Кто я есть на самом деле?

Я осознал что происходит вокруг только в кабинете психотерапевта. Голова была тяжёлой, набитой ватой, и я совершенно не помнил, что говорил этому человеку в белом халате, сидевшему напротив. Но его лицо говорило само за себя. Темные глаза смотрели на меня с бездонной усталостью, уголки плотно сжатых губ подрагивали. Казалось, всё его существо излучало раздражение и профессиональную выгоревшую досаду. Очевидно, я доставил ему массу хлопот. Он сидел прямо передо мной, медленно перелистывая страницы толстого блокнота. Ручка скрипела, выводя в столбик какие-то неразборчивые каракули. Внезапно внутри меня поднялась ледяная волна страха, сдавившая горло и сковавшая сердце. Щёки, покрытые недавними ранами, вспыхнули жгучей болью, шрамы под глазами предательски заныли. Я зажмурился, пытаясь унять этот огонь. Тишина в кабинете гудела, как натянутая струна. Не выдержав, я наконец проговорил, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно: —Доктор... Элистер? Психотерапевт поднял голову. Его взгляд встретился с моим, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удивления — будто он только сейчас заметил, что я здесь, живой и напуганный. —Да, — ответил он мягко, но в этой мягкости не было тепла. — Я вас слушаю. Я сглотнул комок в горле. Воздух не шёл, слова приходилось выдавливать. —Что... что теперь со мной будет? Он отложил ручку и сложил руки на столе. Его голос прозвучал как приговор, обёрнутый в бархат: —Мы помещаем вас в психиатрическое отделение. На основании ваших слов вы представляете опасность как для себя, так и для окружающих. Меня пронзил ледяной озноб. Внутри всё взорвалось паникой, мысли понеслись вихрем, спутываясь и сталкиваясь. Моя жизнь — нормальная, с планами на будущее, с мечтами... Хотя, что уж там, друзей-то и не было. Но она была моей, предсказуемой. А теперь будущее рухнуло в пропасть неизвестности. Я не помнил, что наговорил этому человеку. Может, вырвалось что-то поистине чудовищное и безумное? Спорить было бесполезно. Любая попытка оправдаться лишь подтвердила бы его диагноз. Я молча опустил голову, стиснув зубы, чтобы они не стучали, и сжав кулаки, чтобы не выдали дрожь. Мир перевернулся с ног на голову. Прошло всего двадцать минут, а я уже сидел в казённой больничной одежде в мрачной палате с зарешеченным окном. Воздух пах дезинфекцией, сыростью и отчаянием. Я медленно осматривался: голые стены, покрытые серой плиткой, скрипучие койки, голая лампочка под потолком, отбрасывающая жёсткие тени. И тут мой взгляд упал на соседа. Он сидел на кровати напротив, совершенно неподвижно, слившись с полумраком. Это был худой, почти тщедушный паренёк, казавшийся рядом со мной совсем хрупким. Его лицо с тонкими чертами было бледным, почти прозрачным, а тусклые карие глаза, глубоко посаженные, смотрели в одну точку с невыразимой, застывшей печалью. Он напомнил мне испуганную лесную мышь, затаившуюся в ночи. И ещё — он был рыжим. Не ярким, а каким-то выцветшим, как прошлогодняя солома. Я даже отвлёкся на миг, размышляя, бывают ли рыжие мыши в природе, а мысли сами понеслись куда-то в дебри мрачных лесов и древних суеверий... Культов. С трудом вернув себя в реальность, я снова посмотрел на него. Тишина стояла гробовая, давящая. Наконец, я собрался с духом. — Эй... Привет? — мой голос прозвучал непривычно тихо и сдавленно. — Я... твой новый сосед. Хотел представиться... Незнакомец дёрнулся, словно от удара током, и шумно вдохнул, будто вспомнил, как дышать. Его голова резко повернулась ко мне. И взгляд... Это был не взгляд испуганного зверька. Это был острый, пронизывающий, изучающий взгляд, который казалось, видит меня насквозь, читает каждую мысль, знает каждый мой тщательно скрытый страх. Под этим взглядом я почувствовал себя абсолютно голым. Мы молча смотрели друг на друга, и это молчание длилось целую вечность. Его прервал третий. Дверь с лязгом открылась, и в палату ворвался кто-то новый. Высокий, светловолосый, с широкой, неестественной улыбкой, до меня только потом дошло что эта улыбка была расширена путём разрезания уголков губ и щёк каким нибудь острым предметом. Не успел я понять, что происходит, как он с радостным воплем бросился ко мне: —БРАТИК! ТЫ ЖИВ! БРАТИК, ТЫ ВЫЖИЛ! Он сдавил меня в объятиях так, что хрустнули рёбра, а раны на животе и руке вспыхнули адской болью. Я ахнул, в глазах потемнело. —Эй! Отстань! — я вырвался, оттолкнув его с силой, которой сам не ожидал. — Без рук, я тебя не знаю! Блондин отшатнулся, но улыбка не сползла с его лица. Я оглянулся. Рыжий съёжился в дальнем углу своей койки, глядя на нас широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Мне вдруг стало его жаль. Я тяжело дышал, отходя от неожиданной атаки, и устроился на свободной кровати, убедившись что раны не открылись и я не истеку кровью прямо сдесь, пристально посмотрел на незнакомца. — Послушай, — начал я осторожно. — С чего ты взял, что мы братья? Мы же впервые видимся Он замер, его взгляд стал задумчивым, почти нежным. —Ты вылитый он, — тихо сказал блондин. — Один в один. Только у него глаза были нормальные... и шрам был один. Как у меня. Он тронул пальцем тонкий шрам у себя на губах. И я инстинктивно потянулся к своему — их у меня было три. А слова про глаза... Они кольнули, как иглой. Всю жизнь моя гетерохромия — разный цвет глаз — была мишенью для насмешек. Обида, старая и знакомая, подкатила к горлу. — Мои глаза вполне нормальные! — выпалил я, и голос, к моему стыду, задрожал от давней, копившейся годами боли. Сзади донёсся тихий, подавленный смешок. Я обернулся и бросил рыжему злой взгляд, но промолчал. Ссориться с соседом по палате в первый же день было неразумно. Рыжий мышонок даже не заметил моего взгляда, но я на это и не надеялся. Весь вечер блондин, представившийся Джеффом, рассказывал о себе и Тоби — так, оказалось, звали рыжего. Он говорил о своей «доброте» и о том, как «осчастливил» семью. Слова лились плавно, гипнотически, а смысл их замораживал душу. — ...и тогда я понял, что истинная любовь требует жертв, — вполголоса вещал Джефф. — Я помог им обрести вечный покой и вечную улыбку. Вырезал им новые, красивые улыбочки. Это и есть доброта, понимаешь? Я сидел, не в силах пошевелиться. Ужас сковал меня ледяными оковами. —Зачем... зачем ты мне это рассказываешь? — прошептал я. — И зачем ты это... сделал? Он посмотрел на меня с искренним, детским недоумением. —Ну как зачем? Чтобы они были счастливы! Я же объясняю. Это и есть доброта. Разве ты не слышал о таком? Я слышал. Но в его устах это слово стало чем-то чудовищным, извращённым. Если это — доброта, то что же тогда зло? Мир окончательно потерял всякие опоры. Я лёг на кровать, отвернувшись к стене, и зажмурился, пытаясь отгородиться от этого безумия хоть тонкой стенкой сна. Шёпот Джеффа стих, неподвижная тень Тоби в углу не шелохнулась. И постепенно, вопреки всему, меня унесло в сон. Я проснулся от диких, нечленораздельных криков. Джефф метался по палате, что-то выкрикивая в истерике. Я хотел зарыться с головой в подушку, но в тот же миг увидел его. В полумраке, прямо перед моей койкой, стояла фигура. Высокая, угольно-чёрная, и на голове у неё, отбрасывая страшные тени на потолок, высились рога. Сердце упало, остановилось. Древний, первобытный страх ударил в виски. Но через секунду, когда зрение привыкло к темноте, тёмный туман вокруг фигуры как бы рассеялся. Рога исчезли. Передо мной стоял просто врач — уставший, с пятичасовой тенью на щеках. Он смотрел прямо на меня, я ненавидел этот прямой взгляд. — Ты в порядке? — спросил он хрипло. —Да, — я с трудом разжал челюсти. — А что? —Ты проспал больше суток. Пульс был едва заметен. Джефф забил тревогу, сказал, что ты умираешь. Я потупился. Да, такое случалось — в сильном стрессе я мог проваливаться в сон, похожий на спячку. Меня это всегда пугало. —Со мной всё нормально, — пробормотал я. — Это... особенность организма. Врач скептически хмыкнул, ещё раз оценивающе посмотрел на меня и, ничего не сказав, вышел. А я остался лежать, и чёрная тень с рогами не выходила у меня из головы. Мысли лихорадочно крутились вокруг одного: надо бежать. Отсюда. От этого места. От Джеффа На следующее утро, едва забрезжил рассвет, я уже изучал нашу палату. Дверь — наглухо заперта. Окно... Я подошёл к окну и потрогал решётку. Она была старая, покрытая толстым слоем краски и ржавчины. И... шаталась. Едва заметно, но шаталась! Надежда, острая и пьянящая, кольнула в сердце. Её можно было вырвать! Но чем? Ответ пришёл за ужином. В столовой, дрожащими руками, я спрятал в рукав тупой столовый нож. Вечером, когда соседи молча наблюдали, я начал своё дело. Кончик ножа скребся по ржавым болтам, соскальзывал, царапал штукатурку и пальцы. Я ковырял, выбиваясь из сил, пока пальцы не онемели, а нож не погнулся. Решётка поддавалась, но что бы выбраться нужно было ковырять так минимум неделю. Я в бессильной ярости швырнул нож на пол. — И что ты пытаешься сделать? — раздался насмешливый голос Джеффа. Он подошёл, засунув руки в карманы. — Думаешь, сбежишь с помощью этого железяки? Смешно. Для такого дела нужна сила. Не думаю, что она у тебя есть. — А у тебя, что ли, её больше? — огрызнулся я, чувствуя, как краснею от злости. —Я? Нет, — Джефф усмехнулся. — Я говорю про Тоби. Я недоверчиво посмотрел на нашего хрупкого, молчаливого соседа. Он? Этот истощенный паренёк? —Не суди по обложке, — тихо, но чётко сказал Джефф, словно прочитав мои мысли. Его голос вдруг стал повелительным: — Тоби! Будь другом, сними решётку. Тоби медленно поднял голову. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Он молча встал, подошёл к окну. Его тонкие, почти девичьи руки обхватили железные прутья. Он повисел на них секунду, будто проверяя вес. Потом — резко дёрнул на себя. Раздался оглушительный, сухой треск, грохот падающего кирпича и лязг металла. Решётка, вырванная вместе с куском стены, отлетела и с грохотом ударилась о противоположную стену. Пыль взметнулась столбом. В тусклом свете я увидел, как неестественно выгнулись пальцы на руке Тоби — наверняка сломаны. Но он даже не вскрикнул. А с коридора уже несся гул голосов, топот и лязг ключей. —Теперь! — крикнул Джефф и первым, как тень, метнулся к зияющему проёму и прыгнул вниз, в ночную тьму. Я на секунду замер, глядя на Тоби. Он кивнул мне, и в его глазах впервые промелькнуло что-то живое — решимость. Мы прыгнули следом один за другим, в холодную, влажную темноту. Земля встретила нас жёстким ударом. Мы не оглядывались. Мы просто побежали, вперёд, в чёрную чащу леса, навстречу неведомой, но желанной свободе. Главное было одно: назад дороги нет.