Аксиома | ceneri per amore di Dio

      2035 год       Он стал чёрной отметиной в истории человечества — не датой в календаре, а границей между прошлым и тем, что уже нельзя назвать жизнью. Планета, измученная веками разрушений, войн и жадности, восстала в форме безликой, хладнокровной биохимической катастрофы. Воздух стал ядом, вода — гнилью, города — братскими могилами. Погибли миллионы. Те, кто остались, уже не были прежними. Уцелевшие потеряли не только близких, но и последние крупицы человечности.       Именно тогда, в этом умирающем мире, зародилось нечто, что многие позже назовут злом, равным самой катастрофе. Это было новое религиозное движение — «Ordo Cineris»¹. Доктрина была предельно ясной и ужасающей: выжить должны лишь сильнейшие. Больные, увечные, душевно надломленные — все они были объявлены «ошибками человечества». Но особую ненависть Ордо питало к бывшим военным — тем, кто проливал кровь в довоенное время, кто, по мнению сектантов, и стал причиной Божьего гнева и гибели цивилизации.       Во главе движения стоял Ким Тэхён — человек, чьё имя стало символом страха, и в то же время фанатичной веры. День Тэхёна начинался и заканчивался молитвой. Он не делал ни одного шага без поцелуя своего креста, висевшего у него на груди, потёртого, с отбитыми краями, но сияющего, будто он черпал в нём безумную силу. Он целовал его перед сном, перед едой, перед боем, перед совершением убийства. И каждый раз с закрытыми глазами, шепча беззвучные слова, словно разговаривал с самим Богом.       В его кабинете царила мрачная святость. Икона в углу, потускневшая от копоти и времени, наблюдала за всем, что происходило в комнате. На столе было священное писание, раскрытое на излюбленных страницах о гневе Господнем и падении грешных народов. Возле двери было оружие, тщательно вычищенное и уложенное. В этом контрасте между молитвой и смертью заключалась вся суть движения.       На территории его базы было возведено две церкви, обе выполнены из остатков разрушенных домов, и каждая неделя начиналась с обязательной службы. Посещаемость строго фиксировалась, пропуск приравнивался к предательству. Один взгляд Тэхёна мог отправить человека на допрос, а потом на костёр очищения. Он верил, что Бог дал ему власть, и верил в это свято. Он не сомневался ни на миг в том, что поступает правильно, даже когда отдавал приказ сжечь целую деревню из-за слухов о простуде.       Вот и сейчас в молчаливой тишине, нарушаемой только шелестом страниц, Тэхён сидел за своим столом, сгорбившись над священным писанием. За каждым предложением следовала мысль о приближающейся зачистке. Это была очередная миссия, которую он воспринимал как святой долг.       Внезапно дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял Чимин — его напарник, помощник, и пастырь одной из двух церквей. Он вошёл медленно, склонив голову в поклоне. В каждом шаге и вдохе чувствовалось напряжение. Страх.       — Тэхён… — голос был тихим — Привезли нового пленного. Военный. Ты просил оповестить тебя перед… перед казнью.       Тэхён поднял глаза. Взгляд был тяжёлым. Мгновение он молчал, затем коротко кивнул. Этого оказалось достаточно. Чимин вздохнул с облегчением и исчез за дверью так стремительно, будто за его спиной была газовая камера. Отложив писание, Ким медленно и тщательно поцеловал крест, как делал это тысячу раз, затем прошептал короткую молитву и вышел.       Соседнее здание, грубое бетонное строение без окон, служило местом содержания пленных. Целый этаж был превращён в темницу. Здесь не было света. Только влажность, сырость и тьма. Зайдя вовнутрь, Тэхён остановился, позволяя глазам привыкнуть, но буквально через несколько секунд он пожалел, что вошёл. Перед ним на полу сидел человек. Обессиленный, грязный, но до боли знакомый, силуэт, которого он не мог спутать ни с кем.       Обездвиженое тело словно больше не излучало признаков жизни. Даже грудь не вздымалась, казалось, что человек не дышит, но все они такие: притворяются мёртвыми, чтобы остаться живыми — каждый, кто сидел тут, на земле, до него. Парень сидел, уперевшись о стену спиной и с прикованными руками сзади. Кандалы плотно пережимали кожу, а казалось, что легкие.       Чонгук — бывший солдат элитного отряда «Axiom»², один из тех, кто не пал даже в битве за Девятый Сектор. Один из тех, кого боялись, тот, чьё молчание было приговором, тот, кто когда-то был надеждой на спасение, сам попал к добыче в лапы. И каждый шаг этой добычи, приближающийся к нему, отдавался вскипающей злостью в венах.       Он убил его прислужников. Без жалости. Без пощады. А теперь пришли за ним.       Чонгук знает, кто перед ним. Он чувствует его присутствие.       Тот самый.       Эфемерный.       Он не улыбается, даже не дышит — стало мало места под ребрами. Яркий контраст между жизнью и тем, кто считает себя живым.       Чонгук в чёрной, потёртой временем и битвами за жизнь, одежде, с пятнами от ожогов на теле, словно его пытались сжечь целиком. Короткие волосы, что подстрижены неровно, не для красоты, а чтобы не мешали в драке. На нём военная куртка, обожжённая сзади. Руки — в кандалах. Лицо сбито, но глаза живы. Чонгук поднимает голову медленно, не спеша, словно не хотя, смотрит в упор.       И он. Словно нереальный, словно мираж перед ним.       Недосягаемый в белом. Одежда не пышная, но — безупречная, а на лице — ничего. Как будто перед ним не тот, кого он знал, а испорченный экспонат. Чонгук тот, кто считает себя живым.       — Не узнал? — голос тихий, он смотрит спокойно, без дерзости. — Тот, кто считает себя святым.       Он не говорит его имя. Не позволяет сам себе обжечь язык.       Тэхён усмехается, глаза горят яростью, в них не осталось ни намёка на прежние чувства. Перед ним был не человек, которого он когда-то любил, а гнида из-за которой, по его вере, Бог разгневался и обрушил на него годы боли и испытаний. От переполняющих чувств Тэхёна начинало трясти и, чтобы не потерять контроль, он зажмурился и машинально начал шептать первую молитву, что пришла в голову. Несколько секунд и он вновь пришел в себя. Тишину прервал резкий хлопок, а щёку Чонгука украсило новое красное пятно.       — Ты, похоже, до сих пор не понял, в каком аду оказался, — голос Тэхёна был спокоен, но в нём сквозило что-то угрожающее. Он схватил Чонгука за лицо, пальцы стиснули его щёки так, чтобы доставлять пленнику особый дискомфорт. — Ты здесь никто, просто пыль под ногами. Я могу раздавить тебя прямо сейчас, так что не строй из себя и не провоцируй меня на казнь раньше срока, Чонгук.       Имя сорвалось с губ Тэхёна, как яд. Он резко отпустил чужое лицо, и пленник упал, ударившись щекой о пол. Святой же медленно выпрямился, словно очищаясь от прикосновения, и отряхнул ладони, будто стер с них грязь.       — Таким, как ты, нет места на земле, которую Господь велел очистить, — он сделал шаг вперёд — От тебя несёт грехом.       И он со всей тяжестью поставил ногу на лицо пленника, с особым презрением надавил, впечатывая того в пол, словно хотел стереть само его существование.       — Но до казни, — холодно бросил он, — ты исповедуешься. Мы очистим твою душу, прежде чем сожжём тело.       Чонгук зарывается лицом в землю и тихо шипит из-за боли. Его шея все еще ужасно болит после последней драки как раз-таки с шавками того, кто зовет себя святым. Он никогда бы не подумал, что тот на такое способен. Тот светлый, чистый, как стекло парень, с которым они делили постель и ночь, ели за одним столом, строили планы на будущее, сейчас впечатывает его в землю. Он сошел с ума и Чонгук давно это знал, не думал, правда, что настолько, но уже понял достаточно, чтобы сопротивляться ему сейчас. Пока платформа ботинок больно вдавливалась в огрубешвую кожу, он сжимал челюсть, чтобы ее не раздавило к чертям, а ладони в кулаки до побеления костяшек.       — Ты не похож на человека, — Чонгук говорит тихо, боясь сильно открывать рот, чтобы не переломало кости. — Вот только кровь у тебя будет красная. Я лично это проверю.       Он даже позволяет себе улыбнуться, сквозь прижатые скулы. Предупреждающе.       — У тебя ещё хватает сил улыбаться? — голос Тэхёна был колючим, как лезвие. Он резко убрал ногу с лица Чонгука и сам расплывшись в хищной ухмылке, продолжил, — Отлично, значит на исповедь отправимся прямо сейчас.       Он отдаёт приказ и двое амбалов, что стояли за массивной железной дверью до этого, входят вовнутрь и подходят к пленнику без страха. Кандалы отстёгиваются от стены, сопровождаясь громким ударом железной цепи о землю. Лица у этих псин до ужаса спокойные, но готовые порвать глотку по первому приказу хозяина. Один из них грубо хватает Чонгука за ворот куртки и тащит на выход. Не обращая внимания на то, как тот спотыкается, едва не падает, не в силах идти на израненных ногах, Тэхён ведет их за собой сквозь улицу. Тут Чон и видит первый свет за последние два дня, подмечая всё на своем пути: огромную территорию, где находились две небольшие церкви и здание побольше, похожее на жилой дом. Только ему не дают успеть досмотреть всё, что находится вокруг, заводя в помещение. Церковь встречает их мертвенной тишиной. Иконы, почерневшие от копоти и времени, молчали. Среди них у правого угла стоял Чимин, наводя порядок, повторяя процедуру каждое утро.       Когда скрипнула дверь, он обернулся. В глазах был страх — он сразу понял, кто зашёл.       — Тэхён… Что случилось? Зачем ты привёл его сюда? — голос прозвучал срывающимся, как у того, кто готовится бежать, но не знает куда.       Все боялись Ким Тэхёна. Даже псы в округе обходили его стороной, унюхав запах кожи, пропитанной кровью и ладаном.       — Нам нужно, чтобы оно исповедалось, — коротко бросает Тэхён, намеренно выделяя местоимение, и, верный ему, пёс с силой толкает Чонгука вперёд. Тот, не удержавшись, падает на колени перед пастырем. — Но всё произойдёт здесь и сейчас при мне.       — Ты же знаешь, что это… — начал Чимин, но замолчал, встретившись взглядом с Тэхёном. Страх взял верх над законами. — Пройдёмте, — быстро сменив тон, он кивнул.       Тэхён одобрительно улыбнулся и кивнул шавкам в сторону Чимина. Чонгука снова потянули за ворот ближе к алтарю, не позволяя нормально встать. Он едва держался на коленях, его дыхание было резким, но в глазах ни капли просьбы и мольбы. Когда они остановились у исповедальни, Чимин приблизился к Тэхёну и что-то быстро прошептал. Тот раздражённо хмыкнул, но послушался. Спустя секунду он обернулся к пленному.       — Тут везде мои люди, — произнёс он тихо, — Попробуешь дернуться и умрёшь даже быстрее, чем заслужил.       Он выпрямился, и в этот момент прозвучал голос пастыря.       — Слушаю тебя.       Священник осторожно достал из потайного ящика под алтарём кусок старинной бархатной ткани цвета аметиста, уже потрёпанной временем. Он бережно накинул её на голову Чонгука, а сверху уложил священное писание, соблюдая все каноны старой веры.       — Исповедуйся. — ПРиказывает голос над головой солдата.       Тэхён отступил назад, сложив руки за спиной, и застыл, наблюдая. Его глаза не моргали. Ни один жест Чонгука не мог ускользнуть от его взгляда.       И в то же время в са́мой глубине, где даже молитвы не пробиваются, Тэхён ждал чего-то другого, что не осмеливался назвать. Тишина окутала с ног до головы, и лишь тихий треск зажжённых свечей и дыхание за спиной разбавляли эту напрягающую атмосферу. Чонгук подрывается сразу же, как только эта, промывающая людям мозги, книга касается его головы. Он отдёргивается так, словно боится, что та всосётся ему в голову и не оставит там ничего живого. Так же, как и людей, пытающихся сейчас вершить суд, без даного им права.       Всё происходит за несколько секунд. Чон резко встаёт с колен, выбивая книгу из чужих рук затылком. Та падает с глухим звуком на деревянный пол где-то рядом с анало́ями³.       Буквально со свистом он замахивается ногой и бьёт пастыря по лодыжке. Сильно, но не настолько, чтобы та сломалась, ведь задача была сбить, а не сломать. Пак сделал большую ошибку потеряв бдительность перед угрозой, что находилась у него под носом.       Когда Чимин перед ним падает на пол, Чон быстро садится тому на спину, не давая и секунды опомниться, зажимает рёбра коленями и переворачивает, после чего скрещивает ноги на животе, сидя на полу. Всё происходит за секунды, его движения отточеные: нет суеты, всегда с чувством веса, как будто его тело — его оружие, к которому он привык. Так действует солдат. Солдат элитного отряда, который даже без рук повалит, если нужно.       Чон резко поднимает взгляд на Тэхёна.       — Дёрнешься и я передавлю ему шею, — в эту же секунду Чон сводит ноги сильнее, чтобы пережать Чимину горло. Не во всю, припугнуть.       Чимин в мертвой хватке начинает паниковать, бить кулаками в чужие бедра, предпринимая попытки выскользнуть, но всё напрасно, как бы не старался. С нарастающим чуством тревоги, тот начинает задыхаться, хотя Чон не двигался. Вот как работает самовнушение и паника, мешаясь со страхом за свобственную шкуру.       Тэхён застыл.       Его сердце бешено колотилось. В голове стоял звон, как будто внутри взорвался колокол. Он жадно хватал ртом воздух. Всё поплыло перед глазами: расписны́е потолки храма, потемневшие иконы, профиль Чонгука, Чимин. Он терял почву, ощущая, как люди, молитвы, страх и смерть — всё, что когда-то было под его контролем, начинает рушиться как карточный домик.       Дёрнувшись, Тэхён молниеносно выхватил пистолет из кобуры одного из амбалов. Его рука сработала быстрее, чем мысль. Дуло резко поднялось и застыло, прицелившись прямо в грудь Чонгука.       — Сукин сын, — процедил он, сквозь стиснутые зубы, — видит Бог, я хотел по-хорошему.       Его голос дрожал, но не от страха, а от ярости, сдерживаемой на грани.       — Отпусти Чимина, иначе сдохнешь прямо здесь. Без исповеди и без прощения.       Он шагнул вперёд, пальцы крепче сжали рукоять пистолета, но в этот момент его взгляд упал на лицо пастыря. Чимин смотрел куда-то в сторону, повернув голову настолько, насколько позволяла поза, в которой он был зажат. Почти спокойно. В этом взгляде уже не было былого страха. Не было мольбы. Будто он хотел умереть. Тэхёну стало нехорошо, его руки затряслись.       — Ты слышишь, подонок?! — Тэхён взорвался, голос его стал хриплым, сорванным — Чонгук!       Он закричал, не в силах сдерживать себя. Пальцы на курке дрожали, контроль был утрачен, и, впервые за всё это время, Ким это знал — Чонгук же видел, смотрел долго, не роняя ни слова. Так, словно теперь он хищник, а Тэхен — добыча. Вот только он понимал, что они никогда местами и не менялись.              Его имя из святых уст звучит непорочно. Неправильно. Не так, как звучало когда-то, со всей нежностью и застенчивостью.       — Предохранитель сними сначала, — Чонгук улыбается. — Что, страшно, когда ты не контролируешь ситуацию, да?       Его тело даже не дергается, ведь он знает — Тэхен не выстрелит. Не сейчас, когда его друга можно убить за секунду. И пленник прекрасно видит, что Тэхен напротив осознает — Чонгук не шутит. Он и пальцем не дёрнет, передавит так, что кости внутри переломаются в щепки.       Между ними вновь повисла тишина. Гнетущая, всасывающая в себе не только страх, но и последние частицы разума. Эта тишина съедала мозг каждому из них. Когда-то два любимых человека готовы сейчас перегрызть друг другу глотки.       — Ну же, стреляй, Тэхён. Посмотрим, кто из нас первый откажется от веры. — Он смотрит ему в глаза и даже не моргает. — Или от себя.       — Чонгук… это последняя капля.       Голос Тэхёна прозвучал тише. Он стоял с вытянутой рукой, целясь прямо в сердце бывшего солдата, своей бывшей любви. Он чувствовал, как мир рушится. Пять лет он убеждал себя, что сердце ему больше не нужно. Он вырвал его сам, с кровью и криком, когда погиб тот прежний Тэхён — мальчик, что верил в любовь, в людей и свет. Но сейчас это сердце или то, что от него осталось будто встрепенулось. Пальцы с силой сжали пистолет. Щелчок и предохранитель был снят.       — Мы дали тебе всё, что могли, — начал Тэхен и голос его дрожал от унижения, от боли, которую он не хотел признавать, — со всеми почестями. Я позволил тебе исповедаться.       Он сделал шаг вперёд. Дуло почти касалось лба.       — Почему ты ведёшь себя как свинья? — с каждой фразой он будто сам терял почву под ногами, — мы пошли по справедливости, а ты выбираешь мрак. Отпусти Чимина, — Тэхён говорил уже медленнее, — и мы спокойно поговорим.       Чонгук выслушивал молча, словно с уважением, хотя внутри горела ярость и гнев. Когда холод металла почти коснулся его лба, переместившись с груди, улыбка спала с его лица. Нет, он не боялся его.       Он боялся себя.       Боялся, что разорвет, когда-то свою любовь, на части.       — Поговорим? Это с кем? С твоим Богом?       Чонгук огрызается. Огрызается так, словно сдирает с Тэхёна кожу, резко и агрессивно. Он почти скалиться как зверь в клетке, у которого только забрали свободу и он ещё не смирился.       — Я не дам тебе промыть себе мозги, как ты сделал это тысячам людей.       Чонгук не отпускает Чимина… Пока что. Солдат, что научен выживать, никогда не даст себе потерять бдительность, особенно, когда на мушке. — Отбрось пистолет и я отпущу его. — Чонгук коротко кивает головой, не отрывая взгляда. — В отличии от тебя, я не вру.       «Ни себе, ни людям,» — остаётся недосказанным.       Тэхёну потребовалась минута на размышление. И ровно через 60 секунд пистолет со звоном упал в сторону, отражаясь от пола глухим эхом. Ким толкнул его ногой в сторону, полностью показывая свою капитуляцию. Вокруг была мертвая тишина, и в этой тишине Тэхён сделал шаг вперёд. Его лицо выражало спокойствие, но в этом чувствовалось что-то чужое, как у хищника, который притих не потому что успокоился, а потому что начал играть.       Он опустился на корточки перед Чонгуком. Теперь они были на одном уровне. Пальцы легко коснулись подбородка словно не к врагу, а к кому-то близкому. Большой палец скользнул по его щеке.       — Чон, — голос прозвучал мягко, как шёлк, — прости меня. Я правда не знаю, что на меня нашло. Всё должно было быть иначе. — Он прикусил губу, зная, на что реагирует Чонгук, или надеялся, что знает. — Я скучал, — выдохнул он с почти искренним надломом. Но всё это было спектаклем. Он пытался зацепиться за остатки связи. Он пытался сломать Чонгука не пулями, а словами. Старой любовью, которую сам же когда-то убил. — Скажи, — тихо продолжил он, наклоняясь ближе, — ты правда ни разу не скучал по мне?       Он знал, как устроены люди, особенно те, кого он когда-то держал на ладони. Он знал, где надавить. Но пока Тэхен в это играл, внутри все равно что-то болезненно ныло. Оно напоминало о себе, скребло. Игнорировать это получалось, но надолго ли хватит выдержки? Чонгук замер на секунду, напрягся всем телом, чтобы не дрогнуть. Не выдать то, что тело все еще реагирует на этого человека так, словно тот всё ещё его. Хотя мозг понимает, что Тэхёна уже давно нет.       Тэхёна. Нет.       — Если ты думаешь, что я такой идиот и поведусь на это, то идиот тут ты.              Чонгук отдергивается от чужой руки, как будто та была смертельно горячей. Но на деле — хуже, она была чужой.       Он старался не думать все это время о том, что человек напротив был его кислородом, его программой жизненного обеспечения, был его. Прошло уже пять лет и за эти пять лет мозг забыл, стёр все, что причиняло боль, но сердце забыть не может, оно мозгу не подвластно. Ни один учёный, ни один пастырь, ни один человек не может управлять им. Оно действует как хочет, даже если Чон думал, что подчинил его себе.       — Сколько еще ты будешь играть в Бога?       Чонгук не узнавал его. Ему было страшно от того, насколько сильно время может поменять человека. Да до такой степени, что он просто его не узнаёт. Перед ним стоял тот, кого он видит впервые. Складывалось ощущение, что он общается с незнакомцем — голос не тот, взгляд не тот, кожа на руках огрубела. Мозг понимает, отчеканивает все воспоминания, откидывает в дальний ящик, не позволяя им вылезти и дать слабину. Чонгук замуровал их давно, пару лет назад, не давая возможности даже выглянуть из заколоченного гроба. Он думал, что скрыл все без остатка, вот только почему сейчас органы плавятся внутри, растекаясь лавой по костям?       — Ты хочешь моей крови? Она уже на твоих руках, так что тебе надо от меня? — Чонгук прищурился. Не поддаётся, потому что нельзя. Только сильнее сжимает шею Чимина ногами, выдавливая из чужой груди воздух и жалобный стон боли.       Парень ухмыльнулся. Где-то внутри него прорезался хриплый и неприятный голос: «Теряешь… теряешь хватку, Ким Тэхён. Разве это тот, кто повёл за собой тысячи? Ты мерзкий и слабый». — Он слышал его каждый день, как шёпот под кожей. Он не имел права даже на одну ошибку. А сегодня не одна, а сразу две. И это жгло сильнее, чем потёртый крест на его шее.       Внезапно, не дождавшись ответа, Тэхён сорвался. Он замахнулся локтём и впечатал им прямо по чужому лицу, после чего навалился всем телом на Чонгука. Чимин, освободившийся от плена, отполз в сторону, хватаясь руками за собственную шею, словно проверяя, на месте ли каждая кость. Его лицо осталось в тени, но взгляд остался прикованным, помогать Тэхену пока было не в его интересах.       Чонгук оказался прижат к полу. Тэхён сел ему на грудь, надавливая коленями на оба локтя. За эти года он физически стал сильнее, поэтому точно мог попытаться дать отпор на равных. Руки пленного оказались расплющены по обе стороны, а сам он не оказывал попыток сопротивления. Чонгук лишь сплюнул сгусток крови и слюны куда-то в сторону. Тэхёна скривило от плевка.       Неужели он не собирается выбираться? Капитулировал? Ждет подходящего момента? Ким смотрит на него долго, секунд пятнадцать молча. Не так долго для обычного смертного, но так долго и мучительно для Чонгука. В голове каша, рандомный набор алгоритмов, букв, молитв и возможных исходов.       — Хочешь услышать, чего я хочу? — голос был низкий, с оттенком усталости, — Будь моим палачом, или станешь кормом для моих собак.       Он сделал паузу, чуть наклонился ближе, так, чтобы дыхание ударяло в лицо пленника. Чонгук сдавленно выдохнул, а лицо скривилось в удивлении: вот что-что, а услышать такое он ожидал в последнюю очередь, если вообще ожидал.       — Ты решил в настоящего святого поиграть? Забавно. — Он шепчет ему в ответ. Не дергается, бессмысленно. — Ведешь себя как святой, а на человека пистолет направляешь в храме. — Чонгук щуриться, обводит его взглядом, пытаясь найти уловку. — Устал накапливать грехи и хочешь, чтобы этим занялся я? Думаешь, не в курсе, как ты людей на тот свет отправляешь? Становись уже кем-то, Ким Тэхён, или сдохни от собственных догм.       Чонгук огрызается, почти шипит, потому что это единственное, как он может себя сейчас защитить. Или свое сердце, что всё ещё не принимает суровую реальность, или просто не хочет.       — Я не прошу молиться. Не прошу верить. Мне нужен тот, кто возьмёт на себя то, что я больше не хочу тащить. Ты прав, я устал накапливать грехи. — Игнорирует попытку задеть и замолкает всего на пару секунд, будто переосмысливает то, правильно ли поступает. — Так возьми их.       Тэхён заглянул прямо в глаза, будто искал там слабое место, которое ещё можно было задеть, надавить. Но Чон действует на опережение, не даёт себе и шанса прогнуться под Тэхёна.       — Да никогда в жизни! Я лучше сдохну в этой халупе, которую ты зовёшь церковью, нежели идти у тебя на поводу. Ты думаешь я стану убивать ни в чем невиновных людей? Да ты поехавший… — он откидывает голову на землю, ударяясь затылком и прикрывает глаза. Под разрисованным куполом церкви раздается тихий, почти истеричный смех. — Если ты реально думаешь, что я соглашусь марать свои руки в крови невинных, то ты точно идиот. И лучше бы я и дальше думал, что ты просто сошел с ума, а не отупел.       — Чон, — голос в ответ звучал тихо, но в нём было напряжение, — я даю тебе всё. Свободу в этих стенах, еду, крышу над головой — всё, что нужно для жизни. И взамен я прошу не больше, чем то, что ты и так умеешь. — Он сделал короткую паузу, всматриваясь в лицо Чонгука. — Я не понимаю твоего сопротивления.       — Моего сопротивления? Да я не хочу, чтобы ты и мне промыл мозги своими фанатическими бреднями! Твоя вера это просто способ оправдать себя за убийства сотен тысяч людей! Ты просто не хочешь признавать, что…       — Ты не имеешь права говорить мне что-то за веру! Ты понятия не имеешь, сколько мне придётся за это молиться. Сколько раз пасть на колени и сколько раз просить прощения за то, что я с тобой даже заговорил! — Тэхен почти срывается на крик и разрезает воздух рукой перед собой, замирая. Он тяжело дышит, всматриваясь в лицо напротив. Через пару секунд всё же тяжело вздыхает, и в этом вздохе была целая ночь на коленях в пустом храме.       Он повернулся к Чимину. Тот всё понял без слов. Через несколько минут массивная дверь храма медленно отворилась, и в проёме появились ещё двое. Солдаты были в полной экипировке, но даже они, входя в храм, перекрестились и приблизившись, стали ровно за спиной Тэхёна.       Тот медленно, с заметной тяжестью, обернулся к Чонгуку.       — Чон Чонгук, — произнёс он чётко, почти официально, — у тебя есть последний шанс: либо ты становишься на мою сторону, либо же завтра утром тебя казнят.       Солдаты за его спиной синхронно подняли оружие, напоминая, что выбор не образный, но Чонгука это лишь позабавило.       — Что же тебя заставило изменить свое решение за пару минут, а, Тэхён? Боишься меня?       Чонгук под ним обездвижен, но только потому, что он сам позволил. Знает, что если захочет, Тэхёна в живых не останется, даже если по его воле. Он бы убил его прямо тут и сейчас, закончил бы страдания всех, кто умер, «очищаясь» от грехов по его желанию.       — Боишься, я знаю. Ты не убьёшь меня, глупо ведь терять такого бойца, да? — он тяжело дышит из-за Тэхёна, что сидит верхом прямо на грудной клетке. — Или ты боишься, что не сможешь меня убить и мы оба понимаем почему?       Ещё секунду назад, Тэхён, который хотел сказать что-то в ответ, замирает. На них уставилось пять заинтересованных пар глаз, среди которых только одна понимает, к чему это было произнесенно. Чимин видит, как у Кима лицо меняется за секунду, как тот пытается не подавать виду, что легкие скрутило в узел. Тяжёлый воздух храма, наполненный запахом ладана сгустился, когда он резко заговорил. Голос хриплый от ярости и разочарования ударил как плеть.       — Чонгук, закрой свой рот— прошипел он, склонившись так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Я тебя никогда не боялся. И бояться не начну. Ты упорно не хочешь понять, поэтому по-хорошему с тобой нельзя.       Тэхён резко отпрянул, двинулся словно гепард, быстрый, ловкий и опасный. За секунду он оказался на ногах и дал короткий жест своим людям, щелкнув средним и большим пальцем, а после ткнув указательным в сторону лежащего на земле тела. Военные, не задавая вопросов, мгновенно подошли и грубо подняли Чонгука с пола, скрутив его руки за спину. Среагировать он не успевает, оказываясь снова по обе руки в мёртвой хватке. Один из Тэхёновых амбалов с шумом щёлкнул наручниками. Чона таскают как марионетку, что просто выводит из себя, но хоть какой-то инстинкт самосохранения у него ещё присутствует, чтобы начать сейчас брыкаться и пытаться выбраться. Сам же добровольно от спасения и отказался, если это можно было таковым обозвать.       — Парни, сделайте ему сегодня вечером профилактику, — сказал холодно Тэхён. — Я зайду к нему позже.       Не дожидаясь ответа, он направился к алтарю. Его шаги отдавались гулким эхом по каменному полу. Дойдя до центральной иконы — огромного образа Спасителя с тёмными глазами и позолоченным нимбом, Тэхён остановился. Ким медленно опустился на колени, прикоснулся лбом к холодному камню и поцеловал край оклада. Спустя секунду был слышен лишь шёпот молитвы. Он больше ничего не слышал, отстранившись от всего мира.       Чонгук смотрит на фигуру, что склонилась над иконой, мельком, когда его выводят из храма, а потом всего секунду на пастыря. Не может поверить в то, что это произошло на самом деле, что Тэхён вот такой сейчас. Внутри кипит злость, а где-то глубже, в фиброзно-мышечном органе в районе грудной клетки — обида. Обида на то, кем тот стал.       Выходя из храма, отворачивается. Он идет на шаг впереди, не давая тянуть себя за руки. Он и сам хотел поскорее уйти от этого проклятого места, нет сил больше смотреть на весь этот ужас.

***

      Закончив молитву, Тэхён тяжело поднялся с колен. Они горели тупой, но назойливой болью, будто в знак расплаты за излишнюю преданность. Спина тянула, пальцы, стиснутые в молитве, слегка дрожали. Он провёл у иконы почти четыре часа. И всё это время не умолкал.       Поднявшись, аккуратно отряхнул одежду и направился в сторону так называемой «комнаты профилактики». Его шаг был быстрым, и даже боль в теле ему не мешала. Он знал — то, что ждёт его за следующей дверью, будет куда тяжелее, чем любая боль, которую он мог сейчас чувствовать.       Все в поселении знали, что означает это серое здание. И абсолютно никто не хотел туда попасть, потому что «профилактическая беседа» — это не просто разговор. Это была демонстрация силы, разрушение человеческого «я». И в зависимости от смены эта демонстрация могла обернуться настоящим адом.       А сегодня как раз среда. День, когда за комнату отвечают Хосок и Намджун. Двое солдат, преданных Тэхену до безумия, но и безумных настолько, что их методы порой вызывали тревогу даже у него самого. Не потому, что он был против насилия, просто эти двое получали от процесса откровенное удовольствие. И сейчас ему это было на руку. Чем больше боли будет ощущать Чонгук, тем быстрее сломается.       Когда он вошёл в помещение, запах крови ударил в лицо. В углу валялась дубинка, а на полу было несколько капель алой жидкости. В самом центре комнаты полулёжа-полусидя был Чонгук, который второй раз за день был без сознания. Еле дышащий, складывал особое впечатление, будто у него не просто синяки и гематомы, а переломы рёбер, которые вдавливались переломавшимися костями в легкие. Звуки, что доносились из его рта не были похожи даже на сопение, это были хрипы и жалкие попытки захватить воздух.       Тэхён молча подошёл, посмотрел на него сверху вниз и медленно пнул носком сапога под рёбра, чтобы привести в чувство.       — Просыпайся, герой.       Когда сапог коснулся грудной клетки раздался хриплый кашель. Воздух выбили из легких и со рта потекла кровь, ещё теплая. Перед глазами всё поплыло как под водой. Чонгук прикрыв глаза и опустив голову, сжал челюсть до скрежета, словно это могло помочь сдержать боль.       Тэхён медленно присел рядом, облокотился локтём на колено и склонил голову, изучая лицо бывшего солдата.       — Ну, как тебе разговор? — спросил тихо, почти заботливо. — Намджун и Хосок, вижу, сегодня в хорошем настроении. Повезло, что без переломов, только пара новых синяков… Я надеюсь, ты понял, что со мной нельзя играть в гордость. Согласившись, ты получишь всё, что захочешь, в пределах разумного, но если же не согласишься, то будешь гнить здесь. Ты ведь умный парень. Не делай глупости.       Он замолчал, давая тому переварить слова. Тогда в комнате снова повисла, разъедающая мозг, тишина. Чонгук приоткрывает один глаз и бросает свой взгляд на фигуру перед ним. Тяжело сказать, видит ли он Тэхена перед собой, либо кого-то другого. На самом деле, он узнал его лишь по голосу, так как в темноте комнаты или его зрения, после удара в глаз, он вряд ли точно мог сказать, кто перед ним.       — Я был уверен, что ты просто вырежешь мне язык… И бросишь гнить обратно в яму. — Он поднимает голову настолько, на сколько может ее поднять. На лице красуется огромный синяк во всю щёку, ссадины, что были получены, скорее всего, от падения лицом в бетон, а на губах кровь, где-то уже засохшая, а где-то еще свежая, стекающая. — Или молиться, пока я не сдохну.       Чон смотрит в ответ, тяжело дыша, как загнанный зверь в капкан. Начинает понимать, что, если не согласится, его убьют. И не похоже, что Тэхён шутит. Ставки на то, что тот слишком слаб, чтобы убить Чонгука, уменьшались с каждым новым ударом по телу. Каждый синяк тому свидетель — человек перед ним утратил все возможные эмоции и чувство сострадания и совести.       — Ты понимаешь, что ты даёшь мне власть убивать? — Он молчит с пару секунд, а затем уже тише: — Что я могу повернуть эту сделку… против тебя?       — Чон, — с улыбкой на лице произнёс Тэхён, — здесь ты мне не навредишь. Людей против меня не соберёшь. Один неверный шаг и ты мёртв. — Он склонил голову, изучая лицо парня перед собой, и усмехнулся криво, без радости. — Я хочу услышать твой последний вердикт. Ты согласен?       В ответ снова тишина. Чонгук отвёл взгляд в сторону, обдумывая предложение снова. Слова Тэхена крутились в голове юлой еще с церквушки, где ему это предложение и озвучили. Внутренний голос кричал ему не влезать, умереть как герою, так и не прогнувшись под то, с чем он боролся все эти года.       Воздух стал вокруг гуще, Тэхён напротив требовал ответа сию минуту, а Чонгуку и вечности не хватило бы на то, чтобы обдумать то, во что его втягивают. Вопрос без правильного ответа. Иллюзия выбора. Мираж свободы перед глазами.       — Хорошо, я стану твоим зверем. — Он прищуривается, не доверяет. — Но ты не будешь говорить мне, кого убивать. Я сам буду решать… Если хочешь чистоту — придется потерять контроль.       Чонгук выдвинул свои условия. Он считал их более чем выгодными и на другие не согласился бы. Положительного ответа не ожидал и уже был настроен спорить, отстаивать их, но в ответ медленно кивнули, прищурив глаза. Казалось, что Тэхён согласился без доли сомнений.       — Хорошо. Но ты должен отчитываться передо мной за каждое своё действие. На тебе будут браслеты с чипом и встроенным шокером. Если вздумаешь удрать или выкинешь что-то из своего репертуара, то тебя просто вырубит.       Тэхён встал и отошел на пару шагов назад, не сводя взгляда с Чона и держа дистанцию, как около озверевшего пса, словно тот в любую секунду готов наброситься и отомстить за все избиения, которые получил во время профилактики. Затем остановился напротив него, наклонил голову немного набок и стал рассматривать, будто перед ним товар.       — Сейчас за тобой придут медики. Приведут в тебя в порядок, а потом тебя поселят в комнате, которая будет рядом с моей. В мою комнату ты не попадёшь, — сказал он, уже более жёстко, — даже не пытайся. Система безопасности среагирует быстрее, чем ты успеешь подумать. — Он провёл пальцами по ткани своей белой рубашки, разглаживая складки. — Всё необходимое — одежда, оружие, деньги, ты найдёшь у себя. Ближайшие зачистки только на следующей неделе. До этого у тебя не будет никаких заданий. Можешь спать, есть, лечиться... — Он молчит всего несколько секунд, а затем продолжает: — На оружии так же стоят чипы, ты не сможешь воспользоваться ими, когда тебе вздумается. Убить себя или меня ты не сможешь, не трать по-напрасну свои силы, они тебе еще пригодятся во время зачистки.       Тэхён сделал несколько шагов к двери. Пальцы уже легли на металлическую ручку, когда он замер и не оборачиваясь, едва слышно прошептал:       — До встречи, Чон.       И вышел, оставив за собой только лёгкий запах ладана.       Чонгук смотрел ему вслед так, будто хотел, чтобы Тэхён растворился и это все оказалось бредовым сном. Три слова прямо в грудь, он хочет успеть их поймать, сдавить, пережевать и выплюнуть.       Мозг кричал: «Лучше бы убили!»       — До встречи, Тэхён.       Что-то в его голосе дрогнуло. Что-то предупреждающе опасное, заставляя сахар сыпаться под кожу россыпью мурашек.       Он ещё не закончил.       Чонгук только начал.       И когда Тэхён вышел, снова задышал. Задышал так, как мог, ведь назвать это дыханием было сложно. Его тело всё ещё мелко подрагивало каждый раз, когда он двигался хоть на миллиметр, но ему было плевать, стерпит.

      Ради того, чтобы отомстить.