Падший

Коридор школы превратился в улей. Нет, это слово было слишком мирным для того, что здесь происходило. Это был растревоженный, шумящий, кишащий громкими и ужасно раздражающими пчелами улей, из которого вынули соты, оставив лишь голодную, злую тьму. Вокруг стоял невыносимый гул от сотен голосов, давящий на барабанные перепонки. Казалось этот гул можно было не только услышать, но и прикоснуться к нему, ощутить его, словно напряженный комок оголенных нервов. Шум словно сгущался в воздухе, превращая пространство в вязкое, непроглядное болото. В этой духоте, пропахшей по́том и дешевым одеколоном, которым мальчишки щедро поливали себя в надежде заглушить въевшийся в форму запах подросткового тела, пространство сжалось до размеров маленькой арены. Воздух, казалось, кончился, и вместо него легкие наполняли чужие злоба и возбуждение. Школьники столпились, встав плотной стеной, их лица, искаженные смесью ужаса и любопытства, мелькали за спинами друг друга, образуя живую, дышащую ограду из еще горячей плоти. Кто-то в толпе ахнул — звук отдаленно напоминал писк попавшей в капкан мыши. Кто-то замер с открытым ртом, боясь пропустить хоть секунду этой жестокой разборки. А кто то мчался прочь, желая позвать взрослого, что разрешит эти беспорядки. В воздухе Витали ароматы железа, нагретого пластика, подошв и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом страха, который выделяют железы, когда разум понимает, что сейчас произойдет непоправимое. Бомгю сидел верхом на Ёнджуне, тяжело дыша, чувствуя, как взмокшая рубашка прилипает к спине, очерчивая каждое движение позвонков. Вес тела давил на грудную клетку старшего, и он слышал каждый сиплый выдох. Смешиваясь с хрипом этот звук напоминал работу старых ме́хов, которые вот-вот дадут трещину. Под ладонями, впившимися в воротник, он чувствовал, как вибрирует горло соперника, когда тот тщетно пытается втянуть в себя хоть немного столь желанного и нужного сейчас его легким кислорода. Во рту вдруг разлился металлический, до тошноты привычный ему вкус крови. Кажется, он прокусил себе щеку изнутри, когда Ёнджуну все таки удалось нанести ему парочку косых и слабых по мнению самого Бомгю ударов, но боли от этого он абссолютно не чувствовал. Сейчас им двигала только глухая, пульсирующая ярость, которая разгоняла кровь с такой силой, что в висках стучало. Пальцы его побелели, когда он с силой сжал их, впиваясь в воротник Ёнджуна. Ткань натянулась до предела, сдавливая кадык так сильно, что хрустнул воротник его прежде белой, накрахмаленной рубашки, которую теперь медленно окрашивал темно бордовый цвет. Под пальцами бешено колотилась сонная артерия — ещё живой, отчаянный протест против захвата, этот пульс передавался в кончики пальцев, будто так и призывая пережать посильнее. Он смотрел на Ёнджуна разъяренным, безумным взглядом, в котором зрачки сузились практически до двух точек, окруженные налившимися кровью белками, отчего глаза казались пустыми, мрачными и пугающими как у статуи. В этом взгляде не было ничего человеческого — только дикое, первородное желание сделать больно, стереть в пыль то высокомерное выражение, которое так часто ему приходилось наблюдать на лице это мерзкого и дико раздражающего ублюдка. Ёнджун, вечно в себе уверенный мерзавец, чья улыбка могла обезоружить любого учителя, а взгляд заставить младших опускать глаза, сейчас отчаянно хватал ртом воздух, стараясь не задохнуться. Его глаза расширились от неожиданности и нехватки кислорода. Наконец в них появилось то, чего Бомгю никогда там не видел: растерянность, а в самой глубине этого взгляда он точно мог разглядеть страх. На лбу соперника выступила испарина, крупные капли пота скатывались по вискам, смешиваясь с грязью, налипшей на щеки во время борьбы. Губы его посинели, обнажая стиснутые зубы, а ноздри раздувались, как у загнанного зверя. Резким, дерганым движением, от которого громко хрустнуло плечо, отдаваясь неприятным звуком в голове, Бомгю отпустил одну руку, криво попадая в скулу старшего. Мгновение — казавшееся бесконечным, за которое толпа вокруг почти синхронно вздохнула. Он в который раз занес кулак высоко над головой Ёнджуна, чувствуя, как напряглись мышцы плеча и спины, как вес тела перераспределился на бедра для устойчивости, и кости таза сильнее вдавились в грудную клетку поверженного противника. В замахе этом была вся накопленная злость на Ёнджуна, скопившаяся за последние дни — насмешки в столовой, толчки в коридоре, умышленно подставленная подножка на физкультуре, и то мерзкое чувство бессилия, которое он тогда испытал. Кулак мелькнул в воздухе с глухим хрустом плеча. Удар пришелся точно в челюсть — в ту самую точку, которая гарантированно отправляет в нокаут. Бомгю знал об этом еще давно, ему объясняли, показывали, и сейчас его тело действовало быстрее разума, повинуясь заученному рефлексу и сиюминутному желанию. Звук получился мерзким, влажным... Хруст, смешанный с глухим стуком костяшек о челюсть, и этот звук был настолько отчетливым, что его услышали даже те, кто стоял в дальних рядах. От удара голова Ёнджуна дернулась и повернулась в бок с неестественной, будто бы кукольной легкостью. Казалось словно в шее вдруг не осталось позвонков, затылок едва не стукнулся об пол — от удара о линолеум его спасло лишь то, что Бомгю все еще сидел на его груди, не давая телу откатиться назад. Капли слюны, смешанные с кровью разлетелись в стороны, брызнув на выцветший линолеум, где уже темнели старые пятна от грязной обуви и рассыпанного мела. Голова Ёнджуна безжизненно свесилась набок, глаза закатились, показывая белки, а из приоткрытого рта вырвался слабый, стонущий выдох — последнее, что осталось от его гордости. На секунду в коридоре воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Бомгю и звоном в ушах, который заглушал все остальные звуки. Эта тишина была плотной, почти осязаемой, она давила на плечи тяжелее, чем вес всех присутствующих. Кто-то из девчонок всхлипнул, но этот звук показался далеким, будто из другого мира. Кто то запищал, словно наслаждаясь произошедшим... Гребаные садисты. Бомгю смотрел на неподвижное лицо Ёнджуна, на быстро распухающую губу, на то, как из носа потекла тонкая струйка крови, и чувствовал, как ярость медленно отпускает его, оставляя после себя странную, звенящую пустоту в груди. Его кулак, костяшки которого были сбиты в кровь и уже начали опухать, медленно разжался, и он, все еще не веря до конца, что это только что произошло на самом деле, посмотрел на свою руку, которая была запачкана его собственной кровью, смешанной в грязное бордовое месиво вместе с чужой. --- Понедельник. День который для всех казался сущим адом, кошмаром во плоти. Весь этот день люди обычно тратили на жалобы, негодование и чувство сонливости. Апатия так и накрывала их с головой.. Вот только у Бомгю этот день был вполне себе обычным, даже приятным. Он не понимал всеобщего негодования и точно не разделял его, как и другие люди не разделяли его собственного негодования. В моменты его действительно плохого настроения все предпочитали сторониться, чему он уже несколько лет подряд не мог найти совершенно никакого объяснения. Снаружи, за тонкой стеной, кто-то громко включил радио, и оттуда, сквозь шипение помех, доносились обрывки бодрой утренней песни, которая казалась издевательством над его состоянием. Наверно это единственное что сейчас действительно его разочаровывало. Где-то на лестничной клетке хлопнула дверь, и снизу, со двора, донесся далекий лай собаки — все эти звуки вплетались в утреннюю симфонию жизни, которая шла своим чередом. Он лежал на спине, раскинувшись на продавленном матрасе, который давно потерял свою первоначальную упругость. Простыни сбились в комок под боком, одеяло наполовину сползло на пол, обнажив затекшую ногу. Он смотрел в одну точку — туда, где на побеленной известкой с песком поверхности потолка расползались старые трещины. Одна трещина, самая длинная и извилистая, тянулась от старой люстры с потрескавшимся стеклом к дальнему углу комнаты, где серая штукатурка уже начала осыпаться, обнажая дранку. Бомгю уже в сотый раз изучал ее изгибы, пытаясь понять, выводит она его из себя, или приводит в восторг? Каждый раз он приходил к одному и тому же выводу — это, наверное, одно и то же. В голове было пусто и одновременно шумно. В голове клубился тот самый утренний туман, в котором мысли плывут медленно, как рыбки в аквариуме с мутной водой, и каждая из них кажется слишком тяжелой, чтобы за нее зацепиться. «Стоит ли вообще идти?» — подумал он, и эта мысль, вялая и липкая, показалась ему до смешного уместной в это серое, неласковое утро. Не хотелось. Совсем. Попросту не было желания натягивать на себя ненавистную школьную форму, пиджак которой жал в подмышках и брюки, выданные в прошлом году, которые уже стали коротковаты. Не хотелось слушать нудный, монотонный голос учителя истории, который бубнил о династиях, не имеющих никакого отношения к его жизни, зато ужасно клонивший в сон. Из одеяла, за ночь пропитавшегося запахом его собственного тела, а также слабо отдающего стиральным порошком, которым мама стирала все подряд, и сладковатым, приторным запахом старой ткани, — тянуло таким уютом, что казалось невозможным оторваться от него. Тело было тяжёлым после вчерашней прогулки с Каем, когда они на пару смяли пачку сигарет, сидя на крыше заброшенного гаража, пили дешевое пиво, от которого сейчас мутило, и смотрели, как город медленно погружается в сумерки. Мышцы ныли, во рту остался привкус скуренного табака и горечи, а за окном, судя по серому, безнадежному свету, который даже не пытался пробиться сквозь тучи, висела обычная для этого времени года сырость, проникающая в квартиру через неплотно закрытые рамы. Все это... Приводило Бомгю в восторг, которого нормальные люди не испытывают. Но мать... Если он опять пропустит, она будет молчать. Для него это было худшим наказанием. Страшнее пистолета. Она не станет кричать, не станет упрекать, не станет бросать в него тапком, бить и закатывать истерики, как делали другие матери. Она будет молчать и смотреть с той тихой, бесконечной усталостью, которая поселилась в её глазах еще тогда, когда ушел отец, а может, и намного раньше. Этот взгляд он словно знал всю жизнь. От него на душе становилось сквернее, чем от любого наезда на улице, чем от кулаков неприятелей или насмешек. Этот взгляд был тяжелее любой ноши, хуже самого тяжкого преступления которое только можно совершить, потому что за ним стояло разочарование, которое она никогда не высказывала вслух, но которое было написано на её лице каждой новой морщинкой. Придётся идти. Ради неё. Ради того чтобы эта гримаса разочарования и тупой безысходности никогда больше не расцветала на ее лице. Он перевел взгляд на тумбочку, стоящую у самой кровати. Это была старая, облезлая тумбочка, которую мама когда-то выкрасила в бежевый цвет, но краска давно облупилась, обнажив темное, шершавое дерево. Там, на потертой деревянной поверхности, рядом с будильником, который он вчера забыл завести, и теперь нагло врущие стрелки показывали без пятнадцати восемь, что очевидно было не правдой, лежал нож-бабочка. Балисонг. Старый, с поцарапанными рукоятями из силумина, которые уже потемнели от времени и от прикосновений множества пальцев — его собственных и тех, кто владел им до него. На рукоятях, если присмотреться, можно было разглядеть едва заметные царапины, следы неудачных тренировок и, вроде, чью-то кровь, давно въевшуюся в пористый металл. Это был не просто кусок металла, не просто инструмент, которым можно открыть консервную банку или почистить рыбу. Это было то, что возвращало его в реальность, когда мир вокруг начинал распадаться на куски, когда пустота в груди становилась невыносимой, а мысли начинали плыть по кругу, затягивая в болото отчаяния. Пока «Падшие» были рядом, пока он чувствовал в кармане тяжесть этого ножа, жизнь не казалась такой бессмысленной. Группировка давала ему цель — пусть жестокую, пусть примитивную, но цель. Она давала ему братство, заменяя то, чего он был лишен. Она давала ему чувство живости и служила напоминанием того, что он не просто бессмысленно существуясь, скитаясь от дома в школу и обратно, а живет. Нож в свою очередь давал уверенность. Уверенность в том, что он больше никогда не окажется в положении жертвы, что никто не посмеет поднять на него руку безнаказанно. Уверенность в завтрашнем дне, в конце концов... Он потянулся, хрустнув плечом, и этот хруст прозвучал как выстрел. Позвоночник отозвался тупой, ноющей болью — память о вчерашнем неудачном приземлении после того, как Кай толкнул его в шутку, а Бомгю не удержался на шатком карнизе. Он взял нож в руки, и сразу почувствовал привычную, успокаивающую тяжесть. Пальцы привычно нашли нужное положение, будто нож был продолжением его руки, еще одним пальцем, еще одной фалангой. Лезвие вылетело из рукояти с тихим, но чётким, как удар метронома, щелчком. Бомгю начал крутить. Сначала медленно, чувствуя вес каждой детали: рукоять переворачивалась, касалась тыльной стороны ладони прохладным металлом, снова щёлкала, возвращаясь в исходное, описывая в воздухе сложные, отточенные дуги. Потом быстрее. Это было похоже на медитацию, на молитву, которой его никто не учил, но которую он выучил сам. Металл мелькал в утреннем свете, отбрасывая быстрые, ослепительные блики на стены с выцветшими постерами рок-групп, на портрет какой-то западной красотки, вырванный из журнала и приклеенный к обоям куском скотча, что постоянно норовил отклеиться и уронить плакат. Вращение ножа заглушало ворчание в голове, превращая апатию и тоску в сконцентрированную, острую готовность. В эти секунды он не думал ни о школе, ни о своих пацанах, ни о том, что отец ушел и не звонит уже три года. Было только движение, только вес металла, только этот гипнотический ритм, который настраивал его на новый день. — Надо вставать, — наконец сказал он себе вслух, и голос прозвучал хрипло, будто не его, а чужого, старого человека, который надышался пылью. Он сунул нож под подушку — привычка, от которой он не мог избавиться, даже когда оставался дома один. Так было спокойнее. В комнате пахло пылью, осевшей на шкафу тонким серым слоем, нагретой за ночь древесиной и «домом», хотя в этом доме уже давно не было по-настоящему тепло. Тепло ушло вместе с отцом, вместе с маминым смехом, который теперь можно было услышать так редко, что он казался призраком. Мама, наверное, уже ушла. На кухне, скорее всего, накрыта крышкой тарелка с рисом и, если повезёт, кусочек рыбы — та самая рыба, которую она приносила с работы, когда хозяин закусочной разрешал ей взять остатки. Она уходила рано, когда на улице ещё было темно и фонари бросали желтые круги на мокрый асфальт, чтобы успеть на свою утреннюю смену в маленькой закусочной на углу, где пахло жиром, кипящим бульоном и рафинированным маслом, в котором жарили пончики. Она возвращалась поздно с запахом жареного лука, который, казалось, въелся в её кожу навсегда, с яркими ожогами на руках от брызжущего масла, которых никак не избежать и ужасно у ставшим взглядом, с которым не хотелось встречаться ведь сердце щемило ужасно. Бомгю спустил ноги с кровати. Пол был холодным, противно холодным, даже сквозь носки, которые он надел еще вчера и так и не снял, пробирал озноб. Доски скрипнули под его весом, привычным, унылым скрипом, который он знал с детства. Он медленно поднялся, чувствуя, как затекшие мышцы спины тянут, как позвоночник нехотя выпрямляется, издавая еще один хруст. Размялся. Сначала потянулся, высоко подняв руки, так, что кончики пальцев едва не коснулись того самого потолка с трещинами, и почувствовал, как тянутся мышцы живота и груди. Потом согнулся, пытаясь дотянуться ладонями до пола, и замер так на несколько секунд, чувствуя, как кровь приливает к голове, а в спине что-то щелкает, вставая на место. Он хрустнул шеей, поворачивая голову сначала влево, потом вправо, и суставы отозвались сухим, четким звуком. Кровь потекла быстрее, разгоняя по телу тепло, унося остатки сна, которые еще цеплялись и тяжелили веки. Движения что стали практически заученными за многие годы. Шаркая тапками, которые когда-то были домашними, а теперь словно вышли на улицу и стерлись до дыр, в настолько изношенном состоянии они были. Он направился в ванную комнату. Дверь скрипнула, как всегда, предупреждая всех в пустой квартире о его перемещении, хотя предупреждать было некого. В ванной было сыро и пахло дешёвым мылом, которое пенилось плохо и стягивало кожу. На зеркале, которое висело над раковиной и было единственным зеркалом в квартире, засохли капли воды, оставшиеся с вечера, и его отражение выглядело размытым, смазанным — какой-то незнакомец с опухшими глазами и взлохмаченными тёмными волосами, которые торчали в разные стороны. Бомгю открыл кран. Вода потекла с характерным дребезжанием старых труб, сначала ржавая, бурая, с металлическим привкусом, потом, через несколько секунд, прозрачная, ледяная, обжигающая холодом. Он подставил ладони, зачерпнул и умылся, закрыв глаза. Холод обжёг лицо, как пощёчина, заставив окончательно проснуться, прогнав последние обрывки сна, в которых всё еще мелькали лица и какие-то неясные, тревожные образы. Капли стекали по шее за ворот футболки, вызывая неприятные ощущения, заставляя табун мурашек пробежаться по спине до самого позвоночника. Он поднял глаза на своё отражение, провел ладонью по зеркалу, стирая капли, и теперь смотрел на себя ясно и отчетливо. Теперь, когда вода смыла остатки сна, глаза смотрели ясно и жёстко. В них было то самое выражение, которое заставляло младших в школе отводить взгляд, девчонок нервно хвататься за юбку, испуганно сжимая в ладонях, когда он проходил мимо по коридору, а старших — уважать. В них была холодная решимость, которую нельзя было сыграть, которую можно было только выстрадать. Это были глаза человека, который уже давно понял, что мир не будет к нему добр, и поэтому перестал ждать доброты, научившись полагаться только на себя. Надо было собираться. Он посмотрел на часы, которые наконец заметил на тумбочке — стрелки показывали уже половину девятого. Впереди был унылый урок, на который он, возможно, даже успевал, если не будет мешкать, а после — встреча с «Падшими». Они собирались на заброшенном складе за железнодорожными путями, и Бомгю знал, что сегодня разговор пойдет о серьезных вещах. Говорили, что какие-то старшие из соседнего района начали слишком часто появляться на их территории, и это требовало ответа. В груди снова шевельнулось чувство, которое он испытывал каждое утро, готовясь к новому дню — тревога и предвкушение. Понедельник переставал казаться таким уж беспросветным, когда впереди маячило нечто, ради чего стоило подниматься с продавленного матраса и натягивать на себя тесный пиджак. Повернулся и вышел из ванной, оставляя за собой звук капающей из крана воды. Бомгю вышел из подъезда, и сырой, холодный воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом мокрого асфальта и прошлогодних листьев, которые ветер сгреб в кучи у обочины. Небо было серое, словно плотная ткань, сквозь который не пробивался ни один луч. Он застегнул пиджак на одну пуговицу — все равно не грел, только сковывал движения — и сунул руки в карманы брюк. Слева в кармане привычно оттягивал карман нож, справа — сигареты и дешевая зажигалка, купленная на вокзале. Школьный двор был почти пуст: несколько таких же, как он, заспанных фигур тянулись к крыльцу, кто-то, пригнувшись, курил за углом, прячась от глаз завуча. Бомгю не стал курить — успеется. Впереди был длинный день. Школа стояла в конце улицы, облупленное трёхэтажное здание с выбитыми в некоторых окнах стеклами, которые были забиты фанерой словно на отвали. Над входом висела выцветшая табличка с названием, которое уже никто не читал, да и читабельным оно не было. Внутри пахло хлоркой и старой древесиной. Бомгю толкнул тяжелую дверь, и его сразу накрыла волна привычного шума: звонки, крики, топот ног по лестнице, хлопанье дверей. Коридор первого этажа был забит мелкими первокурсниками, которые еще боялись опаздывать на уроки, ведь стыдливо отведенные в сторону глаза всегда их сдавали, и парой преподавателей с унылыми лицами, державших в руках журналы. Бомгю прошел мимо, не глядя по сторонам. Его путь лежал на второй этаж, в кабинет № 204, где первым уроком должна была быть история. Он вошел в кабинет почти вовремя — за минуту до звонка. В классе уже сидели человек двадцать, разбитые на привычные группки. Кто-то панически списывал домашку, уткнувшись в тетрадь соседа, кто-то жевал бутерброд, прикрываясь учебником, кто-то просто дремал, положив голову на сложенные руки, а кто то имел наглость курить в открытое окно. Бомгю сел на свое место у окна, последний ряд. Слева от него был пустой стул — Кай вечно опаздывал, спереди сидела тихая девчонка с косичками, которая никогда с ним не разговаривала. Он вытащил тетрадь, раскрыл на чистой странице и уставился в окно. За стеклом все так же моросил дождь, капли ползли по мутному стеклу, собираясь в тяжелые, медленные ручьи. Учитель истории — низенький, лысеющий мужчина в очках с толстыми линзами вошел в класс с тем же журналом и начал бубнить про антияпонское сопротивление тысяча девятьсот пятого года. Голос его был ровным, монотонным, как дождь за окном. Бомгю не слушал. В середине урока дверь скрипнула, и в класс ввалился Кай. Взлохмаченный, с красными глазами, в мятом пиджаке, накинутом поверх такой же мятой футболки. Он кивнул учителю, не дожидаясь разрешения, и плюхнулся на стул рядом с Бомгю. Пах он перегаром и дешевым табаком. — Ты бы хоть пожевал чего, — тихо сказал Бомгю, не поворачивая головы. — От тебя разит за версту. — А я и жевал, — так же тихо ответил Кай, криво усмехнувшись. — Жвачку. Мятную. Не помогает. — Он достал из кармана смятую пачку «Orion», покрутил в пальцах и сунул обратно. — Слышал, Ёнджун вчера кого-то прессовал за магазином рядом. Какого-то пацана из параллели. Бомгю нахмурился. Ёнджун был головной болью всей школы. Старшекурсник, здоровый, как бык, с вечно перекошенным лицом и привычкой решать любые вопросы кулаками. Он терпеть не мог «Падших», хотя сам не состоял ни в какой группировке, предпочитая быть сам по себе и наводить страх личным авторитетом. Несколько раз он уже подходил к Бомгю, пытаясь задеть, провоцировал на драку, но тогда что-то мешало — то учителя рядом, то свои же разнимали. Напряжение между ними росло с каждой неделей, и Бомгю знал, что рано или поздно оно выльется во что-то серьезное. Но не сегодня. Сегодня он не хотел проблем. — Забей, — ответил он Каю. — Сегодня встреча. Надо головой работать, а не кулаками. Кай понимающе кивнул. Он был не просто другом — он был правой рукой Бомгю в «Падших», тем, кто мог думать, когда остальные предпочитали действовать. Именно Кай часто предлагал неожиданные ходы, обходные маневры, и именно к его словам прислушивались, даже когда он говорил странные вещи. Вечно трезвый, с холодной головой, которого все беспрекословно слушали и уважали. Он был ведром холодной воды когда голова так и кипела от злости и ярости. Второй урок тянулся медленно. Математика. Бомгю ненавидел математику, а математика платила ему взаимностью. Он смотрел на доску, где преподаватель в меловых разводах выводил формулы, и чувствовал, как веки тяжелеют. Мысли снова уходили куда-то в сторону: на встречу с «Падшими», на то, что Кай сказал про чужую группировку, на холодный пол в ванной комнате и на маму, которая сейчас, наверное, моет тарелки в своей закусочной. Он сжал ручку так сильно, что пластик хрустнул. Надо было держать себя в руках. Держать лицо. Никто не должен видеть, что у него внутри творится каша. После второго звонка началась большая перемена. Бомгю и Кай спустились на первый этаж, где располагалась столовая. Это было небольшое, тесное помещение с длинными столами, покрытыми клеенкой в цветочек, и раздаточной стойкой, за которой вечно толпилась очередь. Пахло здесь резко и неприятно: вареной капустой, дешевым киселем и мыльной водой, которой мыли полы. Бомгю взял поднос, сунул в него тарелку с пресной гречкой и котлетой, напоминавшей подошву, стакан компота с тремя размокшими ягодами и пошел искать свободное место. Здесь часто можно было прогулять особо неприятные уроки... Но Бомгю, во избежание разочарования своей матери этим не промышлял.... Почти. Он нашел его у окна, за столиком, где обычно сидели свои. Но не успел он поставить поднос, как услышал сзади знакомый, насмешливый голос: — О, смотрите, «падший» пожаловал. А где твоя банда, Бомгю? Прячутся? Бомгю медленно обернулся. Ёнджун стоял в двух шагах, в окружении троих своих приятелей — таких же здоровенных, туповатых парней, которые только и умели, что ржать над шутками своего лидера. Ёнджун был выше сантиметра на 2, шире в плечах, и его улыбка не предвещала ничего хорошего. Он держал в руке поднос с едой и явно искал повода зацепиться. — Отвали, Ёнджун, — спокойно сказал Бомгю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не при всех. — Обижаешь, — Ёнджун сделал шаг вперед, и толпа вокруг начала затихать, чувствуя атмосферу конфликта. — А ты чего такой нервный? Опять дома мамка не замечает? Вокруг захихикали. Кай встал рядом с Бомгю, напряженный, готовый в любой момент вмешаться. Но Бомгю выставил руку, останавливая его. Драка в столовой — это слишком много свидетелей, слишком много проблем. Директор, вызов родителей, мамины усталые глаза. Он не мог этого допустить. Он не посмел бы разочаровать ее. Но как сдержаться когда этот мудак так нагло оскорбляет ее и его любовь к матери. — Я сказал: отвали, — повторил Бомгю, и в голосе его появились стальные, опасные нотки, которые обычно не предвещали ничего хорошего. — Не сегодня. — А когда? — Ёнджун наклонил голову, его глаза сузились. — Ты от меня всю неделю бегаешь. Трусишь? Понял, что я тебя в лепешку размажу? Ну если так сильно боишься, беги к мамочке, она то точно тебя успокоит. Бомгю сделал глубокий вдох. Внутри все кипело, руки чесались вцепиться в воротник, но он заставил себя успокоиться. Мысль о матери, о встрече с «Падшими», о том, что сегодня не время, — все это работало как ледяной душ. Слова Ёнджуна одновременно заставляли кровь кипеть в жилах, но в то же время словно окатывали ледяной водой, при упоминании матери. — Я не бегаю, — сказал он тихо, глядя Ёнджуну прямо в глаза. — Я выбираю время и место. И когда я его выберу, ты об этом пожалеешь. В столовой повисла тишина. Даже приятели Ёнджуна перестали жевать и уставились на Бомгю. В его словах была такая спокойная уверенность, тихая угроза, твердое обещание, что Ёнджун на секунду замер, явно не ожидая такого отпора. Он хотел сказать что-то еще, но Бомгю развернулся, взял свой поднос и, не оборачиваясь, пошел к выходу. Кай последовал за ним. Сзади донеслось запоздалое: — Смотри у меня, шавка! — но голос Ёнджуна звучал уже не так уверенно, хоть и не растерял того яда, с каким он уверенно плевался в душу Бомгю. Они вышли в коридор, и Бомгю прислонился к стене, чувствуя, как дрожат руки. Адреналин все еще бурлил в крови, но он справился. Он не ударил. Он сдержался, но стоило это ему огромных усилий. Кай хлопнул его по плечу: — Молодец. Не стоило оно того. Сегодняшнее собрание важнее. — Знаю, — выдохнул Бомгю. — Знаю. Остаток учебного дня прошел как в тумане. Бомгю сидел на уроках, не слыша ни слова, переживая стычку в столовой снова и снова. Он понимал, что Ёнджун не отстанет. Старший из тех, кто не умеет проигрывать даже в словах. Значит, рано или поздно драка будет. Но не сегодня. Когда прозвенел последний звонок, Бомгю и Кай, не сговариваясь, направились к черному ходу. Им не нужно было объяснять, куда идти. Заброшенный склад за железнодорожными путями был их местом, их штабом, куда не совались ни учителя, ни мусора, ни чужие. Туда вела узкая тропинка через пустырь, заросший бурьяном, мимо ржавых гаражей и спящих собак, которые лениво провожали их взглядами. Склад был огромным, кирпичным, с выбитыми окнами и прорванной крышей, сквозь которую виднелось серое небо. Внутри пахло плесенью, мышами и старым железом. В дальнем углу горела пара свечей, воткнутых в пустые бутылки, и возле них уже сидели человек пятнадцать. «Падшие». Их было немного — человек двадцать вместе с Бомгю и Каем, — но они держались вместе, и это давало им силу. Старшим был Сан, коренастый, молчаливый парень с выбритой головой и тяжелым взглядом. Рядом с ним — Тэхён, вечно улыбающийся, но опасный, как затаившийся кот, и двое новеньких, которых Бомгю не запомнил. — Проходите, — кивнул Сан. — Кай, у тебя есть что сказать? Кай встал в центре круга, и на него упали тени от свечей, сделав лицо почти неузнаваемым. Он говорил негромко, но четко, как учитель на уроке: — Есть. Я узнал, что группировка из Южного — «Ветры» — собирается расширяться на нашу территорию. У них человек сорок, они хорошо вооружены — биты, цепи, пара ножей. Нас — двадцать. В лобовую мы не вывезем. — И что ты предлагаешь? — спросил Сан, скрестив руки на груди. — Не лобовую, — Кай усмехнулся. — Они ждут, что мы будем защищаться, соберемся все в одном месте и будем ждать их нападения. А мы сделаем наоборот. Мы ударим первыми, но не по всем. Мы ударим по их главарю. Я выяснил, что каждый вечер около десяти он ходит в один бар через два квартала от их территории. Один. Без охраны. Если мы возьмем его — не бить, только припугнуть, — он отдаст приказ отступить. Они без него как стадо без вожака. В помещении повисла тишина. Сан задумчиво потер подбородок. — А если не отдаст? — Отдаст, — уверенно сказал Кай. — Я его знаю. Он трус, просто хорошо это прячет. Ему нужен статус, а не драка. Если мы покажем, что можем достать его даже в его собственном баре, он сольется. Но если так боитесь, что не отдаст... Что они нам сделают без своего тупоголового главаря? Наделают в штаны и убегут с криками? Вот это трагедия. Бомгю слушал и чувствовал, как внутри нарастает холодное, деловое спокойствие. Это была правильная стратегия. Умная. Не драка ради драки, а операция на опережение. Он посмотрел на своих — на Сана, на Тэхёна, на Кая — и кивнул. — Я пойду с тобой, — сказал он Каю. — Нам нужно двое. Остальные — в засаде на случай, если что-то пойдет не так. Сан поднялся, тяжело ступая по бетонному полу. — Решено. Завтра начинаем подготовку. А сегодня — расходимся. И никому ни слова. — Он повернулся к Бомгю. — Ты сегодня молодец, что не ввязался в драку в столовой. Нам сейчас каждая пара рук нужна. Не для того, чтобы бить морды школьникам. Бомгю кивнул. Слова Сана были похожи на похвалу, и это было непривычно. Обычно старший молчал или ругался. Он посмотрел на свечи, на их колеблющиеся язычки, на лица, освещенные желтым, дрожащим светом, и подумал, что, может быть, «Падшие» — это единственное, что у него осталось. Кроме мамы. И этого было достаточно. Они вышли со склада, когда уже совсем стемнело. Холодный ветер гнал по пустырю обрывки газет и пыль. Бомгю достал сигарету, прикурил, глубоко затянулся. Горячий дым обжег легкие, и на секунду стало легче. — Ты как? — спросил Кай, закуривая рядом. — Нормально, — ответил Бомгю, глядя в темноту. — Завтра новый день. И послезавтра — тоже. А с Ёнджуном мы потом решим. Кай хмыкнул. — Решим. — Он выдохнул дым в холодный воздух. — Главное — не сейчас. Сейчас... Стоит набраться сил и побольше думать о нас самих.