Кто я есть на самом деле?

День за окном тянулся, как густая патока, окрашивая мою и без того нерадостную жизнь в серые, унылые тона. Я сидел в своей комнате, затаив дыхание, и вслушивался в звуки с кухни. Каждый шорох, каждый стук отзывался во мне напряженной дрожью. Оттуда доносилось бульканье наливаемой жидкости, тяжёлые, прерывистые вздохи и резкий стук стакана о стол. Генрих. И судя по нарастающей частоте этих звуков — он уже изрядно перебрал. Стычки сегодня не избежать. Мне казалось, я даже чувствую запах водки, плывущий сквозь щели под дверью — едкий, сладковато-горький. Я научился слушать мир с невероятной остротой с тех пор, как начал терять зрение. Всё из-за того удара три года назад, когда Генрих в пьяной ярости приложил мою голову о чугунную батарею. Острой боли я тогда не почувствовал — я вообще почти ничего не чувствую из физических ощущений с рождения, редкое неврологическое отклонение, говорили врачи. Но я почувствовал оглушающий толчок, а потом мир стал медленно расплываться, будто кто-то натянул на глаза мокрую, грязную ткань. С тех пор контуры вещей теряли чёткость, краски блёкли. Врачи ничего не обещали, разводили руками. Но я сам понимал: если так пойдёт дальше, через лет десять я окончательно ослепну. Иногда я закрывал глаза и пытался представить, каково это. От этих мыслей становилось трудно дышать. Внезапно раздались быстрые, лёгкие шаги — острые каблучки по скрипучему полу. Они неслись по коридору прямо к моей двери. Сердце ёкнуло и застучало, как птица в клетке. Я инстинктивно вжался в спинку кресла, пальцы впились в подлокотники, готовясь увидеть в проёме грузную, пьяную тень отца, его перекошенное злобой лицо. Но дверь распахнулась резво и почти бесшумно. На пороге стояла Лира, моя старшая сестра. На её лице сияла улыбка – яркая, живая, солнечная, настолько чужая этому мрачному, пропахшему затхлостью и отчаянием дому, что на миг мне показалось, будто в комнату ворвался луч света. Я даже поморщился. — Тоби! — Она присела передо мной на корточки, её глаза горели, как два изумруда. От неё пахло дешёвыми, но вкусными духами и ветром. — Слушай, у Таси сегодня день рождения. Я к ней мчу. Поедешь со мной? Вырвешься отсюда! У неё брат есть, Артём, твоего возраста, тихий такой, в наушниках вечно. Думаю, вы точно сойдётесь! Мысль оставить Генриха одного в доме, злого, напившегося, вызывала холодную, тошнотворную волну страха. Он обязательно выместит злость позже, когда я вернусь. Но оставаться с ним сейчас, один на один, пока он в таком состоянии, было в тысячу раз страшнее. Это был не выборов между плохим и хорошим, а между плохим и худшим. Я посмотрел на её сияющее лицо, на искренний восторг в глазах, и эта искорка жизни перевесила весь мой страх. Я медленно, но твёрдо кивнул. — Давай, — прошептал я, и мои губы дрогнули в подобии улыбки. Её лицо озарилось ещё больше. — Супер! Одевайся теплее, на улице ветрено! Я заведу машину! — И она выпорхнула из комнаты. Час спустя мы уже мчались по старой лесной дороге. За окном мелькали сосны, похожие на тёмные копья, воткнутые в бледное небо. В салоне её потрёпанного хэтчбека гремела бодрая поп-музыка, ритм бился в такт стуку колёс о стыки бетонных плит. Лира, откинувшись на водительском сиденье, громко подпевала, слегка притопывая, а я просто смотрел в окно, пытаясь разглядеть знакомые повороты, чьи очертания с каждым месяцем становились всё призрачнее. И вдруг я увидел Его. На обочине, среди голых, корявых ветвей, чётко выделялась фигура. Высокая, неестественно прямая. На лице — белая, глянцевая маска с нарисованной широкой, довольной улыбкой. Одна рука была за спиной, другой — она медленно, будто маятник, мне махала. Образ был размытым, плывущим, словно смотрел я сквозь толщу воды. Я резко моргнул, протёр кулаком глаза — и видение исчезло. На его месте качалась лишь тонкая ветка. "Глаза подводят. Нервы. Галлюцинации от стресса" – сурово сказал я себе, отвернулся к лобовому окну и закрыл глаза, пытаясь унять внезапную дрожь в пальцах. — Тоби? — Музыка притихла. Голос Лиры прозвучал мягко, но настороже. — Ты как? Слишком тихий. Я открыл глаза и натянуто улыбнулся ей. — Всё нормально. Просто задумался. — О маме? — её голос дрогнул, потеряв всю свою прежнюю бодрость. Она редко говорила о маме. — До сих пор больно, да? Что она нас бросила. Вот так… уехала за хлебом и не вернулась. Я не знал, что ответить. Да, мне было больно. Каждый день. Но в самой тёмной, постыдной тайне души я был рад, что она сбежала из этого ада, пока ещё была жива. А Лира… Лира, наверное, считала это предательством. Она была старше, больше помнила, больше ждала. — Не знаю, Лир, — честно выдохнул я. — Я… Я не успел договорить. Резкий, ослепляющий свет фар ворвался в салон с правой стороны, из лесной глуши, где не было дороги. Лира вскрикнула — коротко, удивлённо. И тут — страшный, оглушительный удар сбоку. Грохот, от которого затрещали кости. Визг рвущегося металла. Вопль Лиры, пронзительный и полный чистого, животного ужаса, перекрыл все звуки. Меня швырнуло в дверь, голова ударилась о стекло, потом резко дёрнуло вперёд, и ремень безопасности жестоко врезался в грудь, вышибая воздух. Мир превратился в бешеную карусель: мелькающие деревья, переворачивающееся небо, осколки стекла, сверкающие, как звёзды, и багровые брызги, появившиеся из ниоткуда. Последнее, что я запомнил перед тем, как отключится – это алую, узорчатую кровь на лобовом стекле и тихий, чёткий хлопок, похожий на звук захлопывающейся двери другой машины. Или капота. Или жизни. --- Я очнулся в какой-то белой койке. Воздух был стерильным, холодным и пах лекарствами, йодом и чем-то ещё — сладковатым и тяжёлым. Я лежал на жёсткой койке. Передо мной, размытым силуэтом, стояла женщина в светлом халате, заплетая длинную, светлую косу. На миг сердце замерло, затаив безумную надежду — Лира? Но нет. Фигура была выше, движения — плавнее, без свойственной сестре резвой энергии. Это, конечно же, была не она. — Извините… — мой голос прозвучал хрипло, будто я глотал битое стекло. Горло болело. — Где… где моя сестра? Медсестра обернулась. У неё было доброе, усталое лицо. Она мягко улыбнулась, но в её глазах, в лёгкой складке между бровей, было что-то, от чего у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. — Тобиас, не волнуйтесь. Вы в больнице, с вами всё будет хорошо. Вам нужно отдыхать… — Нет! — я попытался приподняться на локтях, но понял, что у меня сломаны ребра, потому что я не смог сделать нормальный вдох. — Где Лира Алвара? Моя сестра! В машине со мной была! Скажите! Она вздохнула, тихий, усталый звук, подошла и осторожно присела на край моей кровати. — Ваша сестра… Лира… она в реанимации. В соседнем корпусе. Она… — медсестра искала слова, глядя куда-то мимо меня. — Она в тяжёлом состоянии, Тобиас. Врачи делают всё возможное. Всё, что в их силах. После этой новости время потеряло всякий смысл. Дни сливались в бесконечную, мучительную вереницу: писк мониторов, шаги по коридору, безвкусная больничная еда и всёпоглощающее ожидание. Надежда, такая яркая в первые часы, таяла с каждым днём. Я ловил обрывки разговоров медсестёр, видел их взгляды, полные жалости, и понимал всё больше. И вот, спустя две бесконечные недели, в палату вошёл незнакомый врач — мужчина лет пятидесяти, в очках, с глубокими складками у рта. Он вошёл неспешно, и по его медленным, тяжёлым шагам, по тому, как он опустил голову, прежде чем посмотреть на меня, я всё понял. Сердце упало куда-то в бездну и разбилось вдребезги. — Доброе утро, Тобиас. Как самочувствие? — спросил он тихо. — Нормально, — пробормотал я, упрямо глядя в пыльное окно, за которым копошились серые воробьи. — Я пришёл поговорить с тобой о Лире… Я заставил себя повернуться к нему. В груди, на самом дне, вспыхнул последний, отчаянный огонёк — а вдруг? Вдруг чудо? — Я… я смогу её увидеть? Скоро? — вырвалось у меня. Врач медленно снял очки, протёр их платком. Потом поднял на меня глаза, и в них не было ничего, кроме усталой, безмерной печали. — Тобиас… — он начал и замолчал, снова опустив взгляд. Потом, тихо, так тихо, что я еле расслышал, проговорил: — Извини. Я должен тебе сказать… Лиры сегодня ночью не стало. Внутренние повреждения… они были слишком обширны, слишком серьёзны. Мы боролись, но… мы не смогли её спасти. Мир рухнул. Не стало воздуха — я захлёбывался пустотой. Не стало звуков — только оглушительный звон в ушах. Тело онемело, а по лицу, не слушаясь меня, текли горячие, солёные слёзы. Они капали на грубую больничную простыню, оставляя тёмные пятна. Моя Лира. Мой единственный свет. Мой якорь. Погас. Навсегда. А тем временем меня уже выписали. Дом встретил меня гробовой тишиной и знакомым, тошнотворным коктейлем запахов: пыль, прокисшее пиво, дешёвая водка и что-то ещё — затхлое, безнадёжное. Генрих был дома. Я чувствовал его присутствие каждой клеткой своего избитого тела. Он не вышел встретить, не спросил, как я. Просто был тут. Я прошёл в свою комнату, как автомат, и закрылся. К вечеру, после долгого сидения в полной темноте, захотелось пить. Горло пересохло от слёз и беззвучных криков. Я, как тень, бесшумно скользнул к двери, приоткрыл её и замер, прислушиваясь. Тишина. Может, он спит? Сделав осторожный шаг в коридор, я наступил на ту самую, давно знакомую скрипучую половицу. Звук, резкий и предательский, разнёсся по всему дому, как выстрел. Я замер, кровь стыла в жилах. С дивана в гостиной, из кромешной темноты, донёсся хриплый, заплетающийся голос, пропитанный хмелем: — То-о-оби… Чмошник. Иди сюда. Иди к отцу, отродье. Ноги стали ватными, тяжеленными, вросли в пол. Я не мог двинуться с места, парализованный древним, животным страхом. Тяжёлые, неуверенные шаги приблизились. Пол под ними слегка пружинил. В дверном проёме возникла его огромная, расплывчатая тень, затмевая собой слабый отсвет уличного фонаря из окна. Я мог разглядеть только очертания его мощных плеч, растрёпанную голову. — Игнорируешь меня, щенок? — его дыхание, густое, обжигающее, ударило мне в лицо волной перегара. Он стоял так близко, что я чувствовал исходящее от него тепло. — Где шастал? пока я тут один? Я попыталось отступить, но спина уже упиралась в косяк двери. — Пап, я… я просто воды хотел… — Воды? — он фыркнул, и этот звук был полон презрения. — Всё из-за тебя, — зашипел он, наклоняясь ко мне, и я увидел его глаза — мутные, налитые кровью, безумные. — Роуз сбежала из-за тебя. Уродец ты рыжий, никчёмный. Лира погибла из-за тебя! На машине она каталась, вместо того чтобы дома дела делать! Почему ты тогда не сдох, а? Почему ты выжил, а она нет?! Он не ждал ответа. Его кулак со всей дури пришёлся мне в бок, чуть ниже рёбер. Воздух вырвался из лёгких с хриплым стоном. Я согнулся пополам, падая, и ударился спиной о ту самую, знакомую до каждой выпуклости, чугунную батарею. — Пап… не надо… прошу… — вырвался у меня жалкий, сдавленный шёпот, пока я пытался отползти. Он затих на секунду, тяжело дыша. А потом взревел, и в этом рёве было что-то нечеловеческое: — Ты указывать мне смеешь?! Я тебя породил! Я тебя кормлю! Ты мне должен всю жизнь! Он набросился. Его рука, огромная и волосатая, впилась мне в горло, придавила к холодному чугуну. Я забился, пытаясь оттолкнуть его, но его сила была чудовищной. Он давил, хрустнуло что-то в шее. Я закричал — коротко, без слов, один только чистый ужас и боль. Потом он с силой швырнул меня через весь узкий коридор. Я перелетел, ударился плечом и головой о стену и рухнул на пол в кухне. Сознание поплыло, в глазах потемнело, поплыли зелёные круги. Я чувствовал, как он стоит надо мной, тяжело дыша. Потом его руки грубо впились в мой свитер, раздался звук рвущейся ткани. Он рвал с меня одежду, его пальцы скользили по коже, оставляя царапины. Я услышал лязг молнии на его джинсах, резкий, металлический звук, от которого внутри всё сжалось в ледяной ком. "Нет", — умоляюще подумал я. — "Только не это. Всё что угодно, только не это". Но моё тело не слушалось, было разбито и беспомощно. Он перевернул меня, придавил весом своего тела к линолеуму, холодному и липкому. Мир сузился до противного запаха пота и перегара, до ощущения грубых, мозолистых рук и чувства чего-то чужого, грубого и продолговатого, входящего в меня, рвущего на части. Я зажмурился изо всех сил, уткнулся лицом в пол, пытаясь сбежать. Улететь. Раствориться. Я начал шептать про себя, как мантру: "Скорее бы всё кончилось. Скорее. Скорее. Скорее". И, словно в ответ на мою мольбу, тьма нахлынула, густая и милосердная, и поглотила меня целиком. Это не было страшно. Это было спасением. Я очнулся ночью. В доме стояла абсолютная тишина, нарушаемая только тяжёлым, храпящим сопением из гостиной. Каждый вздох давался мне с трудом, в горле стоял ком. Я лежал на холодном полу кухни. Я с трудом натянул порванную одежду, сгорая от стыда, от унижения, от лютой ненависти к себе за свою слабость. Побрел к своей кровати, шатаясь, и рухнул на неё лицом в подушку. Единственное, чего я хотел в тот миг — это забыться. Исчезнуть. Возможно, умереть. Чтобы больше ничего не чувствовать. И тут раздался стук. Тихий, но отчётливый, почти вежливый. Не в дверь — в стену рядом с моей кроватью, будто кто-то с обратной стороны стены постучал костяшками пальцев. Тук-тук-тук. Равномерно. Не отец. Отец стучал бы кулаком, ломился бы, ругался. Любопытство, тупое и отстранённое, пересилило страх и апатию. Медленно, как глубокий старик, я поднялся, подошёл к стене, прислушался. Тишина. Я потянулся и открыл дверь в коридор. В коридоре никого не было. Только длинная полоса лунного света из окна в ванной, падающая на пыльный пол, да густые, непроглядные тени по углам. Вернувшись в постель, я почти сразу провалился в тяжёлый, бездонный сон. И мне приснилось. Я стоял в абсолютно чёрной комнате, где не было ни стен, ни пола, ни потолка, только бесконечная, бархатистая тьма. И из этой тьмы передо мной материализовалось существо. Оно было в улыбающейся фарфоровой маске — гладкой, белой, с нарисованными тонкими дугами бровей и широким, застывшим в вечном удовольствии ртом. Само существо было поразительно: изящное, почти хрупкое на вид, с тонкой, осиной талией и длинными ногами, одето в тёмный, облегающий плащ. Длинные волосы падали на плечи, а сзади были заплетены в невероятно густую, почти до самого пола, косу. В руке в чёрной лайковой перчатке оно держало бокал с тёмным, почти чёрным вином, в котором отражались несуществующие звёзды. Ему не хватало только огромных крыльев, чтобы сойти за падшего ангела из древних книг. Маска, казалось, улыбнулась чуть шире, и оно заговорило. Голос был бархатным, низким, сладким и вязким, как испорченный, забродивший мёд. — Спасибо, что впустил, Тоби. Ждал этого момента. — Кто ты? — едва выдохнул я, не чувствуя во сне ни страха, только недоумение. Оно сделало театральный, изысканный поклон, не пролив ни капли из бокала. — Ах, прости мою невоспитанность. Я — само божество разума и последствий. Само воплощение иной логики. Саллиас Магнесс, к вашим услугам, дорогой мальчик. В моей груди что-то ёкнуло — незаживающая рана, зияющая пустота. Именно его силуэт, этот изящный, несуразный силуэт, я видел в лесу перед тем, как мир перевернулся. Все кусочки пазла встали на свои места. — Зачем? — прошептал я, и мысль о Лире, о её смехе, о её крови на стекле, пронзила меня острее любой боли. — Зачем ты это сделал? Зачем её забрал? Существо сделало лёгкий, неспешный глоток вина, будто наслаждаясь вкусом и моим отчаянием. — Почему люди щиплют крылья бабочкам? Ломают муравейники? — оно пожалo изящным плечом. — Скучно было. Правда. Слишком предсказуемо тут всё. А ты… твоя боль, твой страх, твое медленное угасание — такой интересный эксперимент. Мучить таких, как ты… наблюдать, как гаснет свет внутри… это доставляет мне неподдельное удовольствие. От такой чудовищной, простой и бесчеловечной откровенности у меня перехватило дыхание даже во сне. Я не нашёл слов. Только ненависть, чёрная и густая, поднялась комом в горле. — Не скушай меня, — почти игриво сказал Саллиас, и его образ начал таять, как сахар в воде. — Скоро узнаешь больше. Обо всём. Спокойной ночи, Тобиас. Сон оборвался внезапно. Я открыл глаза в абсолютной, густой темноте. Не в полумраке — в кромешной черноте, которая казалась осязаемой. Воздух в комнате застыл, стал тяжелее, гуще. И я понял — я не один. Оно все еще было тут, его нельзя разглядеть, но от которого холодеет спина. Оно висело где-то в углу, дышало тишиной. Мужчина это был, женщина, нечто — я не знал. От этой неопределённости становилось ещё страшнее. Я сдавленно вздохнул, пожал плечами, пытаясь сбросить оцепенение. Спать больше не хотелось. Взгляд на светящиеся цифры будильника — 04:00. До школы три часа. Механически я поднялся и побрёл в ванную. Ледяной свет люминесцентной лампы ударил по глазам. В зеркале на меня смотрело бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Чужое лицо. "Нет уж", — прошептал я хрипло. — "Никуда я сегодня не пойду" Весь день провалялся в постели. А ночь принесла новый кошмар. Я лежал, парализованный невидимыми путами, и смотрел, как из тьмы материализуется фигура. Лира. Вернее, то, что от неё осталось. Она покачивалась, будто на ветру. Жёлтое платье висело клочьями, пропитанное чем-то тёмным и липким. Пальцы венчали не ногти, а длинные, загнутые когти. На месте глаз — две чёрные, бездонные впадины. Ноги были вывернуты под невозможными углами, сквозь кожу торчали осколки костей. Из зияющей раны на животе вываливались внутренности, влажные и блестящие. И с каждым её хриплым выдохом изо рта вытекала струйка чёрной крови, стекала по подбородку и капала на пол. Я смотрел на это минут пять, может, десять — время в кошмаре теряет смысл. В голове стучала одна мысль: "Я схожу с ума. Это конец, я сломался". И в тот миг, когда я окончательно в это поверил, Лира исчезла. Будто её стёрли ластиком. А на её месте возник Магнесс, выпрямившись с театральным изяществом. — Верно! — его голос прозвучал, как скрип ржавых петель. — Ты сошёл с ума, милый мальчик. Поздравляю с прозрением! Он широко и лукаво улыбнулся. — А сейчас мы сделаем последний шаг. Избавимся от твоего назойливого папочки, и… здравствуй, новая жизнь! — он пропел последние слова, словно строчку из безумного мюзикла. У меня перехватило дыхание. Холод пополз от живота к горлу. — Как… избавимся? — выдавил я едва слышно. — О, я позаботился! Тебе одному будет скучно, согласен? Поэтому я приготовил тебе подарок! Диссоциативное расстройство идентичности, если по-научному. Встречай! Рядом с ним воздух замерцал, и появился… я. Точная моя копия, но искажённая. Волосы взъерошены, взгляд пустой, стеклянный, а на губах застыла не улыбка, а оскал, обнажающий сжатые зубы. И в этот момент я "проснулся". Вернее, меня вытолкнуло. Я больше не был в теле. Я был точкой сознания, призрачным наблюдателем, приклеенным к потолку. А внизу, в моей кровати, двигалось то существо с моим лицом. "Оно" потянулось, встало с неестественной, для меня бодростью и направилось на кухню. Движения были точными, лишёнными человеческой неуверенности. Холодильник, шкафчик… Рука с уверенно схватила длинный нож для мяса. Лезвие холодно блеснуло в лунном свете. Он прошел в зал, где на диване, разметавшись, храпел Генрих. Отец. Постояло над ним тенью, секунду, другую. Я хотел закричать, предупредить, но у меня не было голоса, не было рта. Рука занеслась и резко опустилась. Чвяк. Тупой, влажный звук рассекаемой плоти. Генрих всхрапнул, дернулся, глаза дико распахнулись, встретившись с глазами его сына — пустыми и бездушными. Нож вошёл глубоко под ребро.Он дернул рукой, поворачивая лезвие. Хлюпающий, отвратительный звук заставил мое бесплотное сознание сжаться от ужаса. Но это был только первый удар. Нож выдернули, брызнув темным на простыню, и со всей силы всадили в бедро. Я видел, как меняется лицо Генриха — от шока к панике, от паники к невыносимой боли, а потом… к пустоте. Его взгляд потух. А он… он опустился на колени. Его пальцы — мои пальцы — впились в рану на животе, разрывая её, расширяя. Хрящи хрустели, кожа рвалась с тихим шелепом. Оно оторвало кусок плоти и поднесло ко рту. И стало есть. Спокойно, методично, с каким-то ужасающим сосредоточением. И тут я почувствовал. Не отвращение. Своего тела не было, но в самой сердцевине моего существа вспыхнула волна удовлетворения. Чистого, почти детского восторга от разрушения. Насытившись, он встал. Вышел из дома и взяв из гаража канистру с бензином, щедро полил стены старого деревянного дома. Запах горючего смешался с запахом крови. Потом нашёл газовую горелку, чиркнул — и шёпот пламени превратился в рёв. Последним актом оно подбежало к погребу, швырнуло внутрь горелку и топоры, захлопнуло тяжёлую крышку и побежало. Бежало легко, быстро, пока не остановилось на дальнем холме. И тут — щелчок. Я снова был в теле. Влажная, липкая ткань на мне, железный запах крови в ноздрях, не в воображении, а наяву. Я смотрел на пожар. Наша клетка пылала, озаряя ночь багровым заревом. И я смотрел на это с таким блаженством, с таким всепоглощающим наслаждением, что не заметил ни воя сирен, ни фигур, крадущихся ко мне по склону. Резкий удар сбил с ног. Грубые руки прижали лицом к холодной, колкой траве. — Не двигаться! — сиплый голос прямо над ухом. Я хотел вырваться, но тело не слушалось, металл обхватил запястья — наручники. Только тогда до меня дошло. Мои руки. Они были в крови до локтей. Моя одежда была в бурых, застывающих пятнах. Отца. Доказательства были на мне. Меня грубо подняли. Один из полицейских посветил фонарём мне в лицо, потом на мои руки. Его собственное лицое исказилось гримасой ужаса и брезгливости. — Господи… — только и выдохнул он, отводя взгляд от моей души.