Пятый выстрел
16 июня 2026 г., 00:35
Босые ноги касались холодного пола, ощущая кожей идеально выстеленный пыльный паркет. Чонгук окинул взглядом свои пальцы, а затем и комнату. Уже в сотый раз.
Когда его забрали, Тэхён не соврал, в комнате были все условия, словно он... Держал эту комнату для кого-то. С большой кроватью, шкафом, столом — и вся мебель резная, в одних и тех же цветах, покрытыми слоем пыли и ожидания. Больно быстро она была обустроена, будто для гостя, который должен был приехать сегодня–завтра. Ещё и рядом с его "покоями", как это язвительно называл для себя Чон.
В комнате находился шкаф, а внутри — витрина чужой щедрости, которая больше пугает, чем радует. Ровно выстроенные комплекты одежды: свободные рубашки, мягкие брюки, белое, чёрное, серое нижнее бельё. Ни одной яркой ткани, ни одной молнии, только кнопки и завязки — «безопасные» модели, как для пациентов или заключённых. Всё здесь как будто продумано до мелочей. Как будто он проект или подопытный, но Чонгук знает, что это хуже... Он его орудие. Теперь он тот, кто имеет хозяина.
На верхней полочке коробка, а внутри аптечка: бинты, какие-то мази, капли и ни одних таблеток. Помешанный псих, что, наверное, лечится просфорами и "святым" вином. Чонгуку тошно, он закрывает шкаф с такой силой, что петли начинают ныть, словно из них хотят выбить остатки своей злости.
Но у него не оставалось выбора.
Первые два дня он не ел. Организм устроил забастовку, не специально, а пихать в себя еду Чонгук не хотел. Потом пришлось, когда понял, что начинает подташнивать. В туалет пока что водили, одного не оставляли, а в ответ и не спорил. Кормили три раза в день, не съедал за двадцать минут — забирали, как в казарме, и то, в тех стенах давали сорок минут, а не жалкие двадцать. За это несчастное время он успевал разве что осмотреть поднос со всех сторон, проверяя, что то, что суют ему под нос вообще съедобно и у этого поехавшего головой психа не пришло в голову отравить Чонгука, не замарав руки. Принципиально пленный долго отказывался от того, что ему было предоставлено в шкафу, но после всё же переоделся. Всё это было чужим и опасным, впитывалось в кожу, и Чон боялся, что оно заразит его этим же фанатизмом, что и Тэхёна.
Каждый день к нему приходил врач, за ним следили надзиратели, вот только Ким не пришел ни разу. Чонгук с ним даже не пересекался, хотя его комната всего была рядом. Не слышал, не видел, не ощущал, как будто тот испарился. Он даже вслушивался в то, читает ли Тэхён молитвы за стеной, прижимаясь всем телом и ухом. Безрезультатно.
Так и прошла его неделя, местами мрачная, скучная и до боли в висках напрягающая, словно затишье перед неминуемой бурей. После долгих лет наедине с собой жизнь под надзором ощущалась как клетка. Ему начинало казаться, что даже иконы в комнате за ним следят, в результате чего он сначала завесил их одной из рубашек, которую достал со шкафа, а потом и вовсе с криком и своими условиями потребовал забрать их с его глаз долой. Его латали, как мягкую порванную игрушку, наспех зашивая отлетевшую лапу и дырки. А сам он пытался зашить свои мысли, завернуть их в мешок, завязать, выбросить в окно или поджечь, чтобы сгорело дотла.
Чонгук не думал, что их встреча будет такой. Не думал, что она произойдет вообще. Не думал, что всё обернется вот так. Не думал о том, что Тэхён изменится настолько, что будет едва уверен, настоящий ли он. Иногда у Чонгука пробегали мысли о том, что это всё глупый сон, это не может быть реальностью. Не может быть такого, чтобы в сердце копилась ненависть к тому, из кого он когда-то состоял на сто один процент.
Сердце вообще странная штука, которой Чонгук не умел пользоваться. Этим всегда занимался Тэхён. Это было его сердце, Чонгуку оно никогда и не принадлежало.
Он был уверен, что изначально родился таким.
Чужим сам себе, принадлежащим кому-то.
Словно до первого вздоха уже решили, кому отдавать себя без остатка.
Вселенная сыграла с ним очень злую шутку, решив послать на белый свет и заставив слоняться по земле целых девятнадцать лет до того, как он найдет то самое, прописанное законами Высшего Мира. То самое, что покажет, кому он принадлежит на самом деле. То самое, которое наконец-то пропишется в сердце, как законный владелец.
А Чонгуку в ответ осталось только подчиниться.
Получите.
Распишитесь.
Как солдат элитного отряда мог совладать с тем, чтобы подавить восстание, если даже со своим сердцем совладать был не в силах? Как теперь ему быть, когда настоящий враг дышит в затылок? Когда живет в двух шагах от его двери? Что теперь ему делать и как теперь совладать с собой, дабы сделать то, что велено судьбой? Судьба оказалась вещью удивительно переменчивой. Ещё несколько лет назад он верил в неё безоговорочно, а теперь не желал даже слышать это слово.
Судьбой ему было уготовлено потерять и без того чужое сердце?
***
Конец недели выдался особенно тяжёлым. Документы, бесконечные встречи, поездка в соседнее поселение, а это всё ради одной цели — обеспечить поставку нового оружия. Голова у Тэхёна буквально гудела от перегрузки. Сон стал роскошью, на которую он давно махнул рукой. За эти годы он научился существовать в этом полуобморочном состоянии, когда два часа сна в сутки были достаточной передышкой, чтобы остаться на ногах и сохранять контроль. На днях он встречался с Чимином, который как всегда, предоставил отчёт по церковной посещаемости. Все исполняли свои обязанности. Значит, система работает. А если всё идёт по плану, то можно позволить себе немного слабости. В ту ночь он открыл давно забытый ящик со спиртным. Там были запылённые бутылки с шампанским, виски, редким бренди, но рука, как всегда, потянулась к вину. Этот напиток всегда был ему ближе. На утро же всё было как прежде. Он помолился, затем надел чёрную форму: бронежилет, кобуру, нож, защиту, перчатки — всё было на своих местах. Белая одежда осталась в шкафу. Сегодня он был не святым, он был командиром. Но крест всё равно остался с ним. Ким поцеловал его, как напоминание о том, кем он должен быть. Он зашёл в соседнюю комнату. Чонгук уже ждал, сидя на краю кровати. На нём была форма, похожая на военную, только полностью черная, с небольшими шевронами на предплечьях в виде крестов, которые он оторвать не смог. Когда Тэхён вошёл, Чонгук даже не посмотрел в его сторону. Ему не нужно было. Он узнал его по шагам. Удивительно. Их ритм изменился с той встречи в храме. Стал тяжелее, увереннее, взрослее. И всё же Чонгук узнал его сразу, будто память сохранила не сам звук шагов, а человека, которому они принадлежали. Или у Чонгука такая способность — запоминать любое изменение в Тэхёне с первого раза. А может, всё было гораздо проще. Просто Тэхён обладал над ним слишком большой властью. Чонгука окинули внимательным взглядом. — Готов? — тихо спросили. Голос был низким и спокойным. — Мы выдвигаемся. Первая зачистка. — Секунда молчания и подбора слов в голове. Тэхён отвернулся и прежде, чем выйти, кинул обдумать: — и впервые я не тот, кто будет убивать. Сегодня этим займёшься ты. — Готов. Чонгук встаёт с кровати, упираясь руками о колени и выходит за ним следом, стуча по полу массивными берцами, что были слегка маленькими, но это было меньшее, что сейчас волновало. Его вытащили, залатали, но тело всё ещё ныло. Тэхён умело дёргал за ниточки. Он это умел. — Куда мы идем? Я думал, ты как фанатик, приносишь в жертву всех прямо в храме, в пентаграмме со свечами. Он язвит, идя за ним хвостом. Слишком непривычно находится рядом таким чужим, но всё ещё верным псом, пусть и в другой формулировке этих слов. Чонгук резко мотает головой. Он пошел не в ту степь. — Сколько их? Тех, кого Чон лишит сегодня жизни. Тэхен остановился, его шаги стихли и он медленно повернулся к нему. Лицо было спокойным, но в глазах полыхнуло что-то холодное. Он подошёл на шаг ближе и без предупреждения прижал Чонгука к стене. Рука сомкнулась на его горле с особой силой. — Я не фанатик, — процедил Тэхён. — Никого я в жертву не приношу. Не путай праведное с грешным. — Он держал хватку ещё секунду, затем резко отпустил, будто выкинул ненужный предмет. — Их пятеро, — продолжил он ровно, отряхивая руки, как будто стёр с них грязь. — Один болен. Остальные — бывшие военные. Они уже там, ждут тебя. Ты зайдёшь и сделаешь своё дело, а я буду наблюдать. Сделаешь что-нибудь не так — сдохнешь. Развернувшись, он спокойно пошёл вперёд, не давая ни секунды на оспаривания. Из тени вышли пятеро сопровождающих в одинаковых чёрных жилетах, как мрачные стражи. Они не произнесли ни слова, двигались будто немые тени, а уже через несколько минут группа оказалась перед бетонным зданием. Оно возвышалось глухо и холодно, как сама смерть. Стены были серыми, без окон. Это здание было местом окончательного суда. Туда заходили живыми, но выхода никто не находил. Внутри пахло железом, плесенью и отчаянием. Парни прошли внутрь и Тэхён уверенно свернул налево. Впереди появилась металлическая дверь. — Тебе туда, — кивнул Тэхён, не глядя. — Я буду наблюдать с камер. Помни, что я сказал. С этими словами он ушёл в боковой коридор и, остановившись перед панелью, достал из кармана пластиковую карту с гербом культа. Проведя ею по сканеру, дверь беззвучно отъехала в сторону и впустила его вовнутрь. Комната была вычищена и освещена. В центре стояло широкое кресло, обтянутое кожей. Слева и справа было по одному солдату, перед ними раскинулся экран, разделённый на шесть секторов, каждый с видом на «комнату зачистки». Тэхён опустился в кресло, сцепив пальцы перед лицом. На экране уже появилась фигура Чонгука, входящего в комнату суда. Ким склонил голову набок и прищурился. — Ну что ж, — сказал он, голос его был почти ласковым, — посмотрим, как ты меня понял, Чон Чонгук. Он заходит медленно, не спеша. В руке греется ледяной ствол. Какого будет стрелять по своим же? Какого знать, что убивает невинных ни в чем людей? Будет ли он чувствовать то же самое что и Тэхён? Если тот вообще всё ещё умеет чувствовать? Чонгук осматривает пятерых людей, одна из них — девушка-солдат. Он сглатывает, громко, словно слюна до жути вязкая, как жвачка. Он сам будет выбирать кого казнить. Палец медленно снимает ствол с предохранителя. Впереди люди, что кажется, смирились со своей участью перед палачом. Его уже можно так звать? Неофициальный палач. Чонгук без задней мысли стреляет. Первая пуля приходится ровно в переносицу между бровей. Тело дергается в секунде и падает вниз с глухим ударом. Ему уже плевать, проломился череп от удара о бетон или нет. Сожалеет ли Чонгук? Нет. Каждая жертва не окажется напрасной и он обещает, пусть и не говорит вслух. И обещание это остается где-то между потеплевшим от руки стволом и бездыханным телом, истекающим кровью по холодному полу. Второй. Третий. Четвертый выстрел. И еще парочку, чтобы наверняка. Он не смотрит на них дольше, чем нужно. Комната заполняется запахом крови, ему достаточно чувствовать. А Тэхён следил, не моргая и не двигаясь, после чего тихо выдохнул, ведь даже не осознавал, что затаил дыхание. Его взгляд скользнул по напряжённому телу Чонгука, тот выполнял приказ, как обученный палач. Его орудие его возбуждало. Внутри всё закрутилось в тугой, мрачный узел. Но внезапно выстрелы прекратились. На экране остались двое. Взгляд Чона поднимается на девушку, стоящую по центру. Та, кого пуля не зацепила ни на миллиметр. Она стояла ровно по струночке, будто швабру проглотила. Взгляд спокойный и смиренный, настолько, что даже Чон прикусил щёку изнутри, не двигаясь. Рука с пистолетом опускается, он засовывает оружие в черную кожаную кобуру. — Я не стреляю в девушек. Тэхён моргнул впервые за пару минут. Его дыхание стало резким и прерывистым. Его посмели ослушаться, оставить кого-то в живых. Словно сорвавшись с цепи, он подскочил, опрокинул кресло и вылетел в коридор, как снаряд. Дверь, едва не сорванная с петель, жалобно заскрипела. Чонгук не дернулся и даже не удивился, когда та распахнулась. В ту же секунду комната словно наполнилась безумием. Оно залезло в каждую щель между стенами, ударило в легкие, по затылку выстрелом. Не замедлив шага, Ким выхватил пистолет у парня и выстрелил пять раз в грудь девушки. По комнате раздались громкие выстрелы, глушащие сознание и жизнь. Пистолет упал в ноги палача, синхронизируясь с ударом трупа о бетонный пол. Чонгук смотрел на лежащее тело недолго, пока рядом не оказались слишком близко. — Ты, сука — рыкнул Тэхён, приближаясь. Он подошёл слишком близко. — Ты, сука, будешь ещё мне ставить какие-то условия?! Я дал тебе задание, а ты решил поиграть в гуманизм? Ты думаешь, у тебя есть право решать, кто достоин жить? Кто ты здесь? Судья? Бог? Я — Бог в этих стенах. Я! И ты будешь делать то, что я сказал, или сдохнешь, как собака!Чонгуку срывает крышу.
Он резко хватает Тэхёна за запястье и поднимает вверх, прежде чем ему попытались влепить пощечину. Хватка сильна до побеления, до завтрашних синяков на белоснежной коже. Держит уже не так осторожно, как когда-то умел. — У святых руки чистые, а у тебя, Тэхён.. — последние пять букв прямо в лицо. Лови, глотай. Только теперь без нежности, а с жестокостью и раздражением, что даже представить нельзя было в тандеме с его именем из уст Чонгука. — По локти в крови. Он резко отпускает, почти отдергивает, как ошпаренный. Комната погружается в тишину всего на мгновение, еще до момента, как Чон успевает переварить то, что вылетело из его рта. На него смотрят то ли с удивлением, то ли со злостью, то ли с отвращением. Глаза не успевают проследить, а мозг не успевает обработать. — Ты не имеешь права говорить мне что-то… — голос Тэхёна сорвался на глухой отрезвляющий вскрик. Он говорил быстро и сдавленно. — Ты сам купался в этой крови! Ты не имеешь права осуждать меня. Это не моё желание стать таким! Голос дрожал от перевозбуждения. Запах крови бил в ноздри, сводил с ума настолько, что Тэхён схватился за грудь, пытаясь сквозь одежду нащупать старый, тяжелый крест, словно тот моментально мог привести его в чувство, вернуть желанный воздух в легкие и позволить дышать снова. Он судорожно сжимал крест сквозь одежду и оттягивал ворот своей кофты, будто она его душила. Картина маслом. Его ткнули носом в правду, как щенка в кучку дерьма. Чонгук наблюдал за всем со стороны, не в силах сдвинуться ни на миллиметр. Видеть его таким не было наслаждением, не было страхом или болью. Это было хуже. Потому что впервые, на секунду, Тэхён казался человеком. Тем самым, кто не может защититься от правды ни оружием, ни здравым смыслом. Тэхён рванул с места так же резко, как и вошел в комнату, а уже у самой двери бросил через плечо, не убирая ладони с груди и не оборачиваясь: — Завтра зачистка вблизи лагеря. Готовься. И он уходит, оставляя после себя неприятное послевкусие. За ним уходят и пара его псов. Один из них выдыхает слишком быстро, облегченно. Чонгук заметил. Дверь захлопнулась.***
В комнате он будто перестал быть собой. Как только дверь захлопнулась за спиной, Тэхён не дошёл даже до середины комнаты, рухнул на колени прямо у порога. Руки сами сложились в молитвенном жесте. Он начал молиться: слова рвались наружу судорожно, порой сбиваясь, крест покачивался и бился о ладони, комната заполнилась невнятным скулежом. Это не была заученная молитва, это был крик сердца. Он крестился вновь и вновь, будто от ярости хотел выжечь в себе знак веры. Весь молебен продолжался несколько часов, а мысли в голове не давали нормально сложить слова молитвы в одну кучу. Он не открывал никому дверь, даже и не слышал, если стучали. Его голова была забита тем, чтобы снова отмолить свои руки от крови перед Господом — привычное дело, заученный ритуал, вот только сегодня накрыло по-другому, чуть сильнее, нежели обычно. Как только Тэхен почувствовал, что достаточно отмолился, присел на край кровати и сложил руки перед собой, держа на ладонях тот самый крест с шеи. Смотрел на него долго, почти не моргая, выискивая там ответы на все его вопросы, свято верил, что тот нашепчет, расскажет, поведёт за собой, а Тэхён и остальных следом. Только Господь способен заново выстроить мир на руинах. Только Господь поможет раны, которые не способны исцелить люди. Только Господь укажет правильный путь. И Тэхён знает, что идёт по нему. У него не осталось ничего, кроме веры. Вера для всех разная. Для кого-то это — опора. Для кого-то — надежда. Для кого-то — оправдание. Для кого-то — способ не сойти с ума. У каждого она проявляется по-разному: кто-то ходит в церковь замаливать грехи, кто-то молится дома, не желая ступать на святую землю, а кто-то даже не носит крестик на шее, считая, что просто верить достаточно, чтобы тебя не скинули бурлить в котле ада. Вера превращает случайность в смысл. Когда ребёнок умирает от рака — это горе. Когда ребёнок умирает по “воле Божьей” это тоже горе, но уже с объяснением. Человеческий мозг отвергает хаос, он устроен принимать любые теории заговора, мистики, астрологии и религий, лишь бы не думать о том, что горе и страдания — бессмысленны. Вот, что делает вера. Она позволяет жить без ответов. И в этом важно не потеряться и найти свою истину, а не поддаться искушению с помощью веры перестать её искать. У Тэхёна она прям под носом, пока он ищет её там, наверху. Но Бог слишком глуп и слеп.
