двигается — сначала плавно, потом быстрее, жёстче, вбиваясь в него с каждым толчком. Минхо представил, как его пальцы сжимают плечи Сынмина, как ногти впиваются в кожу, оставляя следы. Как он кричит — громко, не сдерживаясь, потому что в течке нет места стыду. Как альфа шепчет его имя — Минхо, Минхо, Минхо — и этот шёпот звучит громче, чем шум воды. Он представил, как Сынмин кончает в него. Горячо. Глубоко. Как его тело содрогается от спазмов, как он прижимает Минхо к стене, не давая упасть. Как их дыхание смешивается, как запахи — замёрзшая кора и вишня с горьким шоколадом — переплетаются в один. — Сынмин, — вырвалось у Минхо. Вслух. Громко. Впервые за три года. Он произнёс его имя. И кончил. --- Минхо стоял под душем, прижавшись лбом к холодной кафельной стене, и тяжело дышал. Вода лилась по его спине, по ягодицам, по ногам, смывая следы того, что он только что сделал. Его тело дрожало — от оргазма, от стыда, от того, что он позволил себе то, что не должен был позволять. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что не мог контролировать своё тело. За то, что течка делала его слабым, уязвимым, голодным. За то, что в его фантазиях был только один альфа. Минхо открыл глаза. Зеркало было запотевшим, и сквозь туман он видел только размытое отражение — свои плечи, свою шею, свои глаза, которые смотрели на него с чем-то, похожим на ненависть. Он повернул кран, и вода перестала литься. Тишина ванной ударила по ушам, гулкая, тяжёлая. Минхо стоял, мокрый, дрожащий, и чувствовал, как капли воды стекают по его телу — с плеч, с груди, с живота, с бёдер, с пальцев, которые всё ещё пахли мылом и его собственным стыдом. Он вытерся полотенцем, натянул старую футболку и мягкие домашние штаны, вышел из ванной и прошёл на кухню. Телефон всё ещё лежал на столе экраном вниз. Он взял его, перевернул. Экран горел. Одно непрочитанное сообщение. От Сынмина. Минхо открыл его. «Спокойной ночи, Ли Минхо». Он смотрел на эти слова, и внутри него что-то сжималось. Его пальцы дрожали, когда он написал ответ. Короткий. Одно слово. «И вам». Отправил. И сразу пожалел. Телефон упал на стол, и Минхо закрыл лицо руками. --- Минхо проснулся от того, что его тело горело. Это было не то привычное утреннее тепло, которое разливается по телу после глубокого сна, когда ещё не хочется открывать глаза и вылезать из-под одеяла. Это было нечто другое — глубинное, тянущее, почти болезненное. Жар поднимался откуда-то из живота, из самого нутра, растекался по бёдрам тяжёлыми волнами, поднимался к пояснице, сжимал грудь, заставляя кожу покрываться мурашками даже под тёплым одеялом, которое Минхо накинул поверх простыни накануне вечером. Он открыл глаза и сразу понял. Течка. Минхо сел на кровати, прижимая ладонь к животу. Тонкая ткань старой футболки намокла от пота — он не заметил, когда начал потеть. Волосы слиплись на затылке, прилипли ко лбу, и он откинул их назад дрожащей рукой. Под кожей пульсировало — ровно, настойчиво, как второй пульс, как чужое сердце, которое билось где-то глубоко внутри, требуя выхода. Низ живота ныл тупой, тянущей болью — той самой, которую он знал с подросткового возраста, когда его тело впервые дало знать о своей истинной природе. И он знал, что эта боль будет только усиливаться в ближайшие часы, превращаясь сначала в ноющую, потом в острую, потом в невыносимую, когда каждое движение будет отдаваться спазмом внизу живота. Он посмотрел на часы. 6:47. Стрелки едва светились в сером утреннем полумраке. За окном только начинало светать — осеннее солнце поднималось медленно, неохотно, прячась за тяжёлыми облаками. В комнате было прохладно, но Минхо чувствовал себя так, будто стоял посреди раскалённой пустыни. Мина ещё спала. В её комнате было тихо — только ровное дыхание, которое Минхо слышал даже сквозь стену, привыкший за три года улавливать каждый звук, каждый вздох своей дочери. Ещё час, может быть два, пока она проснётся и начнёт звать его своим сонным, тягучим голосом: «Па-а-апа». У него было время. Минхо откинул одеяло и сел на край кровати, свесив ноги на холодный пол. Босые ступни коснулись ламината, и холод обжёг кожу, на секунду отвлекая от жара внутри. Он сидел так несколько секунд, собираясь с силами, чувствуя, как кровь пульсирует в висках, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание становится глубже, тяжелее, неправильным. Он взял телефон с тумбочки. Пальцы дрожали — не от страха, от того, что тело уже начинало требовать. Требовать альфу. Требовать тепло. Требовать заполненности. Минхо сжал телефон крепче, заставляя пальцы успокоиться, и открыл чат с матерью. Он написал коротко, по делу, как всегда в такие дни: «Мам, привет. У меня течка. Забери Мину на пару дней, пожалуйста. Я позвоню позже». Отправил и откинулся на подушку, глядя в потолок. На белой поверхности, которую он побелил сам в прошлом году, когда Мина разрисовала её фломастерами, проступали тени — ветки дерева за окном качались на ветру, отбрасывая причудливые узоры. Минхо смотрел на них и пытался дышать ровно. Через минуту пришёл ответ: «Буду через час. Ты как?» Мать всегда отвечала быстро. Она держала телефон в руке с шести утра, даже в выходные, потому что знала — сын может позвонить в любую минуту. После того как Минхо забеременел, она стала спать хуже, просыпалась от каждого шороха, проверяла телефон посреди ночи. Она никогда не говорила об этом, но Минхо знал. «Нормально. Пока держусь». Он не хотел её пугать. Мать знала о его сущности — она была одной из немногих, кто знал правду. Она помогала ему скрываться все эти годы, забирала Мину, когда течка накрывала с головой, молчала, не задавала лишних вопросов. Она была его опорой. Его тихой гаванью. Единственным человеком, перед которым он не нужно было притворяться бетой. Минхо закрыл чат с матерью и открыл другой. Сынмин. Он смотрел на имя в списке контактов, и внутри него всё сжималось. Не сердце — что-то глубже, ниже, там, где течка пульсировала особенно сильно. Последнее сообщение — то самое «спокойной ночи», на которое он ответил односложным «и вам», — висело в чате. Минхо глубоко выдохнул и начал печатать. «Мистер Ким, доброе утро. Я вынужден взять больничный на три дня. Прошу прощения за неудобства. Французские документы я переведу, как только вернусь». Он прочитал сообщение дважды, потом третий раз. Всё правильно. Профессионально. Холодно. Никаких лишних деталей. Никаких намёков на то, что происходит на самом деле. Никакой правды. Отправил. Телефон завибрировал почти сразу. Сынмин был ранней птахой — или вообще не спал по ночам. Минхо представил его в этот ранний час: наверное, сидит в своём огромном кабинете или в пустой квартире, пьёт чёрный кофе без сахара и листает документы. «Что случилось?» Три слова. Минхо сжал телефон в руке так, что пластик жалобно скрипнул. Он не хотел врать. Не хотел придумывать историю про простуду или мигрень. Но правду сказать не мог. «У меня течка, мистер Ким. Я омега и сейчас моё тело требует вас так, что я готов умереть от этого желания». Он написал другое: «Небольшое недомогание. Ничего серьёзного. Скоро пройдёт». Пауза. Секунд тридцать, показавшихся вечностью. Минхо смотрел на экран, на статус «онлайн», на три точки, которые появились, потом исчезли, потом появились снова. Сынмин что-то печатал, стирал, перепечатывал. «Вы нужны мне на переговорах в среду. Французы прилетают только на два дня». Минхо почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Вы нужны мне. Не «вы нужны компании». Не «вы нужны для переговоров». Мне. Опечатка? Или Сынмин действительно написал то, что думал? «Я постараюсь восстановиться к среде». «Хорошо. Выздоравливайте. Если нужна будет помощь — скажите». Минхо смотрел на это сообщение дольше, чем следовало. Что это значило? Обычная вежливость? Дежурная фраза, которую говорят коллеге? Или Сынмин предлагал что-то большее? Знал ли он? Чувствовал ли? Минхо убрал телефон, не ответив. Он не мог ответить. Потому что если бы он начал писать, то, возможно, написал бы что-то, о чём пожалел бы. Что-то вроде «приезжайте». Что-то вроде «мне нужны вы». Что-то вроде «пожалуйста». Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Течка пульсировала внутри, как живая.