Дом стреляющих юнцов

Мы ехали около двух часов и в конечном итоге подъехали к большому дому, со всех сторон обнесённому кирпичным забором. Борис припарковался и вышел из машины, затем подошёл к двери с моей стороны и открыл её. Я уставился на него сонными глазами – в дороге я успел задремать. Он взял меня за запястье и буквально вытащил из машины. Ноги в дорогих туфлях ступили на мокрый асфальт, в нос ударил запах дождя, небо успело потемнеть. Опустив глаза и рассматривая лужи на дороге, я поплёлся за ним, таща за собой ярко-зелёный чемодан, набитый моими скромными (или не очень) пожитками. У громадных ворот нас встретила сухонькая старушка, лет пятидесяти, с добрыми, усталыми глазами. Она ласково улыбнулась нам и заговорила: — Рада вновь вас видеть, Борис Ульянович. И вас, барышня. — Она вновь улыбнулась, отпирая и придерживая нам створку ворот. Какая я ей «барышня»? Я вовсе не «барышня», заебало уже это! Но, несмотря на клокочущую внутри злость, я решил ответить бабуле как можно мягче: — Извините, но я не барышня… Голос мой никогда не был мелодичным, а потому я лицезрел вытягивающееся лицо старушки. Она смущённо улыбнулась мне. — Прости меня, дорогой, перепутала, старая. На это я лишь махнул ей рукой, мол, ничего страшного. Злость поубавилась, но всё ещё копошилась где-то внутри. Не на бабушку, а на любимых родственничков. Суки… Довольно большой кирпичный дом с дубовой дверью встретил нас прохладой, такой, что я невольно поёжился. Светло-бежевые стены были увешаны различными пейзажами, тёмный пол застелен ковром, а с потолка в коридоре свисала скромная, но явно дорогая люстра. Я принялся снимать обувь, опираясь на чемодан. Старушка подала мне пушистые тапочки, а затем молвила: — Милый, я провожу тебя в твою комнату. Если тебе что-то понадобится, можешь спросить у меня. Я всегда рада помочь. Она словно не умела улыбаться по-другому: каждый её взгляд, обращённый ко мне, был пропитан нежностью, теплотой – такой, словно я её маленький внучок, которого она безмерно любит. Я улыбнулся ей в ответ. Всё же её улыбка зарождала внутри то, что раньше я чувствовал только от старшего брата. Я поспешил поблагодарить её: — Спасибо. Меня зовут Женя, как я могу к вам обращаться? — Называй меня Тётя Надя, если тебе угодно. — Она вновь ласково улыбнулась. Борис, что вешал в это время пальто на вешалку, обратился к ней: — Надежда Игоревна, не позволяйте ему лишнего. Вы всё же уважаемый человек в моём доме. — Ничего страшного, Борис Ульянович, ничего страшного. Он же ещё ребёнок, не стоит ему забивать этим голову. — Ему она улыбалась тепло, как родному сыну. Затем обратилась ко мне: — Давай мне пальтишко, я повешу. Я хотел было возразить ей, но Тётя Надя юрко выхватила нежно-зелёное пальто из моих рук и повесила в шкаф. Затем она подхватила меня под локоть и повела к тёмной деревянной лестнице. Ступеньки тихо поскрипывали под моими ногами, старушка же болтала что-то про моего покупателя. — Не переживай, золотце, он хоть и плохой человек, но с добрым сердцем. К каждому, кто работает в его доме, относится с уважением и лаской. Один раз он лишь дворецкого обидел… давай сюда свой чемодан… так, о чём я… а, да, тот ушёл не оглядываясь. Хороший он был человек… да давай же его сюда! Ещё при прежних хозяевах служил, только вот… характерами с Борей не сошлись, ругались постоянно. Николай Михайлович всё грозился, что уйдёт, если Боря продолжит свой характер ему показывать. Ушёл. Без вещей, без документов. В чём был, в том и ушёл восвояси. Мы поднялись на второй этаж. Большие окна с кровавыми шторами открыли вид на дворик, утопающий в темноте ноябрьского вечера. На полу растянулся ковёр в тон, дубовые двери расположились справа от нас. Она повела меня прямо, в самый конец, казалось бы, нескончаемого коридора. — А ты здесь какими судьбами, дорогой? Такой юный… неужели… нет, даже не хочу думать об этом! — Она вздохнула от своей же мысли. — Я и сам не знаю, что со мной будет. — Я коротко пожал плечами. — Дядя и тётя… продали меня Борису Ульяновичу, а зачем – не знаю. Она печально вздохнула, с жалостью посмотрела на меня и погладила по предплечью. — Как же так можно! Тебе сколько, двадцать — Семнадцать. — Вот уроды! — Она, несмотря на свою внешнюю интеллигентность, не стесняясь поливала грязью моих, уже, к счастью, бывших попечителей. — Не переживай, милый, я тебя в обиду не дам. Мы подошли к двери в самом конце коридора. — Вот твоя комната. Прими ванну, отдохни. Я уже принесла всё необходимое. Приятного отдыха, золотце. — Спасибо вам. — Я принял из её рук мой чемодан, который она перехватила у меня на лестнице, нажал на ручку и вошёл в свою новую обитель. Комната встретила меня полумраком. Серые шторы плотно задёрнуты, тёмный пол застелен ковром, большая и, кажется, мягкая кровать устроилась у окна… нет, не окна. Сквозь небольшую щель штор я разглядел балкон! Я резво забежал в комнату, раскрывая на ходу чемодан. Из него успели вывалиться пара вещей, но мне было не до них. Внутри я искал одну из пачек красных Мальборо, которые упорно прятал от тёти. Среди нескольких блузок, что успели помяться в дороге, я нащупал пачку. Из кармана тёмно-коричневых брюк выудил зажигалку и направился к балкону. Открыл дверцу, ступил на кафель, открыл пачку, достал сигарету. Наконец закурил, опираясь на металлические витые перила. В тёмное небо устремились облачка дыма, запах дождя в воздухе смешался с табачным духом. Удручающая картина, не правда ли? Спустя время сигарета превратилась в окурок, я затушил его о перила. Плечи в лёгкой блузе начали подмерзать на холодном ноябрьском ветру, и я зашёл в комнату. Вещи, всё же, нужно разобрать, чем я и занимался около получаса: развешивал блузки, жилетки, рубашки, раскладывал брюки, шорты (даже юбки) по полкам большого шкафа из тёмного дуба. Пижамные комплекты и нижнее бельё улеглись на свои места, белый шерстяной кардиган уместился рядом с пиджаками. На самом деле, чемодан был просторный и тяжёлый, так что я смог уместить там самые любимые вещи и несколько жизненно необходимых, таких как сигареты и большой сборник рассказов Чехова. Антон Павлович занял место на тумбе у кровати, рядом с ним уместились капли для глаз. Зелененькая «Нокиа» улетела на кровать, за ней полетел кассетный плеер с наушниками. Покопавшись, нашёл в чемодане кассеты с музыкой и выпавшие из косметички карандаши для глаз. Кассеты повторили путь плеера и «Нокии». Нашёл саму косметичку в зелёную полосочку, убрал туда карандаши, саму её поместил на туалетный столик в углу. Туда же отправилась расчёска и флакончик каких-то духов с сандалом и мятой. Вынул зубную щётку, забрал из шкафа свежее бельё и отправился в ванную комнату. Даже дома у меня не было такой здоровенной ванны! Она занимала большую часть комнаты своими габаритами. Я поспешил включить воду, наполняя эту громадину. Освободил волосы из шишки, снял одежду. Зачем-то посмотрел на себя в зеркало: немного уставшее (наверное, с дороги) бледное лицо, глаза красноватые, синяки на тонкой коже под ними и родинка на подбородке. Ничего необычного, всё как раньше. Меня смутила лишь смазавшаяся стрелка в уголке глаза, но более меня беспокоили глаза. Тоскующие по дому. Не по тёте и дяде, не по высокомерным слугам, что там работали, ни по бесконечным претендентам на мою задницу и деньги. Нет. Я скучал по брату. По его ласковым объятиям, по мягким чертам лица, по тёплому взгляду, по тихой успокаивающей речи и по доброй улыбке. Всё, что заставляло меня просыпаться по утрам, исчезло вместе с Лёшей, с моим домом. Интересно, ищет ли он меня, тоскует ли по мне так же, как я тоскую по нему. Я почувствовал, что подмерзаю без одежды, и поспешил забраться в тёплую воду. Она ласково приняла меня, когда я погрузился под воду с головой. Лишь пряди смольных волос оставались на поверхности и пузырьки воздуха. Пока мысли вновь меня не захлестнули, я поспешил вынырнуть. Тонуть пока не хотелось, всё ещё впереди. Может быть, через месяц другой меня продадут на органы, может, изнасилуют, как только я вновь появлюсь в комнате, а может, и продадут всего целиком вновь. Нет, не хочется об этом думать. Я всё ещё надеялся, что купили меня с добрыми намерениями, не во зло мне и другим. Хотя в последнее верилось меньше всего. Я стал вертеть головой в поисках какой-нибудь полки или ещё чего-нибудь подобного. Когда я зашёл, ничего, кроме ванны и моих мрачных мыслей, не занимало мою голову, а потому я не особо осматривался. Полка была найдена, на ней шампунь и гель для душа. К счастью, женские. Мужские ароматы я на дух не переносил – слишком тяжёлые, нередко травяные и горькие, слишком резкие. Я схватил бутылёк с шампунем, открыл, принюхался – аромат довольно приятный, нежный, немного цветочный. Выдавил немного на ладонь и растёр по коже головы, смыл. Сил более ни на что не хватало, поэтому я сполз в воду и поднял руку, рассматривая аккуратно подстриженные ногти. На пальцах левой руки вечно были мозоли от игры на струнных, правая же выглядела презентабельнее. На ней красовался браслетик – простая ниточка, на которую нанизаны зелёные бусинки разного оттенка и размера. Я смотрел на него и чувствовал, как где-то в груди начинает саднить. Лёша подарил. Просто, без повода. Сказал: «Чтобы ты всегда помнил, что я рядом, даже когда меня нет физически». Ирония судьбы, да? «Даже когда меня нет». Теперь его нет. А браслет всё ещё здесь. Трётся о запястье, напоминает, щиплет, душит. Я провёл пальцами по бусинкам – гладкие, прохладные, такие же, как в тот день, когда он надевал их на меня своими изящными, тёплыми руками с мазольками на пальцах. Тогда я смеялся, говорил, что это слишком женственно. А он только улыбнулся своей мягкой, чуть грустной улыбкой и сказал: «Тебе идёт. Иди уже, красавица». Он всегда так говорил – без издёвки, без сарказма. Просто потому, что для него не было ничего постыдного в том, чтобы быть нежным. Я почувствовал, как глаза начинает жечь. Нет. Только не плакать. Я не буду плакать. Не здесь. Не сейчас. Я заметил, как подушечки пальцев сморщились от влаги. Рука с плеском бухнулась в воду, я сел. Пора выходить. Большое белое полотенце я нашёл на небольшой тумбе, там же лежал халат. Несмотря на то, что щётку я взял, зубы чистить было откровенно лень, потому, завязав халат, я вышел из ванной. Из шкафа наугад вытащил комплект светло-зелёной пижамы и, наконец, одевшись, бухнулся на кровать. Малышка-«Нокиа» издала короткую вибрацию. Я взял мобильник в руку и увидел… девять сообщений от брата. Пятнадцать пропущенных от него же. Я зашёл в СМС. Первое сообщение: «Жень, привет. Ты где? Я звонил, трубку не берёшь. Напиши, как доберёшься, ладно?» Второе: «Я волнуюсь. Ответь, пожалуйста.» Третье: «Женя... я уже второй час звоню. Если ты занят, просто скинь смс, что всё в порядке. Мне будет спокойнее.» Четвёртое: «Мама сказала, что ты уехал к другу. Это правда? Почему ты меня не предупредил? Я бы тебя отвёз. Или хотя бы проводил.» Пятое: «Я знаю, ты не любишь, когда я давлю. Но я правда переживаю. Возьми трубку. Пожалуйста.» Шестое: «Жень... ну ответь. Я уже не знаю, что думать.» Седьмое: «Может, ты обиделся на что-то? Скажи мне. Мы поговорим. Я всё пойму. Только дай знать, что ты жив-здоров. Прошу тебя.» Восьмое: «Я не буду ругаться, если что. Обещаю. Просто... я не могу спать, не зная, где ты. Ты же знаешь.» Девятое: «Женя. Пожалуйста. Я очень прошу. Напиши хоть что-нибудь.» Я перечитал каждое. Потом снова. И ещё раз. Пальцы дрожали, экран расплывался перед глазами, и я не мог понять – это вода после душа затекла в глаза или всё-таки слёзы. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Он пишет так же, как всегда – мягко, бережно. От того, как он произносит мое имя у меня всегда теплело внутри. Я почти видел его лицо – чуть встревоженное, с нахмуренными бровями, но глаза... в его глазах никогда не было злости. Только тревога. Он волновался. А я... А я даже не мог ему ответить. А что мне ему ответить? «Лёш, ты знаешь, тут такая ситуация... меня продали как вещь какому-то бандиту, я в его доме, не знаю, убьют меня или оставят, но ты не волнуйся, всё отлично»? Он приедет. Я знаю его. Он приедет, даже если это будет стоить ему жизни. Он не умеет иначе. Он всегда был таким – бросался на амбразуру, если кому-то из близких грозила опасность. А Борис... Борис его просто убьёт. Или хуже. Я не могу. Я не могу подставить Лёшу. Но и молчать... молчать я тоже не могу. Я представил, как он сидит дома, сжимает телефон в своей изящной руке. Как он набирает мой номер в сотый раз, надеясь, что я возьму трубку и скажу своим хриплым голосом: «Да, Лёш, я тут, всё нормально, просто занят был». И он бы выдохнул, облегчённо, почти неслышно, и сказал бы: «Слава богу. Я уже думал... ну ладно, главное, что ты в порядке. Звони, если что». А я не возьму. Я не могу. Я решил перезвонить. Набрал цифры, которые въелись в мою память получше собственного имени. Гудок. Второй. Третий. Сердце стучало где-то в ушах, заглушая всё. Пожалуйста. Возьми трубку. Просто услышать его голос. Хотя бы раз. Хотя бы это тихое, но твёрдое «алло», от которого у меня всегда ком подступал к горлу. Я обещаю, я не скажу ничего лишнего, я просто услышу его и положу трубку. Я просто… Четвёртый гудок. Пятый. «Абонент временно недоступен». Он сбросил? Или у него села батарея? Или он... что? Я схватил трубку обратно, проверил – связь есть, полная сеть. Значит, сбросил. Или не успел. Или... Я снова набрал. Гудок. Гудок. Гудок. «Абонент временно недоступен». Ещё раз. Тот же ответ. Я отложил мобильник на тумбу. Всё тело потряхивало, хотя в комнате было тепло. Я обхватил себя за плечи, сжался в комок, пытаясь унять эту дурацкую дрожь. Мысли путались, натыкались друг на друга, ломались. Я хотел закричать. Или разрыдаться. Или разбить что-нибудь. Вместо этого я просто сидел, уставившись в одну точку на стене, и чувствовал, как внутри всё медленно превращается в пепел. Потом я выключил прикроватную лампу. Темнота накрыла меня, тяжёлая, липкая, как вода в той ванне, из которой я еле выбрался. Я залез под одеяло, натянул до подбородка, свернулся калачиком, как в детстве, когда боялся темноты и приходил к Лёше в комнату. Он тогда обнимал меня, гладил по голове, говорил своим тихим, спокойным голосом: «Спи, маленький. Я рядом. Ничего с тобой не случится». Теперь я был совсем один. Голова утонула в подушке, сон медленно настигал меня, тяжёлый, беспокойный, полный обрывков голосов и зелёных бусинок, рассыпающихся по чёрному асфальту. Как бы мне ни хотелось засыпать, всё же измотанный переживаниями организм взял своё, и я заснул.