Поцелуй меня, Ким Сынмин

Глава 11. Рука Сынмина скользнула к ремню Минхо. Это случилось быстро — почти неуловимо, как движение кошачьей лапы. Длинные пальцы, бледные, с аккуратными ногтями, которые Минхо видел так близко всего несколько раз, нащупали пряжку, расстегнули её одним уверенным движением. Минхо услышал металлический звон — тихий, почти невесомый, но в тишине салона он прозвучал как выстрел. Потом пальцы скользнули ниже, к пуговице на брюках. Расстегнули и её. Ткань стала свободнее, и Минхо почувствовал, как холодный воздух салона коснулся его живота, вызвав мурашки, которые побежали по коже, как маленькие электрические разряды. Минхо перехватил его запястье. Это вышло рефлекторно — рука сама рванулась вперёд, пальцы сжались вокруг тонкой кости, чувствуя, как бьётся под кожей пульс. Слишком быстрый. Слишком слабый. Слишком испуганный. — Не здесь, — сказал Минхо, и голос его дрожал, хотя он изо всех сил старался говорить ровно. — Не в машине. Я не могу... перед водителем. Он посмотрел на спинку переднего сиденья, где застыл силуэт мужчины в строгом костюме. Водитель сидел неподвижно, держа руки на руле, и его лицо в зеркале заднего вида было бесстрастным, как у статуи. Он смотрел прямо перед собой, но Минхо знал — он всё видел. Всё слышал. Такие люди, как он, умели быть невидимыми, но их присутствие всегда чувствовалось, тяжёлое, как свинец. Сынмин смотрел на него. В его глазах — тёмных, глубоких, с расширенными зрачками, которые поглощали свет уличных фонарей, превращая его в чёрную, бездонную тьму, — горело желание. Не то спокойное, терпеливое желание, которое Минхо видел в ресторане. Другое. Горячее. Почти болезненное. Как у человека, который боится, что завтра не наступит, и хочет успеть всё сегодня. Но было в этом взгляде и что-то ещё. Что-то, что заставило сердце Минхо сжаться. Уважение. Сынмин смотрел на него не как на вещь, не как на игрушку, не как на способ утолить голод. Он смотрел как на равного. Как на того, чьё мнение имеет значение. Как на того, кто может сказать «нет», и это «нет» будет услышано. Он не убрал руку. Его пальцы всё ещё лежали на пуговице брюк Минхо, горячие, тяжёлые, опасные. Но он не двигался дальше. Ждал. — Выйди из машины, — сказал Сынмин. Голос его был спокойным — тем особенным спокойствием, которое Минхо слышал на переговорах, когда альфа отдавал приказы, не терпящие возражений. Но сейчас в этом голосе не было стали. Была только усталость. И желание. И что-то ещё — что-то, что Минхо не мог разобрать. Водитель не обернулся. Не спросил «зачем?». Не показал виду, что удивлён. Он просто кивнул — один короткий, едва заметный кивок, — и открыл дверь. Хлопок. Один. Холодный осенний воздух ворвался в салон на секунду, принося с собой запах мокрых листьев и далёкого дыма. Потом дверь закрылась, и снаружи стало тихо. Только шум дождя — мелкого, бесконечного, который барабанил по крыше машины, создавая монотонный, убаюкивающий ритм. Они остались одни. Минхо смотрел на дверь, за которой только что скрылся водитель, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Глаза расширились — так сильно, что, казалось, готовы были выскочить из орбит. Он не верил в то, что только что произошло. Он выгнал водителя. Посреди ночи. На холодную улицу. Потому что я сказал, что мне неудобно. — Ты... — начал Минхо, но голос его прервался. Сынмин смотрел на него. В его глазах не было торжества. Не было гордости. Только спокойствие. — Теперь никого нет, — сказал он. — Только мы. Его рука всё ещё лежала на пуговице брюк Минхо. Пальцы чуть сжались, и Минхо почувствовал, как ткань натягивается, как его тело отвечает на это прикосновение — дрожью, жаром, пульсацией где-то внизу живота. — Ты сошёл с ума, — прошептал Минхо. — Он стоит на улице. — Ему не привыкать, — ответил Сынмин. Голос его был спокойным, почти равнодушным, как будто он обсуждал погоду или курс валют. — Он работает на меня десять лет. Он видел вещи и похуже. — Но... — начал Минхо. Он не успел договорить. Сынмин впился в его губы. Это было не похоже на те поцелуи, что были раньше — не нежные, не спрашивающие, не осторожные. Этот поцелуй был голодным, отчаянным, почти злым. Сынмин целовал его так, будто хотел выпить до дна, будто боялся, что если остановится хотя бы на секунду, то Минхо исчезнет, растворится в ночном воздухе, оставив после себя только запах вишни и горького шоколада. Его руки — холодные, дрожащие — сжали плечи Минхо, и он толкнул его назад. Минхо не ожидал. Он потерял равновесие и упал на спину, на мягкое кожаное сиденье, которое прогнулось под его весом. Голова ударилась о подголовник — не больно, но неожиданно, и из груди вырвался приглушённый звук — не то стон, не то всхлип. Сынмин навис над ним. В полумраке салона его лицо было бледным, почти призрачным, но глаза горели — тёмные, глубокие, с расширенными зрачками, которые поглощали свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь тонированные стёкла. Он смотрел на Минхо сверху вниз, как хищник, который наконец настиг добычу. — Я хочу тебя, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Сейчас. Здесь. Минхо смотрел на него, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, как тело горит, как разум отключается, уступая место чему-то древнему, первобытному, что жило глубоко внутри. Остановись, — кричал внутренний голос. — Остановись, пока не поздно. Водитель снаружи. Ты на улице. В машине. Это безумие. Но Минхо не мог остановиться. Не хотел. Сынмин начал снимать с него брюки. Пальцы его дрожали — от слабости, от желания, от того, что он едва стоял на ногах ещё час назад, — но он не останавливался. Он расстегнул пуговицу, стянул ткань вниз, и Минхо почувствовал, как холодный воздух салона коснулся его бёдер, вызвав мурашки, которые побежали по коже, как маленькие электрические разряды. Брюки застряли на коленях. Сынмин нетерпеливо дёрнул их, стягивая окончательно, и ткань упала на пол машины, смешавшись с ковриком и портфелем, который Минхо выронил, когда его толкнули на сиденье. Минхо остался в одних боксерах. Тонкая ткань не скрывала того, что происходило с его телом. Член был твёрдым, напряжённым, и его очертания чётко проступали сквозь бельё. Между ног было влажно — так влажно, что смазка уже пропитала ткань, оставляя тёмное пятно, которое было видно даже в полумраке. Сынмин смотрел на него. Его взгляд скользил по телу Минхо — по широким бёдрам, по накаченным ногам, по тонкой ткани боксеров, которая не скрывала ничего. В его глазах горел голод — не тот спокойный, терпеливый голод, который Минхо видел в ресторане. Другой. Животный. Почти безумный. — Ты такой красивый, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, насколько. Он провёл рукой по бедру Минхо — медленно, почти невесомо, от колена до паха. Пальцы его дрожали, и Минхо чувствовал каждое прикосновение, каждый миллиметр, каждый разряд электричества, который пробегал по коже. Он наклонился и поцеловал Минхо в живот — туда, где был шрам, который скрывался за тканью боксеров. Губы его были горячими, влажными, и Минхо выгнулся, чувствуя, как его тело отвечает на это прикосновение — дрожью, жаром, пульсацией. Сынмин стянул с него боксеры. Одним движением — нетерпеливым, почти грубым, — он сдёрнул тонкую ткань, и Минхо остался совершенно обнажённым на кожаном сиденье чужой машины, под пристальным взглядом альфы, который смотрел на него так, будто видел впервые. Холодный воздух коснулся его члена — твёрдого, горячего, пульсирующего. Капли предэякулята уже выступили на головке, блестя в полумраке салона, и Минхо чувствовал, как смазка течёт по внутренней стороне бёдер, оставляя липкие следы на коже. Сынмин смотрел вниз. Его глаза — тёмные, глубокие, с расширенными зрачками — скользили по телу Минхо, застыв на том месте, которое было влажным и готовым. Бёдра Минхо были разведены, и в полумраке салона, когда свет уличных фонарей пробивался сквозь тонированные стёкла, было видно, как смазка блестит на коже, как она стекает по внутренней стороне бёдер, оставляя липкие, влажные дорожки. Сынмин смотрел с прищуром. Не как врач, осматривающий пациента. Не как любовник, который наслаждается видом своего партнёра. А как человек, который пытается решить загадку. Который видит что-то, что не укладывается в его картину мира, и пытается это понять. Он снова весь мокрый. Как в тот раз. Беты же не могут... Мысль повисла в воздухе, невысказанная, но такая громкая, что Минхо услышал её так же отчётливо, как если бы Сынмин произнёс её вслух. Беты не текут. Беты не становятся мокрыми от возбуждения. У бетов нет естественной смазки. Это физиология. Это биология. Это то, что отличает омег от всех остальных. А Минхо был мокрым. Сынмин поднял взгляд. Их глаза встретились. В темноте салона, в отражениях дождя на стёклах, в тишине, которую нарушало только их дыхание — частое, прерывистое, почти паническое. — Сынмин? — позвал его Минхо. Голос его дрожал. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как тело покрывается холодным потом, как паника поднимается откуда-то из живота, липкая, горячая, невыносимая. Сынмин ничего не сказал. Он просто смотрел на Минхо — долго, пристально, изучающе. В его глазах не было гнева. Не было отвращения. Не было даже удивления — только какая-то тяжёлая, глубокая задумчивость. Как будто он складывал пазл, в котором не хватало последней детали, и сейчас эта деталь наконец встала на место. Он начал расстёгивать ширинку своих штанов. Медленно. Не отводя взгляда от Минхо. Звук молнии — резкий, почти металлический — разорвал тишину салона, и Минхо вздрогнул, чувствуя, как его тело напрягается в ожидании. Сынмин освободил свой член. Он был твёрдым, горячим, пульсирующим. Головка блестела в полумраке, и Минхо видел, как капли предэякулята выступают на кончике, как мышцы напрягаются, когда альфа сжимает основание, чтобы не кончить слишком быстро. Сынмин сидел на коленях между ног Минхо, с расстёгнутыми брюками, и смотрел на него. Просто смотрел. Его член был твёрдым, горячим, пульсирующим — готовым, но он не двигался дальше. Застыл, как статуя, и его глаза — тёмные, глубокие, с расширенными зрачками — скользили по лицу Минхо, по его влажным бёдрам, по тому месту, которое пульсировало в ожидании. Минхо чувствовал, как внутри него поднимается раздражение. Нет, не раздражение — злость. Горячая, нетерпеливая, почти отчаянная. Он лежал на кожаном сиденье, обнажённый, мокрый, готовый, а этот человек — этот невозможный, больной, безумный человек — медлил. Разглядывал его. Дразнил. — Войди уже в меня, чёрт возьми, — сказал Минхо. Голос его был хриплым, сорванным, и в нём не было той вежливой дистанции, которую он так тщательно соблюдал все эти недели. Не было «мистера Кима», не было почтительного тона, не было попытки казаться тем, кем он не был. Была только злость. И желание. И что-то ещё — то, что он не хотел называть. Сынмин не улыбнулся. Его лицо оставалось серьёзным, почти суровым. Но в глазах — в этих тёмных, глубоких глазах — мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Или на нетерпение, которое он сдерживал из последних сил. Он наклонился. Его лицо оказалось близко — так близко, что Минхо чувствовал его дыхание на своих губах. Горячее, с запахом крови и кофе, и чего-то ещё — того самого, замёрзшей коры и сухого снега, что сводило Минхо с ума. Сынмин опустил одну руку возле головы Минхо — опёрся на неё, перенося вес, — а второй начал направлять свой член туда, где его ждали. Пальцы его дрожали — от слабости, от желания, от того, что он едва стоял на ногах ещё час назад, — но движения были точными, уверенными. Головка члена коснулась входа. Минхо вздрогнул — всем телом, от плеч до пяток. Он чувствовал это прикосновение как электрический разряд, как удар молнии, как что-то первобытное, что жило глубоко внутри и требовало выхода. — Давай, — прошептал он. — Пожалуйста. Сынмин вошёл. Медленно. Так медленно, что Минхо чувствовал каждое движение, каждый миллиметр, каждое растяжение. Член альфы был горячим, твёрдым, пульсирующим, и он заполнял его постепенно, как вода заполняет трещины в сухой земле — неумолимо, неотвратимо, окончательно. Минхо схватился за альфу. Пальцы его вцепились в плечи Сынмина, в ткань рубашки, которая всё ещё была на нём. Ногти впились в кожу, и Минхо чувствовал, как Сынмин вздрагивает от этой боли — коротко, почти незаметно. Он застонал. Громко. Отчаянно. Не сдерживаясь. Из горла вырвался звук. Это был стон человека, который слишком долго был один. Который слишком долго отказывал себе в том, в чём нуждался. Который наконец позволил себе упасть. Сынмин замер, когда вошёл до конца. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и Минхо чувствовал, как его грудь прижимается к его груди, как их сердца бьются в унисон — быстро, сбивчиво, почти панически. — Нормально? — спросил Сынмин. Голос его был хриплым, почти неузнаваемым. — Да, — выдохнул Минхо. — Да. Двигайся. Пожалуйста. Двигайся. Сынмин начал двигаться. Сначала медленно — плавно, как будто они были не в машине, а в каком-то другом месте, где время течёт иначе. Он вынимал почти полностью и снова входил во всю длину, и каждое его движение было выверенным, контролируемым — даже в таком состоянии, даже под воздействием желания, которое застилало глаза, он сохранял контроль. Но Минхо не нужен был контроль. — Быстрее, — прошептал он. — Сильнее. Не бойся. Я не сломаюсь. Сынмин посмотрел на него. В его глазах — тёмных, глубоких — мелькнуло что-то, похожее на благодарность. Или на разрешение, которого он ждал. Он ускорился. Толчки стали глубже, резче, быстрее. Кожаное сиденье скрипело под ними, и Минхо слышал этот скрип, но не придавал ему значения. Он слышал только дыхание Сынмина — частое, прерывистое, почти паническое. И свои стоны, которые уже не сдерживал. Он обхватил ногами талию альфы, притягивая его ближе, глубже, сильнее. Пальцы его вцепились в спину Сынмина, ногти впились в кожу, оставляя следы. Минхо закрыл глаза. Слёзы текли сами — он не мог их остановить. Они скатывались по вискам, терялись в волосах, смешивались с потом и мелкими каплями дождя, которые залетали в приоткрытое окно, холодные, почти ледяные. Он не знал, откуда эти слёзы — от боли, от облегчения, от того, что слишком долго сдерживался, слишком долго притворялся, слишком долго носил в себе то, что не мог высказать. Или от всего сразу. — Ты плачешь? — голос Сынмина был тихим, почти испуганным. Минхо открыл глаза. Альфа смотрел на него сверху вниз, нависая над ним в тесном пространстве машины. Его лицо было бледным, тени под глазами стали глубже, но взгляд — тёмный, пристальный — был полон тревоги. Он вытер слёзы Минхо — большим пальцем, осторожно, как будто боялся причинить боль. — Тебе больно? — спросил Сынмин. — Я сделал тебе больно? Он замер, перестав двигаться. Член его всё ещё был внутри Минхо — горячий, пульсирующий, — но он застыл, не решаясь продолжать. Минхо покачал головой. На губах его появилась улыбка — слабая, дрожащая, но настоящая. — Нет, — сказал он. — Мне хорошо. Продолжай, пожалуйста. Он сам не узнавал свой голос — низкий, хриплый. И вот сейчас, в этой машине, под шум дождя, он наконец позволил себе быть настоящим. Сынмин смотрел на него несколько секунд. В его глазах мелькнуло что-то — облегчение? нежность? благодарность? — и он кивнул. Но вместо того чтобы продолжить движение, он сделал нечто иное. Он сунул руки под бёдра Минхо — сильные, несмотря на худобу, пальцы впились в кожу, оставляя следы, — и приподнял его. Минхо вскрикнул от неожиданности, хватаясь за плечи альфы. Мир перевернулся — он почувствовал, как его тело отрывается от сиденья, как Сынмин тянет его вверх, сажает на себя. Они оказались лицом к лицу. Минхо сидел на коленях у Сынмина, верхом на нём, и его ноги обвивали бёдра альфы. Член Сынмина вошёл ещё глубже — Минхо почувствовал это, и из груди вырвался протяжный, сдавленный стон. Теперь они были на одном уровне — глаза в глаза, дыхание в дыхание. Сынмин смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде было что-то, от чего у Минхо перехватывало дыхание. Не только желание. Не только голод. Что-то более глубокое, более древнее — признание, принятие, обещание. — Я хочу видеть твоё лицо, — сказал Сынмин. — Когда ты кончаешь. Когда плачешь. Когда улыбаешься. Всё. Он провёл рукой по щеке Минхо, стирая остатки слёз, и его пальцы задержались на губах — влажных, припухших от поцелуев. Минхо сидел на нём, чувствуя, как член альфы заполняет его полностью, до предела. В этой позе он был глубже — намного глубже, чем когда Минхо лежал на спине. Каждое движение отдавалось в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Сынмин начал двигаться. Теперь это было иначе. Раньше он контролировал ритм сам — входил, выходил, ускорялся, замедлялся. Теперь они двигались вместе. Минхо приподнимался на коленях и опускался, чувствуя, как член Сынмина скользит внутри него, горячий, твёрдый, живой. Он обхватил руками шею альфы, пальцы запутались в его волосах — влажных, спутанных. Лбы их соприкоснулись, и Минхо смотрел в глаза Сынмина — тёмные, глубокие, с расширенными зрачками, в которых отражались огни ночного города. Сынмин ускорился. Его руки сжимали бёдра Минхо, помогая ему двигаться, направляя, ускоряя. Кожаное сиденье скрипело под ними, но они не слышали — только дыхание друг друга, только стоны, только шёпот имён, которые срывались с губ. — Сынмин, — прошептал Минхо. — Минхо, — ответил альфа. Они двигались в темноте, и время исчезло. Не было ни прошлого, ни будущего — только этот момент, только эта машина, только этот дождь за окном. Минхо чувствовал, как внутри нарастает что-то огромное, невыносимое. Оргазм приближался — медленно, но верно. Он чувствовал, как его член пульсирует, прижатый к животу Сынмина, как смазка течёт по бёдрам, пачкая одежду альфы, как напряжение внизу живота становится почти болезненным. Он вошёл в Минхо особенно глубоко — до основания, до предела, — и Минхо вскрикнул. Кончил. Сильно. Долго. Судорожно. Сперма выплеснулась на живот Сынмина, на его рубашку. Его тело всё ещё содрогалось от оргазма — мелкими, судорожными волнами, которые пробегали от позвоночника к кончикам пальцев, заставляя его сжиматься и разжиматься вокруг члена альфы. Он выгнулся, откинул голову назад, и из его горла вырвался звук — не крик, не стон, не всхлип. Что-то среднее. Что-то, что не нуждалось в словах. Это был звук человека, который слишком долго молчал. Который слишком долго сдерживался. Который наконец позволил себе быть настоящим. Но Сынмин не остановился. Он продолжал двигаться. Сначала Минхо подумал, что ему показалось — что тело альфы просто доводит до конца судороги оргазма, что сейчас он затихнет, успокоится. Но толчки не прекращались. Они становились чаще. Глубже. Резче. Сынмин ускорялся. Его руки, лежащие на бёдрах Минхо, сжались сильнее, пальцы впились в кожу, оставляя следы. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и Минхо чувствовал его на своей шее — горячее, почти обжигающее. — Сынмин, — прошептал Минхо. — Ты... Он не договорил. Альфа вошёл в него особенно глубоко — так глубоко, как не входил никогда. — Ах, нет, — вырвалось у Минхо. Он схватился за альфу — за шею, за волосы, за плечи. Пальцы его вцепились в мокрые пряди, потянули, пытаясь остановить бешеный ритм. Он чувствовал, как его тело сжимается вокруг члена Сынмина не от удовольствия, а от перенапряжения. Мышцы сводило судорогой, нервные окончания горели, и каждое движение альфы отдавалось в позвоночнике острой, почти невыносимой вспышкой. — Не так глубоко, — попросил он. — Пожалуйста. Голос его дрожал. В нём не было той злости, что минуту назад, когда он требовал, чтобы Сынмин вошёл. Была только мольба. Только просьба о пощаде. — Я не могу остановиться, — прошептал Сынмин. — Когда я рядом с тобой, я не могу себя контролировать. Я теряю голову. Я забываю, кто я. Забываю, что ты... Он замолчал, не договорив. Минхо смотрел на него, чувствуя, как его сердце разрывается на части. Этот человек — сильный, холодный, неприступный — сидел перед ним, дрожащий, растерянный, почти сломленный, и не знал, как справиться с тем, что чувствовал. Его руки, сжимающие бёдра Минхо, дрожали. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и в глазах — тёмных, глубоких — плескалось что-то, похожее на отчаяние. Сынмин замедлился. Но это не было возвращением к той плавной, почти нежной ласке, что была минуту назад. Теперь его движения стали иными. Он входил резко — одним толчком, глубоко, до предела, — а выходил медленно, почти нехотя, как будто его тело сопротивлялось, не хотело отпускать. Минхо чувствовал это. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Член Сынмина был твёрдым, горячим, пульсирующим, и каждый раз, когда он входил, Минхо казалось, что его тело не выдержит — что оно расколется на части, как лёд под весенним солнцем. Но он не просил остановиться. Он опустил голову в шею Сынмина. Нос уткнулся во влажную кожу, губы коснулись бьющейся жилки, и Минхо вдохнул запах альфы — замёрзшую кору, сухой снег, лайм. И под ним — металл. Кровь. Пот. Желание. Всё смешалось в один тяжёлый, дурманящий коктейль, от которого кружилась голова и темнело в глазах. Он застонал — негромко, сдавленно, прямо в шею Сынмина. Звук вибрировал, отдавался в костях, в мышцах, в самом нутре. Потом укусил. Не сильно — так, чтобы остался след, чтобы завтра Сынмин смотрел в зеркало и вспоминал эту ночь. Сынмин вздрогнул, его тело напряглось, и он вошёл резче, глубже, почти жестоко. — Да, — прошептал он. — Ещё. Минхо кусал снова — в плечо, в ключицу, в то место, где шея переходит в плечо, где кожа тоньше и чувствительнее. Он оставлял следы — красные, влажные, — и каждый укус сопровождался стоном, который вырывался из груди помимо воли. --- В машине стоял звук шлепков мокрых тел. Влажных от пота, от спермы, от дождевых капель, которые залетали в приоткрытое окно. Каждый толчок Сынмина сопровождался этим звуком — глухим, ритмичным, почти неприличным в тишине ночного двора. Минхо чувствовал, как его собственное тело отвечает на каждый удар — как мышцы сжимаются вокруг члена альфы, как пульсация становится синхронной, как его член, снова твёрдый, пульсирует в такт движениям. Он не знал, как это возможно. Он кончил всего несколько минут назад — сильно, опустошающе, выжимая из себя всё до капли. Но тело не слушалось разума. Оно хотело снова. Оно требовало. Оно кричало. Минхо вцепился в плечи Сынмина, пальцы впились в кожу, ногти оставляли полумесяцы на бледной, почти прозрачной коже. Он чувствовал каждую косточку под пальцами — рёбра, ключицы, лопатки. Чувствовал, как мышцы напрягаются и расслабляются при каждом движении. Сынмин ускорился. Толчки стали чаще, резче, отрывистее. Он уже не выходил медленно — теперь каждое движение было быстрым, жёстким, почти грубым. Он вбивался в Минхо с какой-то отчаянной, почти панической силой, как будто боялся, что это в последний раз. — Сынмин, — прошептал Минхо. — Я... я снова... Он не договорил. Оргазм накрыл его внезапно — как волна, как лавина, как удар молнии. Он кончил, даже не прикасаясь к себе. Член дёрнулся, и сперма выплеснулась на живот Сынмина, поверх старой, смешиваясь с потом и дождём, стекая по коже тёплыми, липкими дорожками. Минхо закричал — громко, отчаянно, не сдерживаясь. Голос его разнёсся по салону, отразился от стёкол, от кожаных сидений, от потолка. Он вцепился в волосы Сынмина, потянул, прижимая его к себе, и замер, содрогаясь в последних судорогах. Сынмин сделал последние несколько толчков. Резких. Глубоких. Отрывистых. Он замер. И кончил. Горячо. Глубоко. Сильно. Минхо чувствовал, как сперма заполняет его — пульсирующими, горячими волнами, — как мышцы сжимаются, принимая, удерживая, не отпуская. Сынмин сжимал его талию — так крепко, что пальцы, наверное, оставят синяки. Он прижимал Минхо к себе, не давая пошевелиться, не давая выдохнуть, не давая отстраниться. Они замерли. Дыхание было тяжёлым, прерывистым, и Минхо чувствовал, как сердце Сынмина бьётся где-то рядом — слишком быстро, слишком слабо, как у загнанного зверя. Никто не говорил. Слова были не нужны. Они просто сидели — обнажённые, мокрые, переплетённые, — и слушали, как дождь барабанит по крыше машины, как где-то вдалеке проезжает редкая машина, как ветер качает ветки старых деревьев за окном. Минхо чувствовал, как член Сынмина, уже мягкий, всё ещё внутри него. Чувствовал, как сперма вытекает, смешиваясь с естественной смазкой, пачкая кожаную обивку сиденья. Чувствовал, как его тело постепенно расслабляется, отпуская напряжение, которое держало его три года. Сынмин аккуратно вышел из него. Движение было медленным, почти невесомым — как будто он боялся причинить боль. Минхо вздохнул — тихо, с облегчением, — чувствуя, как пустота внутри заполняется чем-то другим. Не теплом. Не желанием. Чем-то более сложным, более глубоким, чему он не знал названия. Альфа наклонился и поцеловал его в шею. Нежно. Почти неслышно. Губы его коснулись влажной кожи, задержались на секунду, и Минхо почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Мне нужно идти, — сказал Минхо, и голос его был хриплым, чужим. — Меня ждёт дочь. Он хотел отстраниться, но Сынмин не отпускал. Его руки всё ещё лежали на талии Минхо — горячие, тяжёлые, живые. И когда Минхо попытался приподняться, чтобы перебраться на соседнее сиденье, Сынмин придержал его. Минхо приподнялся и положил руки на щёки парня. Ладони его касались бледной кожи, острого подбородка, влажных от пота висков. Он чувствовал, как бьётся под кожей пульс — слабый, неровный, испуганный. Чувствовал, как Сынмин смотрит на него — снизу вверх, из темноты, и в его глазах — тёмных, глубоких — нет ничего, кроме мольбы. — Не хочу тебя отпускать, — тихо сказал Сынмин. Голос его дрожал. Впервые за всё время, что Минхо знал его, голос Ким Сынмина дрожал. Минхо смотрел на него, чувствуя, как его сердце разрывается на части. Этот человек — сильный, холодный, неприступный — сидел перед ним, обнажённый, уязвимый, почти прозрачный в полумраке салона, и не хотел его отпускать. Минхо поцеловал его. Коротко. Почти невесомо. В уголок губ — туда, где ещё блестела кровь, где трещинка на губе была глубже, чем раньше. Потом он отстранился, пересел на другую сторону сиденья и начал одеваться. --- Боксеры нашлись под сиденьем — Минхо нащупал их рукой, вытащил, натянул. Ткань была влажной — от смазки, от спермы, от всего того, что осталось на коже. Но он не обращал внимания. Он просто одевался, чувствуя, как его тело постепенно возвращается в реальность. Брюки застегнуть оказалось труднее — пальцы дрожали, пуговица не слушалась. Минхо потратил несколько секунд, пытаясь попасть в петлю, и когда наконец застегнул, выдохнул с облегчением. Рубашка — последняя. Пуговицы, одна за другой, от низа до верха. Воротник высокий, закрывающий шею — туда, где остались следы от поцелуев. Минхо застегнул и верхнюю пуговицу — ту, которая душила, но без которой нельзя было показаться на людях. Он посмотрел на Сынмина. Альфа всё это время сидел в той же позе — откинувшись на спинку сиденья, с закрытыми глазами. Его лицо было бледным — бледнее обычного, — и в свете уличных фонарей, которые пробивались сквозь тонированные стёкла, он казался призраком. Рубашка его была расстёгнута, открывая грудь — худую, с выступающими рёбрами, с красными следами от ногтей Минхо. Брюки так и остались спущенными, открывая бёдра — узкие, почти девичьи. Он не спешил надевать штаны. Его член, уже мягкий, лежал на бедре, и Минхо смотрел на него несколько секунд, вспоминая, как тот был внутри него — горячий, твёрдый, пульсирующий. Он чувствовал, как его тело снова отзывается на это воспоминание, и отвёл взгляд. — Ты не собираешься одеваться? — спросил Минхо. Сынмин открыл глаза. В полумраке салона они казались чёрными — бездонными, глубокими, как омут. В них не было той холодной стали, которую Минхо видел на переговорах. Не было даже той теплоты, которая появлялась, когда альфа улыбался. Была только усталость. — Я устал, — прошептал он. Он приподнялся — опираясь на руки, пытаясь сесть прямо, — и тут же обратно сел. Голова его мотнулась, глаза закрылись, и он схватился за подголовник, чтобы не упасть. — Сынмин? — Минхо подался вперёд, забыв о том, что сам только что одевался. — Что с тобой? — Всё в порядке, — ответил Сынмин, не открывая глаз. — Чуть-чуть устал. «Чуть-чуть устал». Минхо смотрел на его бледное лицо, на тени под глазами, на дрожащие руки, которые с трудом удерживали равновесие, и чувствовал, как его сердце сжимается от страха. — Тебе нужно поесть. Выспаться. Ты... — Минхо, — перебил Сынмин, и в его голосе появилась та самая сталь, которую Минхо так боялся. — Всё хорошо. Я в порядке. Не начинай. Он открыл глаза, посмотрел на Минхо и, собрав волю в кулак, начал застёгивать брюки. Медленно. Так медленно, что каждое движение давалось с трудом. Пальцы его дрожали, пуговица не слушалась, и Минхо видел, как он стискивает зубы, чтобы не показать слабость. — Дай помогу, — сказал Минхо, протягивая руку. — Не надо, — ответил Сынмин. — Я сам. Он справился. Через минуту — через две — но справился. Брюки застёгнуты, ремень затянут. Рубашка — расстёгнутая, грязная, в пятнах крови и спермы — болталась на нём, как тряпка. Минхо смотрел на него и чувствовал, как его сердце разрывается на части. Минхо потянулся к ручке двери. Пальцы его дрожали — так сильно, что он едва мог ухватиться за холодный металл. Он чувствовал, как его тело всё ещё помнило прикосновновения Сынмина, как мышцы ног были ватными, как низ живота тянуло тупой, ноющей болью после всего, что произошло в машине. — Пожалуйста, — сказал он, оборачиваясь. — Едь домой и отдохни как следует. Больше питайся. Слова вышли тихими, почти просящими. Он смотрел на Сынмина — на его бледное лицо, на расстёгнутую рубашку, на пятна крови и спермы, которые темнели на белой ткани. Альфа сидел, откинувшись на спинку сиденья, и его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на Минхо с какой-то тёплой, почти детской благодарностью. — Спокойной ночи, Ли Минхо, — сказал Сынмин. Голос его был тихим, уставшим, но в нём чувствовалось что-то новое — что-то, чего Минхо раньше не слышал. Спокойствие. Принятие. Надежда. — Спокойной ночи, Ким Сынмин, — ответил Минхо. Он улыбнулся — уголками губ, коротко, почти невесомо — и вышел из машины. Холодный воздух ударил в лицо, и Минхо сделал глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются свежестью. Дождь уже почти закончился, только мелкие капли ещё падали с неба, поблёскивая в свете уличных фонарей. Ветер трепал волосы, и Минхо провёл рукой по голове, убирая мокрые пряди со лба. Он пошёл к подъезду. Ноги дрожали. Каждый шаг давался с трудом. Он прошёл мимо клумбы с засохшими бархатцами, мимо скамейки, где они с Миной сидели прошлым летом, мимо качелей, которые скрипели на ветру. Подъездная дверь была тяжёлой, и Минхо толкнул её плечом, чувствуя, как холодный металл касается его щеки. В подъезде пахло сыростью и старыми обоями. Лампочка на первом этаже мигала, разбрасывая неровные тени по стенам. Где-то наверху играла музыка — глухо, приглушённо, как сквозь вату. Минхо начал подниматься по лестнице, держась за перила, потому что ноги отказывались слушаться. Третий этаж. Его дверь. Минхо достал ключи из кармана куртки — они звякнули, ударившись друг о друга, — и вставил ключ в замочную скважину. Замок щёлкнул, и дверь открылась. Квартира встретила его теплом и запахом дома. Пахло молоком, печеньем, детским шампунем — всем тем, что напоминало о Мине, о его настоящей жизни, о том, ради чего он просыпался каждое утро. А потом он услышал плач. --- — Где мой папочка? — голос Мины был высоким, срывающимся, полным отчаяния. — Я хочу к папе! Где он? Мина рыдала на руках у бабушки. Её маленькое тельце сотрясалось от всхлипов, лицо было красным, мокрым от слёз, а огромные тёмные глаза — такие похожие на глаза Сынмина — смотрели на дверь с надеждой и болью одновременно. Она была в своей любимой пижаме — голубой, с рисунком спящих лун, — но пижама была перекручена, пуговицы расстёгнуты, а волосы, растрепались и торчали в разные стороны. — Мина, солнышко, — мать Минхо говорила тихо, убаюкивающе, но в её голосе чувствовалась усталость. — Он скоро вернётся. Ты же знаешь, он на работе. Папа работает, чтобы у тебя были игрушки и вкусняшки. — Не хочу игрушки! — закричала Мина, вырываясь. — Хочу папу! Почему его так долго нет? Он обещал прийти пораньше! Она снова зарыдала, уткнувшись лицом в плечо бабушки, и её маленькие пальцы вцепились в ткань кофты, сжимая её с такой силой, как будто боялись, что бабушка тоже исчезнет. Минхо стоял в коридоре, не решаясь войти. Он смотрел на дочь — на её красное лицо, на опухшие от слёз глаза, на дрожащие губы, — и чувствовал, как его сердце разрывается на части. Она плачет. Она плачет из-за меня. Я обещал вернуться пораньше, а сам... Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Запах Сынмина всё ещё был на его одежде, на его коже, в его волосах. Он пах чужим. Минхо разулся и пошёл в гостиную. — Зайчонок, — позвал он тихо. Голос его дрожал, но он старался говорить ровно, спокойно, как всегда. Ему нужно было быть сильным ради неё. Мина услышала его. Она замерла на секунду — перестала плакать, перестала дышать, — и её голова резко повернулась в сторону двери. Глаза — огромные, тёмные, мокрые — расширились, и на лице появилось выражение, которое Минхо не мог забыть: надежда, облегчение, любовь. — Папа! — закричала она. Она начала крутиться в руках бабушки, вырываться, дрыгать ногами, требовать, чтобы её отпустили. Мать Минхо едва удерживала внучку — Мина была сильной для своих трёх лет, и когда она хотела, она добивалась своего. — Пусти, бабуля, пусти! — кричала она, не переставая вертеться. — Осторожно, не упади, — сказала мать, разжимая руки. Мина спрыгнула с колен и бросилась к Минхо. Она врезалась в его ноги — маленьким тельцем, разогнавшись, не рассчитав силу. Минхо пошатнулся, но устоял, чувствуя, как его дочь обхватывает его колени руками, прижимается всем телом, дрожит. — Папочка, — прошептала она, и в её голосе было столько облегчения, что у Минхо перехватило дыхание. — Папочка, ты вернулся. Я так ждала. Я так скучала. Он опустился на корточки и обнял её. Маленькие руки обхватили его шею, пальцы запутались в волосах, и Мина прижалась щекой к его щеке, такая тёплая, такая живая, такая родная. — Прости, зайчонок, — сказал Минхо, чувствуя, как его глаза наполняются слезами. — Я задержался на работе. Больше так не буду. — Ты обещал прийти пораньше, — всхлипнула Мина, не отпуская его. — Я ждала, ждала, а тебя всё не было. Бабуля сказала, что ты скоро придёшь, а ты всё не шёл. — Знаю, — Минхо погладил её по голове, чувствуя, как её волосы шелковистые и тёплые. — Знаю, малыш. Прости меня, пожалуйста. Мина подняла голову и посмотрела на него. Её глаза — огромные, тёмные, мокрые — были точной копией глаз Сынмина. Те же форма, тот же разрез, та же глубина. — Я есть хочу, — сказала она. — И мультики хочу. И чтобы ты сидел со мной. — Хорошо, — сказал Минхо. — Пойдём, я тебя покормлю. Он поднялся, взял Мину на руки, чувствуя её вес, её тепло, её доверие. Она обхватила его за шею, положила голову на плечо и закрыла глаза. — Я люблю тебя, папа, — прошептала она. — Я тебя тоже люблю, зайчонок, — ответил Минхо. Он пошёл на кухню, чувствуя, как его сердце постепенно успокаивается. --- Мать стояла в дверях, смотрела на него, и в её глазах была тревога, которую она не высказывала вслух. Она видела его бледное лицо, тени под глазами, дрожащие руки. Видела, как он тяжело опирается на стену, когда проходит в коридор. Она почувствовала запах. Он был слабым — но мать знала этот запах. Она помнила его с той самой ночи три года назад, когда её сын пришёл к ней, растерянный и испуганный, и сказал: «Я беременый». Запах альфы. Замёрзшая кора и сухой снег. Лайм. Тот самый, который она не могла забыть, потому что он изменил жизнь её сына навсегда. Она не сказала ни слова. Не спросила: «Ты с ним?» или «Он узнал?». Не устроила сцену. Не выразила неодобрения. Она просто смотрела на сына. — Мам, — сказал Минхо, чувствуя её взгляд. — Я пойду домой, — ответила она. — Ты справишься? — Да, — сказал Минхо. — Спасибо, мам. Она подошла к нему, поцеловала Мину в макушку, погладила Минхо по плечу. Её рука задержалась на его плече дольше, чем обычно, и она посмотрела ему в глаза. — Если хочешь поговорить, — сказала она тихо, — я здесь. Минхо кивнул, не доверяя своему голосу. Мать вышла, тихо закрыв за собой дверь. Минхо остался один с дочерью. Он посадил Мину на стул, достал из холодильника суп, разогрел, налил в тарелку. Она ела медленно, иногда поднимая на него глаза, проверяя, что он никуда не ушёл.