Поцелуй меня, Ким Сынмин

Глава 14. Сынмин не остановился. Он замер на секунду, чувствуя, как мышцы Минхо сжимаются вокруг его члена, как пульсация становится всё сильнее. А потом начал двигаться снова — быстрее, жёстче, глубже. Минхо чувствовал, как тело Сынмина становится напряжённым. Мышцы альфы, такие тонкие, такие бледные, напряглись под кожей, как стальные канаты. Его руки, сжимающие бёдра Минхо, дрожали от напряжения. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и в нём появилась хрипота, которой Минхо раньше не слышал. Сынмин начал двигаться быстрее. Толчки стали отрывистыми, резкими, почти грубыми. Он вбивался в Минхо с какой-то отчаянной, почти панической силой, как будто боялся, что это в последний раз. Его стоны смешались с рыком. Не человеческим. Низким, гортанным, вибрирующим — таким, который заставлял воздух в комнате дрожать, а кожу покрываться мурашками. Это был звук зверя, который взял след. Зверя, который нашёл свою пару. Зверя, который не хотел её отпускать. Гон брал своё. Минхо слышал этот рык, чувствовал его всем телом, и его собственная омежья сущность откликалась — дрожью, жаром, пульсацией. Он чувствовал, как его тело предаёт его. Как разум отключается, уступая место чему-то древнему, первобытному, что жило глубоко внутри. Он не мог бороться. Не хотел. Вся комната пахла феромонами альфы. Запах был таким сильным, таким густым, таким тяжёлым, что Минхо казалось, будто он тонет в нём. Замёрзшая кора, сухой снег, лайм — всё это смешалось в один дурманящий коктейль, от которого кружилась голова и темнело в глазах. Минхо чувствовал, как его лёгкие наполняются этим запахом, как он проникает в кровь, в клетки, в самое нутро. Голова шла кругом. Мир плыл, терял очертания, превращался в размытое пятно света и тени. Минхо не мог понять, где верх, где низ, где реальность, а где сон. Он чувствовал только запах Сынмина. Только его тело. Только его член, который входил в него снова и снова. Несмотря на то, что он кончил, его член снова был твёрдым. Он пульсировал в такт движениям Сынмина, и Минхо чувствовал, как предэякулят капает на его живот, смешиваясь со спермой и потом. Он снова был возбуждён. Снова хотел. Снова был готов. Он не знал, что делать. Блокаторов не было. Он чувствовал, как низ живота наполняется тянущим, болезненным теплом. Как смазка течёт по бёдрам, делая их влажными и липкими. Как его тело становится мягким, податливым, готовым. Как его собственный запах — вишня и горький шоколад — начинает пробиваться сквозь блокаторы, которых не было. Он запаниковал. Минхо чувствовал, как паника поднимается откуда-то из глубины, как она смешивается с желанием, с жаром, с феромонами альфы. Он не знал, что делать. Не знал, как скрыть то, что уже нельзя было скрыть. Не знал, как сказать Сынмину правду, которую тот вот-вот узнает сам. Сынмин целовал и кусал его тело. Он оставлял следы везде — на груди, на животе, на бёдрах, на внутренней стороне рук. Засосы, укусы, красные пятна — всё это было метками. Метками собственности. Метками альфы, который помечал свою территорию. Минхо чувствовал, как губы Сынмина прижимаются к его ключицам, к рёбрам, к тазовым костям. Чувствовал, как зубы впиваются в кожу, оставляя маленькие, болезненные ранки. Это было больно. И это было восхитительно. Сынмин поднялся выше. К шее. Туда, где кожа была самой тонкой и нежной. Туда, где бился пульс. Туда, где запах омеги был самым сильным. Он замер. Перестал двигаться. Перестал дышать почти. Его губы замерли в миллиметре от шеи Минхо, и он стоял так, не двигаясь, не говоря ни слова. Только его ноздри расширились — он втягивал воздух, как зверь, который взял след и не мог остановиться. Минхо открыл глаза. Он смотрел на Сынмина снизу вверх, и его сердце колотилось где-то в горле. Он проглотил слюну — вязкую, горькую, как от страха. Сынмин нюхал его. Не притворялся. Не делал вид. Он просто нюхал — глубоко, медленно, жадно. Его ноздри расширялись и сужались, втягивая запах, который шёл от шеи Минхо. — Ты... пахнешь, — сказал Сынмин. Голос его был не его. Он был низким, хриплым, почти неузнаваемым. В нём не было той холодной стали, которую Минхо слышал на переговорах. Не было той усталой пустоты, которая появлялась, когда он говорил о своей болезни. Был только голод. — Я... — начал Минхо и замолчал. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить то, что нельзя было объяснить. Как сказать: «Я омега. Я всегда был омегой. Я скрывал это от тебя, потому что боялся». — Вишня, — сказал Сынмин. — И горький шоколад. Его голос был низким, хриплым, почти благоговейным. Он произносил эти слова так, будто открывал что-то важное. Будто решал загадку, которая мучила его годами. Минхо сглотнул. Комок в горле был большим, колючим, почти болезненным. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в груди, как пальцы дрожат, как тело напрягается в ожидании того, что должно было случиться. — Это ты, — сказал Сынмин. — Твой запах. Я чувствовал его раньше. В машине. В переговорной. Везде. Я думал, что мне кажется. Думал, что схожу с ума. Его глаза — тёмные, глубокие, расширенные — блестели в полумраке комнаты. В них не было гнева. Не было ненависти. Было только узнавание. — Сынмин... — начал Минхо, но голос его прервался. Он начал отталкивать альфу от себя. Руками в грудь, в плечи, в живот. Он давил изо всех сил, пытаясь освободиться, пытаясь выскользнуть, пытаясь создать хоть какое-то расстояние между ними. Но Сынмин не двигался. Несмотря на худое тело. Несмотря на слабость, которая преследовала его последние недели. Он оставался на том же месте, между ног Минхо, его член всё ещё был внутри, и он не сдвинулся ни на миллиметр. — Это был ты, — сказал Сынмин. — В ту ночь. Минхо замер. Пальцы его замерли на плечах альфы, не в силах толкать дальше. Он смотрел на Сынмина снизу вверх, и его сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — О чём ты... — начал Минхо, но голос его дрожал. Он всё так же пытался убрать альфу из себя. Дёргался, выгибался, пытался отползти. Но Сынмин держал его на месте — своим весом, своими руками, своим членом, который пульсировал внутри, напоминая о том, что они всё ещё соединены. — Почти четыре года назад, — сказал Сынмин. Голос его был тихим, почти шёпотом, но в тишине комнаты он прозвучал отчётливо. Каждое слово падало как камень в воду, расходясь кругами по поверхности. — У меня был гон. Я напился и переспал с каким-то омегой. Минхо перестал дышать. — Это был ты, — сказал Сынмин. Минхо дёрнулся — резко, отчаянно, — пытаясь вырваться. Но Сынмин схватил его руки. Пальцы альфы сомкнулись вокруг запястий Минхо — горячие, сильные, несмотря на худобу. Он сжал их, приподнял над головой парня и прижал к подушке, не давая пошевелиться, не давая вырваться, не давая сбежать. — Нет, — сказал Минхо. — Да, — ответил Сынмин. — Это был ты. Ты снился мне. Он начал двигать бёдрами. Медленно. Плавно. Член его скользил внутри Минхо, горячий, твёрдый, пульсирующий. Минхо чувствовал каждое движение, каждое растяжение, каждую пульсацию. И не мог ничего с этим сделать. — Та ночь, — сказал Сынмин, не сбавляя темпа. — Я не помню её. Я был пьян. Я не помню лица того омеги. Он наклонился ближе, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Минхо. — Но она снится мне постоянно, — сказал он. — Каждую ночь. Я просыпаюсь, и мне кажется, что я чувствую запах вишни и горького шоколада. Я думал, что схожу с ума. Минхо смотрел на него, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Это был ты, — повторил Сынмин. — Всё это время. Это был ты. — Да, — сказал Минхо. — Это был я. Голос его дрожал, но слова были твёрдыми. Он смотрел на Сынмина снизу вверх, в его тёмные, расширенные глаза, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Правда, которую он носил в себе почти четыре года, наконец вырвалась наружу. И теперь он не знал, что будет дальше. Будет ли гнев? Будет ли боль? Будет ли ненависть? Сынмин замер. Его тело, только что такое напряжённое, такое живое, застыло. Член его всё ещё был внутри Минхо, пульсирующий, горячий, но он не двигался. Только его дыхание — частое, прерывистое — обжигало шею Минхо. — Почему ты не сказал? — спросил Сынмин. Голос его был тихим, почти шёпотом, но в нём чувствовалось что-то, чего Минхо раньше не слышал. Не гнев. Не обиду. А боль. Глубокую, давнюю боль, которую он прятал под маской холодного, неприступного альфы. Он уткнулся в шею Минхо и начал целовать её. Не жадно, как раньше. Не отчаянно. А нежно, почти благоговейно. Его губы касались кожи Минхо — там, где бился пульс, где запах был самым сильным, где вишня и горький шоколад смешивались с потом и феромонами. Минхо закрыл глаза. — Ты сам сказал, — выдохнул он. — В ресторане. Ты сказал, что не любишь омег. Сынмин замер на секунду, потом снова поцеловал — в яремную впадину, в ключицу, в плечо. — Что они хотят только деньги, — продолжил Минхо, и голос его дрожал. — Что они хотят затащить тебя в постель. Что они... Он не договорил. Сынмин задел комок нервов. Резко. Неожиданно. Член его скользнул внутри Минхо под другим углом, и Минхо вскрикнул — громко, отчаянно, чувствуя, как его тело выгибается, как мышцы сжимаются, как мир исчезает. — Ах! — вырвалось из его горла. — Ты поэтому молчал? — спросил Сынмин. — Потому что я сказал, что не люблю омег? Минхо кивнул, не доверяя своему голосу. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом его губы дрогнули в лёгкой, почти грустной улыбке. — Дурак, — сказал он. — Какой же ты дурак. Он поцеловал Минхо — в губы, в щёку, в уголок глаз. — Я не люблю омег, которые видят во мне только кошелёк, — сказал он. — Я не люблю омег, которые хотят от меня только денег и детей. Я не люблю омег, которые пытаются мной манипулировать. Он провёл рукой между их телами. Пальцы его скользнули по животу Минхо, по тонкой линии волос, по пульсирующему члену, который был твёрдым и горячим, несмотря на то, что Минхо кончил уже несколько раз. — Но я люблю тебя, — сказал Сынмин. — Омегу. Бету. Неважно. Я люблю тебя. Он взял член Минхо в руку. Пальцы Сынмина обхватили член Минхо — горячие, уверенные, несмотря на дрожь, которая сотрясала его тело. Большой палец провёл по головке, собирая капли предэякулята, которые выступили на кончике. Минхо застонал — тихо, сдавленно, чувствуя, как его тело отвечает на это прикосновение. — Ты такой твёрдый, — сказал Сынмин. — Ты же недавно кончил. — Это ты виноват, — выдохнул Минхо. — Твои феромоны. Твой запах. Твой... Он не договорил. Сынмин начал двигать рукой. Медленно. Плавно. В такт своим толчкам. Член Минхо пульсировал в его ладони, горячий, влажный, живой. — Мой? — спросил Сынмин. — Мой что? — Член, — прошептал Минхо. — Твой член. Он внутри меня. Он... Сынмин ускорил движение руки. Минхо закричал — громко, отчаянно, чувствуя, как его тело приближается к грани. Два источника удовольствия — член Сынмина внутри и его рука снаружи — работали синхронно, не давая ему опомниться, не давая собраться с мыслями. — Кончай, — сказал Сынмин. — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь. Как твой член пульсирует в моей руке. Как твои мышцы сжимаются вокруг меня. Минхо кончил. Сперма выплеснулась на живот, на грудь, на руку Сынмина, которая продолжала двигаться, выжимая из него всё до капли. Минхо кричал — не сдерживаясь, не стесняясь, позволяя себе быть громким, потому что в доме никого не было. Сынмин смотрел на него, чувствуя, как мышцы Минхо сжимаются вокруг его члена, как его тело выгибается, как он кричит. И улыбался. Сынмин убрал руку. Та самая рука, которая только что сжимала член Минхо, была мокрой от спермы, липкой и горячей. Он провёл ею по груди Минхо, оставляя влажный след, и опёрся на кровать рядом с головой парня. Он продолжил двигаться. Но теперь иначе. Не медленно. Не нежно. А грубо. Жёстко. Отрывисто. Каждый толчок был резким, глубоким, почти жестоким. Сынмин вбивался в Минхо с какой-то отчаянной, почти панической силой, как будто хотел не просто кончить, а раствориться в нём, исчезнуть, стать частью его тела. Сынмин кончил. Горячо. Глубоко. Сильно. Его тело содрогнулось в последней судороге, и он замер, прижавшись к Минхо, уткнувшись лицом в его шею. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и Минхо чувствовал, как его грудь вздымается и опускается в такт каждому вдоху. Он упал на Минхо. Не отодвинулся. Не вышел. Просто упал — тяжело, обессиленно, как будто силы покинули его в одно мгновение. Его тело было горячим, мокрым от пота, и Минхо чувствовал каждую косточку под кожей, каждое ребро, каждый позвонок. Они лежали так несколько секунд. Или минут. Минхо не знал. Время исчезло, растворилось в темноте, в запахах, в ощущениях. --- Сынмин тяжело дышал. Его грудь вздымалась, и Минхо чувствовал, как его сердце колотится — быстро, сбивчиво. Минхо чувствовал, как тело Сынмина снова напрягается, как член, который всё ещё был внутри, снова становится твёрже, как пульсация возвращается. Гон не ушёл. Он только становился сильнее. Сынмин кончил всего минуту назад, но возбуждение не ушло. — Что ты со мной делаешь? — прошептал Сынмин. Голос его был хриплым, срывающимся, почти детским. — У меня уже нет сил, — сказал он. — Но я хочу тебя до сих пор. Минхо смотрел на него, чувствуя, как его сердце разрывается на части. — Это гон, — сказал он. — Он пройдёт. Через несколько часов. Или дней. Но он пройдёт. — Я знаю, — ответил Сынмин. — Но я не хочу, чтобы он проходил. Я хочу, чтобы ты была рядом. Всегда. Он поцеловал Минхо — нежно, почти невесомо, как будто извиняясь за свою грубость. — Я и так рядом, — сказал Минхо. — Я никуда не уйду. Сынмин улыбнулся — той тёплой, почти детской улыбкой, которая заставляла Минхо забывать, как дышать. — Обещаешь? — спросил он. — Обещаю, — ответил Минхо. Сынмин снова поцеловал его — в губы, в щёку, в уголок глаз. — Тогда давай продолжим, — сказал он. — Пока у меня есть силы. Он начал двигаться снова. Медленно. Устало. Но не останавливаясь. Минхо обхватил его ногами, притягивая ближе, глубже, сильнее. — Не останавливайся, — прошептал он. — Не остановлюсь, — ответил Сынмин. — Обещаю. В комнате пахло вишней и горьким шоколадом. И замёрзшей корой, и сухим снегом, и лаймом. Их запахи смешались, как и их тела. И это было правильно. Наконец. --- Сколько это продолжалось, Минхо не знал. Он потерялся во времени. Счёт секундам, минутам, часам стёрся, растворился в темноте, в жаре, в запахах, которые заполнили всю комнату. Была только ночь. Только эта кровать. Только Сынмин, который был везде — внутри, снаружи, вокруг. Они всю ночь занимались любовью. Сменили много поз. Минхо уже не помнил, сколько их было. Сначала он был сверху — сидел на бёдрах Сынмина, двигался медленно, чувствуя, как член альфы скользит внутри него. Потом на боку — Сынмин прижимался к его спине, кусал плечи, шептал что-то на ухо, что Минхо не мог разобрать. Потом стоя — у стены, у окна, у кровати. Минхо опирался руками о подоконник, а Сынмин входил в него сзади, жёстко, глубоко, не давая опомниться. Минхо устал. Не просто устал — он был истощён. Каждое движение давалось с трудом. Мышцы болели, низ живота ныл тупой, ноющей болью, и он чувствовал, как его тело дрожит от перенапряжения. Но Сынмин не останавливался. Не мог. Гон держал его в своих тисках, не отпуская ни на секунду. — Я... я не могу больше, — простонал Минхо. Голос его был хриплым, сорванным — от криков, от стонов, от того, что он не сдерживался всю ночь. Он лежал лицом в подушку. Подушка была мокрой — от слёз, от пота, от слюны, которая вытекала из его рта, когда он кричал. Он сжимал её пальцами, вцепившись в ткань, как в спасательный круг. Его тело было обессиленным, почти невесомым, и он чувствовал, как каждое движение Сынмина отдаётся в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Сынмин лежал на нём. Не давил — его тело было лёгким, почти невесомым. Он прижимался к спине Минхо, уткнувшись лицом в его затылок, и держался за его талию. Пальцы его впивались в кожу, оставляя следы, которые будут болеть ещё несколько дней. Он вбивался. Резко. Глубоко. Отрывисто. Каждый толчок был как удар, и Минхо чувствовал, как его тело сдвигается по кровати при каждом движении. — Пожалуйста, — прошептал Минхо. — Пожалуйста... Он не знал, о чём просил. Остановиться? Продолжать? Кончить? Умереть? Слова потеряли смысл, превратились в простые звуки, которые вырывались из горла без его воли. Сынмин сделал глубокий толчок. Член его вошёл до основания, до предела, до той точки. И замер. Минхо почувствовал, как член Сынмина начинает разбухать. Сначала он не понял. Подумал, что ему показалось — что это просто его воображение, разгорячённое усталостью и желанием. Но потом он почувствовал, как мышцы внутри него растягиваются, как член альфы становится толще, горячее, больше. Узел. Сынмин заключил с ним узел. Минхо закричал в подушку. Не застонал — закричал. Громко. Отчаянно. Не сдерживаясь. Крик вырвался из его горла сам, без его воли, как будто тело решило, что слова больше не нужны. Он чувствовал, как узел расширяется внутри него, как его тело растягивается, принимая альфу, как мышцы сжимаются вокруг разбухшего члена, не отпуская, не желая отпускать. Сынмин кончил. Горячо. Глубоко. Долго. Минхо чувствовал, как сперма заполняет его — пульсирующими, горячими волнами, как мышцы сжимаются, принимая, удерживая, не отпуская. Это было больно. И это было восхитительно. Минхо чувствовал, как темнеет в глазах. Небо за окном начинало светлеть — первый, едва заметный проблеск рассвета пробивался сквозь шторы. Комната наполнилась серым, призрачным светом, в котором тени стали длиннее, а очертания — размытее. Сынмин лежал на нём, тяжело дыша, и его член всё ещё был внутри — разбухший, горячий, пульсирующий. Узел не отпускал. Они были соединены, как две половинки одного целого, которые наконец нашли друг друга. Минхо закрыл глаза. Всё плыло. Потолок кружился, стены двигались, и он чувствовал, как его сознание медленно уплывает куда-то далеко, в тёплую, безопасную темноту. — Засыпай, — прошептал Сынмин. Голос его был тихим, убаюкивающим, и Минхо послушался. Он отключился мигом — как будто кто-то нажал кнопку «выкл» на пульте его сознания. Сон пришёл мгновенно, глубокий, без сновидений, полный темноты и покоя. Он проспал часов пять-шесть. Минхо не знал точно. Время потеряло смысл. Он провалился в темноту, а вынырнул из неё медленно, тяжело, как утопающий, который цепляется за воздух. Он проснулся и не понял, где находится. Сначала была темнота — та самая, тёплая, безопасная, в которой он прятался несколько часов. Потом — боль. Глубокая, тянущая, которая просыпалась вместе с ним, напоминая о том, что было ночью. Минхо открыл глаза и пожалел. Яркий свет бил по глазам — солнечный, жёсткий, беспощадный. Он пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, падая на лицо полосами, и Минхо зажмурился, чувствуя, как голова начинает гудеть. В висках пульсировало, в затылке ныло, и он понял, что это будет долгий день. Голова гудела. Тело болело. Каждая мышца, каждый сустав, каждая клетка напоминали о том, что было ночью. Минхо чувствовал себя разбитым, выжатым, пустым — как будто из него вынули всё, что можно, оставив только пустую оболочку. Он попытался встать. Сынмин был сзади него. Минхо чувствовал его тепло — горячее, живое, такое близкое. Чувствовал его дыхание — ровное, глубокое, спокойное. Чувствовал его руку, которая лежала на его талии, тяжёлую, расслабленную, влажную от пота. Сынмин спал. Он был внутри Минхо. Всё это время. Минхо замер, не дыша. Он чувствовал, как член Сынмина — уже не разбухший, не твёрдый, а мягкий, спокойный — всё ещё находился внутри него. Узел спал, мышцы расслабились, но альфа не вышел. Он остался там, как будто не хотел отпускать даже во сне. — О боже, — прошептал Минхо. Голос его был хриплым, сорванным — от криков, от стонов, от того, что он не сдерживался всю ночь. Он не узнавал свой голос. Он был чужим, низким, почти мужским. Он попытался освободиться. Осторожно. Медленно. Он сдвинул бёдра — всего на несколько сантиметров, — и почувствовал, как член Сынмина скользит внутри него. Сынмин заворочался во сне, что-то прошептал — неразборчиво, тихо, — и его рука на талии Минхо сжалась сильнее, притягивая его обратно. — Нет, — прошептал Сынмин во сне. — Не уходи. Минхо замер. Он смотрел на стену перед собой — на тёмные обои, на отблески солнца, которые играли на поверхности. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как дыхание сбивается, как тело покрывается мурашками. Он снова попытался освободиться. Медленнее. Осторожнее. Он сдвинул бёдра на несколько миллиметров, потом на сантиметр, потом ещё. Член Сынмина скользил внутри него, влажный, горячий, и Минхо чувствовал, как его собственное тело откликается на это движение — пульсацией, жаром, чем-то, что он не хотел признавать. Сынмин застонал во сне. Тихо. Протяжно. Его рука снова сжалась на талии Минхо, и он притянул его обратно, плотнее, ближе, глубже. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста. Не уходи. Минхо закрыл глаза. Слёзы текли сами — он не мог их остановить. Они скатывались по щекам. Он лежал, чувствуя, как член Сынмина пульсирует внутри него в такт его сердцу. Чувствуя, как его тело привыкает к этому присутствию, как мышцы расслабляются, принимая, не сопротивляясь. — Сынмин, — прошептал он. — Сынмин, проснись. Сынмин не проснулся. Он только прижался ближе, уткнулся носом в затылок Минхо, и его дыхание стало ровнее, спокойнее. Минхо сдался. Он перестал пытаться освободиться. Перестал бороться. Он просто лежал, чувствуя тепло Сынмина, его дыхание, его сердцебиение. И ждал. Когда-то же он должен проснуться. --- Сынмин не двигался. Его дыхание было ровным, глубоким, спокойным. Рука его по-прежнему лежала на талии Минхо — тяжёлая, расслабленная, влажная от пота. Он думал о том, что скажет Сынмин, когда проснётся. Что подумает. Что сделает. Будет ли сожалеть о том, что случилось ночью? Или, наоборот, захочет повторить? Он не знал. И вдруг — дыхание за спиной изменилось. Сначала Минхо не понял, что именно. Только почувствовал, как тело Сынмина напряглось — едва заметно, почти незаметно. Как его рука на талии сжалась чуть сильнее. Как дыхание стало глубже, прерывистее. Сынмин проснулся. — Минхо, — прохрипел он. Голос его был чужим — низким, хриплым, почти неузнаваемым. Сердце его колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он чувствовал, как его тело покрывается холодным потом, как паника поднимается откуда-то из живота — липкая, горячая, невыносимая. Он не знал, что сказать. Не знал, как повернуться. Не знал, как посмотреть в глаза человеку, с которым провёл ночь и который всё ещё был внутри него. — Ты проснулся? — спросил Минхо. Голос его дрожал. Он ненавидел себя за эту дрожь. За то, что не мог контролировать своё тело. За то, что Сынмин слышал его таким — слабым, испуганным, почти сломленным. Сынмин не ответил. Он только прижался ближе, уткнулся носом в затылок Минхо, и его дыхание обожгло кожу — горячее, прерывистое, почти паническое. — Ты здесь, — сказал он. Голос его был тихим, почти шёпотом. — Я здесь, — ответил Минхо. Сынмин вздохнул — глубоко, протяжно, как будто выдыхал то, что держал в себе всю ночь. — Я боялся, что ты уйдёшь, — сказал он. — Пока я спал. Он поцеловал Минхо в затылок — нежно, почти невесомо, как будто боялся, что тот исчезнет. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Всё болит, — честно ответил Минхо. — Голова. Тело. Всё. — Прости, — сказал Сынмин. Он начал медленно выходить из Минхо. Движение было осторожным, почти невесомым — как будто он боялся причинить боль. Член его скользил по влажным стенкам, и Минхо чувствовал каждое движение, каждое растяжение, каждую пульсацию. Минхо зажмурился. Он закусил губу, стараясь не застонать, но звук вырвался сам — тихий, сдавленный, почти жалобный. Он не хотел, чтобы Сынмин слышал его таким — слабым, опустошённым, почти сломленным. Но тело не слушалось. Оно помнило каждое прикосновение, каждое движение, каждый момент, когда они были единым целым. Сынмин замер на секунду, услышав этот стон, но потом продолжил. Медленно. Аккуратно. Наконец он вышел полностью, и Минхо почувствовал пустоту — холодную, тянущую, неправильную. Пустоту, которую невозможно было заполнить ничем, кроме Сынмина. Он ели как сел на кровати. Движение было медленным, неуверенным, и Минхо заметил, как его руки дрожат, когда он опирается на них. Он сел, свесив ноги с кровати, и его спина была согнутой, как у старика. — Прости, что я... — начал Сынмин. И кашлянул. Минхо подорвался с кровати. Голова закружилась, в глазах потемнело — он вскочил слишком быстро, забыв, что его тело ещё не восстановилось после ночи. Он пошатнулся, схватился за спинку кровати, но устоял. Сынмин кашлял кровью. Снова. Минхо видел, как алая жидкость сочится между его пальцами, как капает на белую простыню, оставляя тёмные, почти чёрные пятна. Видел, как его лицо становится ещё бледнее, как глаза расширяются от боли или страха — Минхо не мог разобрать. — Сынмин! — крикнул Минхо. Он упал на колени перед альфой, схватил его за плечи, заглянул в глаза. Глаза были мокрыми — не от слёз, от боли. Сынмин смотрел на него, и в его взгляде — тёмном, глубоком — было что-то, чего Минхо раньше не видел. Испуг. — Всё хорошо, — сказал Сынмин, отнимая руку ото рта. Пальцы его были красными. — Всё хорошо. Не волнуйся. — Не хорошо, — сказал Минхо. — Ты кашляешь кровью. Это не хорошо. Сынмин попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной. — Бывало и хуже, — сказал он. Минхо смотрел на него, чувствуя, как его сердце разрывается на части. Этот человек — сильный, холодный, неприступный — сидел перед ним, обнажённый, бледный, с красными пальцами, и пытался его успокоить. — Идём в ванную, — сказал Минхо. Голос его был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. Он не спрашивал. Он не предлагал. Он просто сказал — и начал поднимать Сынмина. Альфа был лёгким. Слишком лёгким. Минхо помнил его другим — три года назад, в той гостинице, Сынмин был тяжёлым, сильным, мощным. Сейчас под его руками была почти пустота. Кости, кожа, немного мышц — и всё. Минхо подхватил его под мышки, приподнял, и Сынмин помог, насколько мог — опёрся на него, встал на дрожащие ноги. — Я сам, — прошептал Сынмин. — Я могу сам. — Можешь, — ответил Минхо, не убирая рук. — Но я всё равно помогу. Они пошли к ванной — медленно, неуверенно, делая маленькие шаги. Сынмин опирался на Минхо, и каждый его шаг давался с трудом. Ноги подкашивались, тело кренилось в сторону, и Минхо приходилось поддерживать его, придерживать, не давать упасть. Они дошли до ванной. Минхо толкнул дверь плечом, и она открылась — снова та же белая, стерильная комната, где он был в прошлый раз, когда уходил на рассвете, оставив Сынмина одного в постели. Сейчас он входил сюда с ним, поддерживая, не давая упасть. Он посадил Сынмина на край ванны. Белый фаянс был холодным, и Сынмин вздрогнул, когда его кожа коснулась поверхности. Минхо опустился перед ним на корточки, заглянул в глаза. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — ответил Сынмин, но его голос дрожал. Минхо не поверил. Он повернулся к раковине, открыл кран, подставил ладони под холодную воду. Вода была ледяной — такой же, как в прошлый раз, — и она обожгла кожу, возвращая его в реальность. Он намочил чистое полотенце, отжал и повернулся к Сынмину. — Закрой глаза, — сказал он. Сынмин закрыл. Минхо начал вытирать его лицо — осторожно, почти невесомо, как будто боялся причинить боль. Сначала лоб — там, где выступила испарина, где волосы прилипли к коже. Потом щёки — бледные, впалые, с выступающими скулами. Потом подбородок — там, где была кровь, где кожа была шершавой от неё. Сынмин не двигался. Он сидел с закрытыми глазами, и его дыхание было ровным, спокойным. Только пальцы, лежащие на коленях, дрожали — мелко, незаметно, но Минхо видел. Минхо вытер его губы. Губы были бледными, потрескавшимися, с трещинкой посередине — той самой, которую Минхо целовал сотни раз. Сейчас на них была кровь — высохшая, тёмная, почти чёрная. Минхо вытирал её осторожно, боясь сделать больно, боясь, что трещинка станет глубже. Сынмин открыл глаза. Они смотрели друг на друга — два человека, которые прошли через ад и оказались здесь, в белой ванной, среди хрусталя и мрамора. — Спасибо, — сказал Сынмин. — Не за что, — ответил Минхо. Он взял руки Сынмина. Пальцы были красными — там, где кровь затекла под ногти, где она запеклась в складках кожи. Минхо вытирал каждый палец отдельно — большим, указательным, средним, безымянным, мизинцем. Медленно. Тщательно. Как будто хотел запомнить их все. — Ты слишком много для меня делаешь, — сказал Сынмин. — Недостаточно, — ответил Минхо. — Я буду делать больше. Он закончил вытирать руки, отбросил полотенце и посмотрел на Сынмина. Тот сидел, прислонившись спиной к стене, и его лицо было спокойным — насколько это было возможно. — Тебе нужно поесть, — сказал Минхо. — И выпить лекарства. — Знаю, — ответил Сынмин. — Я приготовлю завтрак. — Не нужно, есть прислуга. — Я приготовлю, — повторил Минхо. Сынмин смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Приготовь. Минхо встал, подал Сынмину руку, помог подняться. --- Он порылся в шкафу. Всё было чёрным, белым, серым — строгие костюмы, идеально выглаженные рубашки, тёмные брюки. Ничего яркого, ничего лишнего, ничего живого. Сынмин одевался как человек, который не хотел привлекать внимание, но не мог не привлекать его. Минхо перебирал вешалки, и пальцы его скользили по дорогой ткани — шёлк, хлопок, кашемир. Он нашёл то, что искал, в дальнем углу. Старые, явно не ношеные вещи — серая толстовка с капюшоном, мягкая, выцветшая, и чёрные спортивные штаны на завязках. Минхо не знал, почему Сынмин держал их в шкафу — может быть, когда-то надевал дома, в выходные, когда не нужно было надевать маску идеального альфы. Может быть, просто забыл выбросить. На Минхо одежда села отлично. Серая толстовка была ему как-раз. Ткань была мягкой, тёплой, и она пахла Сынминым. Чёрные штаны сидели свободно, не жали, не стесняли движений. Минхо посмотрел на себя в зеркало — на своё отражение в чужой одежде, в чужой комнате, в чужом доме. Он был крупнее Сынмина. Не намного — на несколько сантиметров в плечах, на пару размеров в бёдрах. Танцы, потом беременность, потом годы, проведённые с ребёнком на руках, сделали своё дело. Его тело было сильным, накаченным, с широкими плечами и мощными ногами. Сынмин был худым, почти прозрачным, и его одежда не скрывала, а подчёркивала эту разницу. Минхо отвёл взгляд от зеркала. Он не хотел думать об этом сейчас. Не хотел сравнивать. Не хотел понимать, как сильно болен Сынмин. Он вернулся в спальню. Сынмин лежал на кровати — Минхо уложил его, пока искал одежду. Он лежал на спине, закрыв глаза, и его лицо было бледным — таким бледным, что кожа казалась почти прозрачной. Простыня была сбита, подушка смята, и на белой ткани темнели пятна — кровь, сперма, пот. Всё, что осталось от ночи. Минхо подошёл, поправил одеяло, подоткнул края. Сынмин не открыл глаз, только вздохнул глубоко, когда тёплая ткань коснулась его груди. — Я спущусь вниз, — сказал Минхо. — Приготовлю завтрак. Сынмин не спорил. Он только кивнул — едва заметно, чуть склонив голову, — и Минхо вышел из комнаты. Кухня была на первом этаже — большая, светлая, с высокими потолками и огромными окнами, выходящими в сад. Внутри пахло деревом, свежей выпечкой и чем-то ещё — тем особенным запахом дома, который бывает только в местах, где живут люди. Минхо никогда не был здесь раньше — он видел только холл, лестницу и спальню. Он спустился по лестнице, чувствуя, как мягкие тапки — он нашёл их в шкафу, рядом с одеждой, — скользят по ступеням. В доме было тихо — только где-то вдалеке слышались голоса прислуги, звон посуды, тихий шум воды. Кухарка была на кухне. Женщина лет пятидесяти, с добрым лицом и аккуратным пучком на затылке, в белом фартуке поверх тёмного платья. Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и тихо напевала мелодию, которую Минхо не узнавал. Когда он вошёл, она повернулась. Их взгляды встретились. Минхо стоял в дверях, в чужой одежде, босиком в тапках, с растрёпанными волосами и синяками на шее, которые Сынмин оставил ночью. Он чувствовал себя чужим в этом доме, в этой кухне, в этой жизни. Но кухарка смотрела на него без осуждения, без любопытства, без того подобострастного уважения, с которым прислуга обычно смотрела на гостей Сынмина. Она всё поняла. Не потому, что кто-то сказал ей. Не потому, что она видела, как Минхо входил в дом. А потому, что она работала у Сынмина много лет и знала его лучше, чем он сам. Знала, что он никогда никого не приводил в этот дом. Знала, что он никогда не позволял никому оставаться на ночь. Знала, что эта серая толстовка — его любимая, которую он надевал только в самые тяжёлые дни, — была сейчас на другом человеке. Она кивнула — коротко, едва заметно, — и поставила кастрюлю на плиту. — Я уйду, — сказала она. — Если понадобится что-то, я в своей комнате. Минхо хотел сказать, что не нужно, что она может остаться, что он не хотел выгонять её из её же кухни. Но женщина уже вытирала руки о полотенце, снимала фартук, вешала его на крючок у двери. — Спасибо, — сказал Минхо. Она посмотрела на него — тепло, почти по-матерински — и вышла, тихо закрыв за собой дверь. Минхо остался один на кухне. Он открыл холодильник. Яйца, молоко, сыр, овощи, хлеб — всё, что нужно для завтрака. Минхо достал продукты, поставил сковороду на плиту, включил огонь. Куриный бульон был готов через сорок минут. Минхо стоял у плиты, помешивая золотистую жидкость в кастрюле, и чувствовал, как аромат наполняет кухню — тёплый, домашний, почти материнский. Он добавил лавровый лист, несколько горошин чёрного перца, морковь, нарезанную тонкими кружочками, и сельдерей, который нашёл в холодильнике. Бульон кипел, пузыри лопались на поверхности, и Минхо смотрел на них, думая о том, когда в последний раз он готовил для кого-то, кроме Мины. Поднос был тяжёлым — из тёмного дерева, с резными краями, — и Минхо нёс его осторожно, боясь расплескать бульон. Он поднялся по лестнице на второй этаж, прошёл по длинному коридору мимо картин и высоких окон, и остановился перед дверью в спальню. Дверь была приоткрыта — Минхо оставил её так, чтобы слышать, если Сынмин позовёт. Он толкнул её плечом, вошёл внутрь и замер. Сынмин уснул. Он лежал на спине, раскинувшись на кровати, и его лицо было спокойным — спокойнее, чем когда-либо. Тени под глазами не исчезли, но стали мягче, как будто сон стёр часть боли, часть усталости, часть того, что мучило его днём. Одеяло сползло до пояса, открывая бледную грудь, выступающие рёбра, ключицы, которые торчали острее, чем должны были. Сынмин спал. Минхо стоял в дверях, держа поднос в руках, и смотрел на него. Бульон пах, поднос был тяжёлым, но он не двигался. Он боялся разбудить альфу. Боялся нарушить этот момент — единственный за последние часы, когда Сынмин не кашлял, не задыхался, не бледнел от боли. Он смотрел на его лицо — расслабленное, почти детское в своей беззащитности. Ресницы лежали на щеках, губы были приоткрыты, и Минхо видел, как воздух входит и выходит из его рта — медленно, ровно, спокойно. Минхо поставил поднос на прикроватную тумбочку. Альфа не проснулся. Он только вздохнул глубоко — во сне, — и его рука, лежащая на подушке, чуть сжалась. Как будто он искал кого-то. Как будто ему снилось что-то тёплое и важное. Минхо сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Сынмин чуть скатился в его сторону, его голова коснулась бедра Минхо. Он снова вздохнул — глубоко, спокойно, — и затих. Минхо не двигался. Он сидел, чувствуя тепло тела Сынмина через ткань штанов, и смотрел на него сверху вниз. Его рука сама потянулась к волосам альфы — мягким, тёмным, спутанным после ночи. Он провёл пальцами по голове Сынмина, и тот придвинулся ближе, как кот, который ищет тепло. — Сынмин, — прошептал Минхо. — Бульон остынет. Сынмин не ответил. Минхо не стал его будить. Он сидел, гладя альфу по голове, и ждал. Ждал, когда тот проснётся сам. --- К вечеру альфе стало лучше. Минхо не знал, что именно помогло — бульон, таблетки, несколько часов глубокого сна или просто время. Сынмин встал с кровати сам — без помощи, без дрожи в коленях. Он прошёлся по комнате, остановился у окна, посмотрел на сад, в котором уже зажигались вечерние фонари. Его лицо было бледным, но в глазах появилась та самая искра, которую Минхо так боялся потерять. Он разговаривал по телефону. Минхо сидел в кресле у окна, поджав ноги, и слушал. Голос Сынмина был ровным, деловым — таким, каким Минхо привык слышать его на переговорах. Альфа обсуждал контракты, встречи, какие-то документы, которые нужно было подписать до конца недели. Никто из тех, кто был на другом конце провода, не знал, что ещё утром этот человек не мог встать с кровати, что он кашлял кровью, что его тело дрожало от слабости. Он подошёл к Минхо, протянул руку, помог встать. — Пойдём ужинать, — сказал он. — Я заказал доставку. — Ты не должен был, — ответил Минхо. — Я мог приготовить. — Знаю, — сказал Сынмин. — Но сегодня я хочу угостить тебя. --- Ночью в спальне они лежали на кровати, Сынмин прижимался к Минхо. К его спине. Тёплый, живой, настоящий. Его руки обнимали Минхо за талию, пальцы скользили по животу, по рёбрам, по груди. Он целовал его в шею — нежно, медленно, как будто пробовал на вкус. Губы его касались кожи там, где бился пульс, где запах был самым сильным. Минхо закрыл глаза. Он чувствовал, как тело Сынмина прижимается к его спине, как его дыхание обжигает кожу, как его руки становятся смелее, настойчивее. Он чувствовал, как член альфы упирается ему в поясницу — твёрдый, горячий, готовый. Он хотел этого. Хотел так сильно, что у него перехватывало дыхание. Минхо одной рукой спустил свои штаны и боксеры — до бёдер, не больше. Ткань скользнула по коже, и он почувствовал, как прохладный воздух комнаты коснулся его тела. Второй рукой он потянулся назад, нащупал член Сынмина. Горячий. Твёрдый. Пульсирующий. Минхо сжал его, направил к себе, к тому месту, которое уже было влажным и готовым. Он начал вставлять его в себя — медленно, чувствуя, как головка входит, как его тело растягивается, как мышцы сжимаются, принимая альфу. — Минхо, — выдохнул Сынмин. Голос его был хриплым, срывающимся, полным удивления и желания. — Что ты делаешь? — То, что хочу, — ответил Минхо, не останавливаясь. Он опустился на член Сынмина до конца, чувствуя, как тот заполняет его полностью. Замер, привыкая, и начал двигаться — медленно, плавно, в такт дыханию. Сынмин застонал — тихо, протяжно, и его руки сжали бёдра Минхо. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он. — Это взаимно, — ответил Минхо. Он ускорился. Он обхватил руками подушку, прижался к ней лицом, и Сынмин двигался за ним, не отставая, не отпуская. Их тела двигались в унисон, как будто они всю жизнь репетировали этот танец. В комнате пахло вишней и горьким шоколадом. И замёрзшей корой, и сухим снегом, и лаймом. Их запахи смешались, как и их тела. --- Минхо проснулся от телефонного звонка. Телефон вибрировал на прикроватной тумбочке — настойчиво, громко, не умолкая. Экран светился в полумраке комнаты, и Минхо потянулся к нему, стараясь не разбудить Сынмина. Пальцы нащупали холодный корпус, поднесли к лицу. Мама. Минхо посмотрел на время. 11:03. Он проспал почти до обеда — такого с ним не случалось даже после самых тяжёлых дней. Тело всё ещё болело, мышцы ныли, но сон сделал своё дело: голова была ясной, и паника, которая душила его вчера, отступила. — Алло, — сказал он в трубку. Голос его был хриплым — сорванным от криков, от стонов, от того, что он не сдерживался всю ночь. Он ненавидел себя за эту хрипоту, за то, что мама могла догадаться. Но он не мог ничего с собой поделать. — Папочка! — раздался голос из динамика. Не мама. Мина. Громкий, звонкий, требовательный — такой, каким он был каждое утро, когда Мина просыпалась и бежала к нему в постель. Минхо почувствовал, как его сердце сжалось — от любви, от тоски, от того, что он не мог обнять её прямо сейчас. — Мина? Привет, солнышко, — сказал он, и его голос стал мягче, теплее, таким, каким он говорил только с ней. — Ты уже проснулась? — Давно! — голос Мины был возмущённым, как будто папа должен был знать это. — Я уже завтракала, и с Тото играла, и бабуля сказала, что ты работаешь, а я хочу с тобой говорить! Минхо улыбнулся, чувствуя, как его глаза наполняются слезами. — Папочка где ты? — спросила Мина, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Я скучаю. Ты долго. Очень долго. Минхо сглотнул комок в горле. — Малыш, папа сейчас занят, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я приеду домой завтра, обещаю. — А сегодня? — спросила Мина. — Сегодня нельзя? — Сегодня нельзя, зайчонок. Но завтра я приеду и мы с тобой пойдём в парк, хорошо? На качелях покатаемся. И мороженое купим. — С шоколадной посыпкой? — спросила Мина, и в её голосе появилась надежда. — С шоколадной посыпкой, — подтвердил Минхо. — И с разноцветными шариками. Мина засмеялась — тем самым звонким, счастливым смехом, который заставлял Минхо забывать обо всём на свете. — А ты купишь мне большую-большую порцию? — спросила она. — Самую большую, — ответил Минхо. — Какую найдём. — Хорошо, — сказала Мина. — Я буду ждать. Сынмин повернулся к нему — медленно, сонно, как кот, который не хочет просыпаться. Его глаза приоткрылись, тёмные, глубокие, ещё затуманенные сном. Он смотрел на Минхо, и в его взгляде было что-то, чего Минхо раньше не видел. Нежность. И любопытство. И что-то ещё — удивление от того, что он слышит. Голос ребёнка. Их взгляды встретились. Сынмин улыбнулся — той тёплой, почти детской улыбкой, которая заставляла Минхо забывать, как дышать. В его глазах не было ревности. Не было обиды. Было только понимание. — Малыш, — сказал Минхо в трубку, — папе надо идти. Целую тебя. — Целую, — ответила Мина. — Ты приезжай завтра, хорошо? А то я без тебя скучаю. — Обязательно приеду, — сказал Минхо. — Я тоже скучаю. — Пока, папочка. — Пока, зайчонок. Мина отключилась, и в комнате снова стало тихо.