Дом стреляющих юнцов

Я падал в кромешную темноту. Тяжёлая, вязкая, она просачивалась сквозь кожу, заполняла лёгкие, вытесняя воздух. Жарко. Нечем дышать. Хоть меня и обдувает со всех сторон, этот ветер не приносит прохлады. Я лечу с огромной скоростью прямо вниз, сердце бьётся, как бешеное животное в клетке, колотится о рёбра, пытается вырваться наружу. Темнота вокруг меня не просто пустая – она живая, она наблюдает. Мне неизвестно, что ждёт меня внизу. А нет, уже известно. Пол. Деревянный, как в отчем доме. Я узнаю эти доски – широкие, чуть шершавые, с тёмными прожилками сучков. Но сейчас они другие. Сейчас их словно освещает прожектор, ослепляя своим неестественным, белым светом. Свет не спасает - он разит наповал, выжигает глаза, не даёт смотреть, не даёт думать. Холодный. И почему-то липкий. Я лежу на нём, и холод обжигает кожу сильнее любого огня. Он заполняет вены, превращает кровь в ледяную жижу. Я чувствую, как пол меня пожирает. Медленно растворяет в себе. Доски становятся мягкими, тягучими. Ладони проваливаются внутрь, масса крепко удерживает их. Я пытаюсь вырваться, барахтаюсь в мерзкой жиже, поднимаю волны этой липкой тьмы, она заливает лицо, рот, нос, я захлёбываюсь ей, глотаю её, а она всё прибывает и прибывает. Я уже не понимаю, где пол, где я, где кончается одно и начинается другое. Жижа поглощает меня полностью, и темнота вновь проглатывает меня, смыкаясь надо мной, как челюсти огромного зверя. На смену липкой жиже приходит яркий свет и теплый ветер. Зелёная трава слегка колышется на ветру. Солнце ласково греет, птички поют свои прекрасные песни. Воздух прозрачный, пахнет летом и свободой. Мы с братом сидим во дворе нашего дома, прямо на траве, босые и счастливые. Мне одиннадцать, ему только-только стукнуло пятнадцать. К нам подходят Федя и Миша – друзья брата. Федя, кажется, очень смешно шутит, потому что брат заливается смехом – запрокидывает голову, щурит глаза. Миша фыркает, улыбаясь и закатывая глаза, но я вижу, как ему тоже хорошо. Я тоже смеюсь. На душе тепло, словно там горит маленький огонёк, что разгорается с каждой секундой, проведённой в компании этих людей. Лёша кладёт руку мне на голову, треплет волосы, и я закрываю глаза от удовольствия. Я здесь. Я в безопасности. Я дома. Картинка вновь сменяется. Я праздную своё семнадцатилетие. Мы с братом сидим в гостиной, слушаем пластинки «Агаты Кристи», я подпеваю, брат улыбается. На столе стоит недоеденный торт, свечи уже задуты, желание я загадал – простое, глупое: чтобы всё оставалось как есть. Идиллия, ничего не скажешь. Я чувствую себя почти счастливым. Почти. Тётя буквально влетает в гостиную. Я даже не слышал её шагов – она появляется как вихрь, как стихийное бедствие, и воздух в комнате меняется. Становится тяжело дышать. Она кричит, что именно из-за меня дядя разорился. Голос её высокий, визгливый, он режет слух, врезается в виски. Ну да, конечно, я во всём виноват. Он банкрот не потому, что в стране кризис; не потому, что работают у него одни идиоты, и точно не потому, что он сливает деньги в карты, как в унитаз. Нет, ни в коем случае. Все проблемы от меня. От того, что я просто есть на этом свете. От того, что моя мать рано покинула меня, а я свалился на тётю и дядю как снег на голову. Что им приходится тратить на меня деньги: оплачивать мою учёбу, покупать мне одежду и даже, представьте, кормить меня. Тётя прямо-таки заливается в своей тираде, слова её льются рекой, грязной, злой, ядовитой. Брат пытается как-то ей противостоять – встаёт, говорит что-то спокойное, ровное, но она не преступна. Она не слушает. Она смотрит только на меня, и в её глазах столько ненависти, что я сжимаюсь, становлюсь маленьким, невидимым. Она со всей силы бьёт меня по лицу – я чувствую, как трескается губа, как во рту появляется привкус крови. Кричит, что я отродье, которое жить не достойно. И уходит. И опять картинка перед глазами меняется. Руки. Много рук затягивают меня в салон дорогого авто. Чужие, сильные, равнодушные. Я пытаюсь вырваться, дёргаюсь, бью ногами, но конечности неизвестных держат меня крепко – хватка стальная, не сбежать. Внутри играет знакомая мелодия, весёленький мотив. Такой же стоит у меня на будильнике. Я просыпаюсь от того, что в ухо мне орёт Джон Леннон. Я подрываюсь с кровати, путаюсь в одеяле, сердце колотится где-то в горле, дыхание сбито, я не понимаю, где я, который час, реальность это или очередной слой кошмара. Шарю руками по тумбочке в поисках злосчастной «Нокии», скидываю что-то на пол, – кажется, капли для глаз, – но мне плевать. Руки не слушаются, но я упорно пытаюсь заткнуть Леннона, пока он не разбудил весь дом. Девять тридцать утра. Самое время, чтобы «Битлы» подняли мою тушу с кровати. Я снова падаю на подушку. Мысли, словно сонные мухи, кружат где-то в голове, не в силах собраться воедино. Брат вчера не ответил. Почему? Хороший вопрос, Жень. Он бы уже перезвонил – всё же вставал он раньше меня. Да и я не уверен, спал ли он вообще. Порой Лёша мог так переволноваться, что не смыкал глаз по несколько дней, а тут такое… Может, он всё-таки уснул под утро? Или батарея села? Или… Желудок требовал еды, голова трещала, адски хотелось курить. Я с трудом вылез из-под одеяла, спустил стопы на мягкий ковёр. Поднял с пола смятый, ещё слегка влажный банный халат, накинул на плечи. Сигареты и зажигалку я оставил на балконе, потому налегке двинулся к балконной двери. Она поддалась мне, и я ступил босыми ногами на холодный кафель. Лицо обожгло ветром. Дрожащими руками я открыл пачку, которую поднял с табурета. Сигарета устроилась между зубами, чиркнуло колёсико зажигалки. Я затянулся. Дым наполнил лёгкие, создавая иллюзию тепла. Я выдохнул его в серое утреннее небо. Птицы, наверняка вороны, проорали мне на своём языке «Доброе утро!», а я ответил им на своём: — Не очень-то оно доброе… Руки замёрзли. Дрожа от холода, я сделал последнюю затяжку. Окурок полетел куда-то вниз, пикируя на некогда идеально подстриженный газон. Скоро его занесёт снегом, на нём появятся следы маленьких птичьих лапок, которые обязательно запутают человека, смотрящего на них с балкона. Я зашёл обратно в комнату. Я точно провонял табаком, а потому решил отправиться в ванну. Принял тёплый душ, чуть не уснул, стоя под струями воды, почистил зубы, умылся, высушил волосы. Вернулся в комнату я заметно посвежевшим. Решил набрать брату. Гудок. Один. Второй. «Абонент недоступен». Опять. Повторил попытку – и ничего. Смирился. Подошёл к платяному шкафу, достал белую рубашку, в которой часто ходил дома, и серые брюки. Впихнул себя в одежду, расчесался. Вот теперь я похож на человека. Обул тапочки и двинулся к двери. Никто не приглашал меня выйти, но мне было жизненно необходимо найти Бориса и расспросить его обо всём. Половица жалобно скрипнула. Больше этой ошибки я не повторял – ступал строго на середину каждой досточки и дошёл таким образом до лестницы. С ней трюк не прошёл. Сегодня, казалось, она скрипела куда громче, чем вчера. Как назло, как бы я ни старался аккуратно ступать на доски, она всё равно издавала этот мерзкий звук. Каждый скрип отдавался где-то в позвоночнике – казалось, весь дом сейчас сбежится на этот треск, и я буду стоять посреди лестницы, как нашкодивший кот, которого застали за разграблением холодильника. Спустившись на первый этаж, я принялся плутать по, казалось, бесконечным коридорам. Дом оказался больше, чем я думал вчера. В темноте он казался просто большим, а при свете дня превратился в лабиринт. Коридоры тянулись один за другим, сворачивали куда-то вбок, разветвлялись, и я уже начинал терять счёт поворотам. Стены здесь были такими же, как вчера — светло-бежевые, с пейзажами, которые смотрели на меня с какой-то безмолвной укоризной. Я брёл в поисках кухни или столовой, но всё время натыкался то на пустые комнаты, то на комнаты слуг. Первая дверь, которую я открыл, вела в какую-то кладовку, забитую коробками и старой мебелью. Пахло пылью и чем-то затхлым. Я поспешно закрыл её, чувствуя себя взломщиком. Вторая оказалась спальней – идеально прибранной, но пустой. Чья-то кровать, застеленная безупречно, шторы, завязанные по бокам, и ни души. Я задержался на пороге на секунду, разглядывая интерьер, и поймал себя на мысли, что рассматриваю комнату так, будто выбираю себе жильё. Идиот. Тебе здесь не выбирать. Третья дверь привела меня в бильярдную. Зелёное сукно стола, кии в подставке, тяжёлые портьеры на окнах. Я представил, как Борис стоит здесь с кием в руках, прицеливается, щурится… Библиотеку я нашёл случайно – дверь была приоткрыта, и я заглянул внутрь. Книги. Много книг. От пола до потолка, в дубовых шкафах с резными фасадами. Пахло бумагой, деревом, тишиной и мыльными раствором. Я замер на пороге, разглядывая корешки, и почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Если меня здесь собираются держать долго… может, хотя бы это будет не самым худшим местом. Я постарался запомнить, где находится эта комната. На всякий случай. А столовую я нашёл только спустя минут двадцать. Уже когда начал злиться, когда ноги заныли от ходьбы в тапочках по твёрдым полам, когда в голове созрела мысль, что я могу блуждать здесь до вечера, если не сдамся и не вернусь в свою комнату. Я уже развернулся, собираясь плюнуть на всё и отправиться обратно, когда за очередным поворотом заметил приоткрытую дверь, из которой тянуло запахом кофе. Я толкнул дверь и оказался в столовой. Внутри, за большим вытянутым столом, сидел Борис. Он что-то пил – видимо, тот самый кофе – и читал газету. Лениво перелистывал страницу за страницей, местами вчитывался, бурча что-то себе под нос. Я замер на пороге, не зная, что делать. А что я вообще должен делать? Подойти? Поздороваться? Встать по стойке смирно и отрапортовать? «Здравия желаю, товарищ похититель, разрешите обратиться?» Идиотизм. Я не в армии и не в гостях. Я… кто я здесь вообще? Вещь? Товар? Игрушка, которую купили за деньги? Руки похолодели. Я сжал их в кулаки, заставляя себя не дрожать. Не показывать страх. Не показывать слабость. Эти люди чувствуют слабость, как акулы кровь. Если я сейчас стушуюсь, начну мямлить, заикаться – всё, пиши пропало. Буду для него не просто купленным мальчиком, а жалким купленным мальчиком, с которым можно делать что угодно. Я сделал глубокий вдох. Выдохнул. Выпрямил спину. Тихо, стараясь не шаркать по полу, я подошёл к столу. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставлял себя двигаться плавно, уверенно. Несмотря на то, что я был тих, как мышь под веником, Борис медленно, даже лениво, повернул голову. Я встретил его взгляд. Не отвёл глаза. Не опустил голову. Внутри всё кипело – страх, злость, любопытство, – но я смотрел прямо на него, пытаясь прочитать в его лице хоть что-то. Он не выглядел злым. Не выглядел угрожающим. Скорее… уставшим? Или ему просто было плевать? Я не мог понять, и это бесило больше всего. Он разглядывал меня несколько секунд. Молча. Слегка оценивающе и с… жалостью? Я чувствовал себя выставленным на продажу – опять. Как на тех чёртовых встречах, где тётя водила меня перед «женихами», как лошадь перед покупателями. Только сейчас аукцион уже состоялся, и победитель сидит передо мной с чашкой кофе и газетой. Я ждал. Он тоже ждал. В комнате повисла тишина, такая густая, что я слышал собственное дыхание. Наконец Борис отложил газету. Движения его были неторопливыми, даже расслабленными, но я чувствовал в них что-то хищное. Как будто кот играет с мышью, прежде чем сделать решающий бросок. Я стиснул зубы. Я не мышь. Я не буду ей. Он повернул голову и обратился ко мне: — Ты голоден? Ответом ему послужило урчание моего живота. Громкое, предательское, оно разорвало тишину, и я почувствовал, как кровь приливает к щекам. Ну конечно. Именно сейчас. Когда я пытаюсь выглядеть серьёзно, взросло, когда пытаюсь показать, что меня не так-то просто сломать, мой собственный желудок решает взять слово. Идиотский организм. Борис хмыкнул. Этот звук – короткий, сухой – заставил меня напрячься. Насмехается? Или просто… констатирует факт? Я не понимал его интонацию, и это бесило. Я привык читать людей – тётя научила, когда таскала на свои встречи. Но этот человек был закрытой книгой. Слишком спокойный. Слишком… уверенный в себе. — Значит, голоден… Он произнёс это так, будто подвёл итог какому-то внутреннему рассуждению. Потом чуть повысил голос, не оборачиваясь: — Ирина. Из двери, видимо кухни, выглянула девушка лет двадцати. Простое лицо, тёмно-русые волосы, стянутые в хвост, передник поверх тёмного платья. Она посмотрела на Бориса, потом на меня и снова перевела взгляд на хозяина. — Будь добра, принеси молодому человеку завтрак. Девушка кивнула и скрылась за дверью. Я остался стоять посреди столовой, чувствуя себя неловко и глупо. Борис снова взялся за газету, как будто меня здесь и не было. Как будто я – часть мебели. Как будто всё, что нужно было от меня – это подтвердить, что я хочу есть. Я медленно, осторожно, будто на мину, сел. Смотрел на него, надеялся, что он заговорит первым. Объяснит. Скажет что-нибудь. Но он молчал, перелистывая страницы, и тишина становилась всё тяжелее. Внутри закипала злость. Я не какая-то вещь, которую можно накормить и запереть обратно в комнату. Я человек. Я имею право знать, что здесь происходит. Я собрал всю свою смелость, открыл рот, чтобы заговорить… И в этот момент дверь кухни открылась, и Ирина вышла с подносом в руках. В нос ударил приятный запах. Яичница с беконом, чёрный кофе. Она поставила передо мной поднос, приборы звякнули. Я робко кивнул ей в знак благодарности. Она, разворачиваясь к двери, мягко улыбнулась мне в ответ. Я вновь осторожно глянул на Бориса – он же, как ни в чём не бывало, листал газету. Я аккуратно взял вилку в левую руку, нож в правую и принялся есть. Несмотря на то, что это была всего лишь яичница с беконом, она казалась просто великолепной. Я ничего не ел со вчерашнего утра, а потому старался контролировать скорость поедания блюда – не хватало ещё подавиться или сожрать всё за три секунды, как голодный пёс. Когда я почти расправился с яичницей, Борис отложил газету и спокойно начал: — Я бы хотел обозначить цель твоего пребывания здесь. Он сделал небольшую паузу. Я замер, перестав жевать и дышать. — Мне нужен преемник… — Он говорил ровно, будто обсуждал погоду. — Понимаешь, жизнь, которую я живу, не позволяет мне завести семью. Я решил поступить проще – выкупить троих детей. Я тем временем расправился с завтраком и приступил к поглощению напитка. Троих? Зачем ему трое? Мысли заметались в голове, натыкаясь друг на друга. Он что, коллекционирует нас? Держит в клетке, а потом выбирает самого послушного? Борис, словно прочитав мои мысли, поспешил продолжить: — Одного из них, как и хотел, я сделаю своим преемником. Из остальных же выращу ему помощников, верных соратников. — Он смотрел на меня, но во взгляде не было хищности, которую я ожидал увидеть. Лишь безразличие и усталость. Он неспешно продолжал: — Оставшиеся двое ещё слишком малы, а потому я хочу сделать преемником тебя. Я вновь замер. Как… меня?.. Внутри всё перевернулось. Преемник? Чего именно? Его дел? Его… империи? Я вдруг остро осознал, что понятия не имею, чем именно занимается этот человек. «Жизнь, которую я живу» – что это значит? Я смотрел на его спокойное лицо, на руки, которые только что держали газету, и пытался представить, что за ними стоит. Сколько на них крови? Сколько чужих судеб? Меня начало мутить. Не от кофе. От осознания. Я – преемник. Не игрушка, не украшение, не просто купленная вещь. Я – инструмент. Кого-то он воспитает помощником для меня? Кого-то... маленькие дети, которых выкупили, как и меня. У них тоже были семьи? Или их, как и меня, продали? Кофе во рту стал горьким. Я поставил чашку на поднос, боясь, что пальцы начнут дрожать и выдадут меня. — Не понял? — Борис склонил голову, и в его голосе проскользнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Я предлагаю тебе будущее. Достойное будущее. Не каждый может этим похвастаться. Я смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. В голове билась только одна мысль: у меня нет выбора. Меня не спрашивали, хочу ли я этого будущего. Меня продали. Меня выбрали. Меня… Я сглотнул, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Злость? Страх? И то, и другое. — А если я откажусь? — голос прозвучал хрипло, но я заставил себя смотреть ему в глаза. Борис помолчал. Несколько секунд – бесконечных, как вечность. А потом улыбнулся. Не широко, не злорадно – так, как улыбаются, когда знают ответ на вопрос ещё до того, как он прозвучал. — Ты не откажешься, — сказал он тихо. — У тебя нет причин возвращаться к тем, кто тебя продал. И есть причины остаться. Я опустил глаза. Он знает. Конечно, он знает. Он же покупал меня, наверняка навёл справки, выяснил всё, что можно. И про Лёшу тоже. Я чувствовал, как внутри закипает злость – глухая, тяжёлая, бессильная. — Это шантаж, — сказал я тихо, всё ещё глядя в столешницу. — Вы угрожаете моему брату. Борис молчал несколько секунд. Я поднял глаза и встретил его взгляд – в нём не было ни холода, ни угрозы. Скорее усталая мудрость человека, который слишком многое видел. — Нет, Женя, — сказал он наконец, и голос его звучал мягче, чем я ожидал. — Это не угроза. Это правда, которую ты должен понимать. Твой брат – единственный человек, который будет тебя искать. И он найдёт. Рано или поздно. — Он сделал паузу, взял чашку с кофе, отпил глоток. — Вопрос только в том, что он найдёт. Я сжал зубы. — Если ты сбежишь, — продолжил Борис, ставя чашку на стол, — он придёт сюда. Возможно, не один. Возможно, с полицией. Возможно, с друзьями, которые считают себя героями. — Он говорил спокойно, почти печально. — И тогда я не смогу его отпустить. Не потому, что хочу ему зла. А потому что он станет угрозой для всего, что я строю. Для тебя. Для людей, которые работают на меня и верят мне. Он смотрел на меня, и в его глазах я увидел не жестокость – сожаление. Как будто ему действительно было жаль, что приходится говорить такие вещи. — Я не хочу причинять вред твоему брату, — сказал Борис, и в голосе его проскользнуло что-то тёплое, почти отеческое. — Я вообще не хочу причинять вред никому из тех, кто не заслужил. Но если он встанет на моём пути… — он развёл руками, словно показывая, что выбора у него не будет, — я сделаю то, что должен. Ты понимаешь? Я понимал. И от этого понимания во рту появился привкус горечи. — А если я останусь? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что тогда? Я стану вашей марионеткой? Будете дёргать за ниточки, а я делать, что скажете? Борис усмехнулся – тепло, без насмешки. В этой усмешке было что-то почти ласковое, как будто он видел перед собой не сбежавшего пленника, а провинившегося, но любимого племянника. — Марионетки мне не нужны, Женя. — Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Игрушки у меня уже были. Я ищу человека. Который сможет думать своей головой. — он поднял руку и постучал пальцем по виску — Принимать решения. Нести ответственность. Которому я смогу передать то, что построил, и не бояться, что он всё разрушит. — Мне семнадцать, — сказал я. — Я даже школу не закончил. — Это поправимо, — Борис пожал плечами, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что я на секунду почувствовал себя ребёнком, который сомневается в том, что у взрослых даже не вызывает вопросов. — Образование ты получишь. Всё, что нужно. Я не собираюсь ставить тебя во главе стола завтра же. Времени достаточно. Ты будешь учиться. Расти. Понимать. — А остальные? — вопрос вырвался раньше, чем я успел подумать. — Вы сказали, троих выкупили. Кто они? Борис посмотрел на меня с интересом. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение – он словно проверял, насколько глубоко я готов копать, и, кажется, ответ ему нравился. — Мальчики. Шесть и одиннадцать лет. Хоть я и выкупил их, но еще не успел забрать. Мы съездим вместе, ты не против? Я замер. Такого предложения я не ожидал. — Зачем? — спросил я настороженно. — Затем, что ты теперь часть этого дома, — ответил Борис просто. — И если мы будем семьёй – пусть и необычной, – то знакомиться лучше вместе. Им будет проще, если рядом окажется кто-то свой. Кто их поймёт. — Я им не свой, — сказал я. — Я их не знаю. — Пока нет, — согласился Борис. — Но вы в одной лодке. Выбрались из одного дерьма. Уже поэтому вы ближе друг другу, чем кажется. Я задумался, а что если... — А если я не оправдаю ожиданий? — Я поднял на него глаза. — Если окажусь слишком слабым, слишком глупым, слишком… неподходящим? Борис посмотрел на меня долгим взглядом. В комнате повисла тишина, но теперь она не давила – скорее давала пространство для размышлений. — Тогда я найду другого, — сказал он наконец, и в голосе его не было угрозы – только спокойная уверенность. — А ты… ты останешься здесь. Будешь жить. Учиться. Никто тебя не тронет. Но и преемником ты не станешь. Просто будешь жить своей жизнью. Я выдохнул. Воздух сам вырвался из лёгких. — Но я почему-то сомневаюсь, что до этого дойдёт, — добавил Борис, и в уголках его губ появилась тёплая улыбка. — Смотрю на тебя и вижу… стержень. Ты держишься. Не ноешь. Не просишь пощады. Смотришь в глаза. Это дорогого стоит, Женя. Не каждый взрослый так может. Я не знал, что ответить. Комплимент? Похвала? Он говорил это так естественно, так по-отечески, что у меня на секунду перехватило дыхание. Я не привык к такому тону – не от чужих людей. Не от тех, кто держит меня в своём доме без моего согласия. — Могу я увидеть брата? — сказал я. Борис поднял бровь, но в его лице не было недовольства. — Не сейчас, — сказал он мягко. — Ты должен понимать: сначала нужно, чтобы всё устаканилось. Чтобы я был уверен, что ты не сбежишь к нему при первой же возможности. Чтобы ты сам понял, что здесь твоё место. Это может занять время. — А когда придёт время? — переспросил я. — Что это значит? — Когда я увижу, что ты готов, — ответил Борис просто. — Когда ты сам поймёшь, что можешь контролировать себя. Тогда — да. Ты сможешь с ним встретиться. Он помолчал, а потом добавил, и в голосе его прозвучало что-то очень человеческое: — Я не хочу лишать тебя брата, Женя. Я знаю, что такое семья, понимаю, как это важно. Но безопасность – прежде всего. Твоя и его. Я стиснул зубы, но кивнул. Борис медленно встал из-за стола, одёрнул пиджак. Я поднял голову, глядя на него снизу вверх, и вдруг заметил, как сильно он напоминает мне… никого. Он был самим собой. Человеком, который делает плохие вещи, но при этом умеет быть тёплым. И это путало все карты. Он сделал шаг в мою сторону, и я напрягся - по привычке, по старому рефлексу. Его большая сухая ладонь мягко опустилась на мою макушку и слабо потрепала. Я поднял голову и увидел, что он слабо улыбается. Он тихо произнёс: — Я выкупил тебя не забавы ради, не для того, что бы мучать. Я не на столько страшный человек. — он отнял руку от моего затылка и продолжил — Я уверен, ты сделаешь правильный выбор, если согласишься. Он сделал небольшую паузу, вновь поправил пиджак. — Завтра начнём, — сказал он уже деловито, но без жёсткости. — Сегодня отдыхай. Осваивайся. Если что-то понадобится — скажешь Надежде Игоревне или Ирине. Они помогут. Он развернулся, направляясь к выходу, но у двери остановился. — И, Женя, — обернулся он через плечо, — Если уж куришь, попроси у Ирины пепельницу, не кидай окурки в окно. Он вышел, оставив меня стоять посреди столовой с пустым подносом и чашкой остывшего кофе. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри смешиваются страх, растерянность и что-то ещё — что-то, чему я не хотел давать название. Похожее на… уважение? Или на тепло, которое я не ожидал получить от человека, который меня купил. Я не знал, верить ли этим словам. Но почему-то впервые за всё время мне захотелось поверить.