Невозможная любовь.

Камера в руке дрожит. Пальцы будто не мои — липкие, подрагивающие, еле удерживают её. Страх ползёт под кожей противными змеями, сдавливает грудь и оплетается вокруг рёбер. Сердце колотится так яростно, будто вот-вот пробьёт себе путь наружу. Зачем я только решилась на это?.. Знаю же, что эти отморозки могут меня как минимум покалечить за то, что я сейчас делаю. А как максимум, закопать где-то на пустыре. И ни один из них не пожалеет. Хотя нет… один, возможно, пожалеет. Именно из-за него я и пошла на риск. Под покровом ночи, с одним только ножом в кармане для защиты поехала на окраину города. Потому что помню его другим. Не чудовищем, а другом, которым он был мне четыре года назад. Другом, от которого я хотела большего. И думала, что он тоже хочет. А он бросил меня. Ушёл, и превратился в беспринципного монстра. Что ещё Дима делает помимо грабежа я могу только представить. Выхожу из тени, крепко сжимая подрагивающими пальцами камеру, на которую снимаю то, как он с его дружками скидывают с витрины магазина мобильные телефоны и другую мелкую электронику. Они разбили фонарь, но внутри помещения горит приглушенный свет, благодаря чему лица видно довольно хорошо. Смачиваю горло слюной, готовясь к разоблачению. Без него никак. Я должна проверить осталось ли в Диме что-то человеческое. А сделать это можно только одним единственным способом. От нервов дрожат колени, вибрирует грудь и спирает дыхание.       — Быстрее, — торопит кто-то из них. А я воспринимаю это как знак для себя. Набрав в легкие побольше воздуха, окликаю их севшим голосом:       — Эй, улыбнитесь на камеру, мальчики. Все трое синхронно поворачивают в мою сторону головы, но смотрю я только в серо-голубые глаза, казавшиеся мне когда-то целым миром. Дима небрежным движением откидывает назад волосы, и жёстко сжимает челюсть.       — Закругляйтесь, — бросает своим подельникам, отодвигает носком кроссовка стоящую на его пути спортивную сумку, и тяжёлым шагом идёт на выход из магазина. Ноги сами хотят сделать шаг назад, но я втаптываю страх в пятки и остаюсь на месте, чтобы не показать его ему. Камера в руке вздрагивает, когда он подходит почти вплотную. Перевожу объектив ему на лицо, снимая крупным планом.       — Улыбнешься? — голос срывается. — Отцу Влада понравится. Он давно ищет тех, кто опустошает магазины. Не стыдно будет смотреть в лицо отцу лучшего друга?       — У меня нет друзей, Мира. Ты как никто должна это знать, — его равнодушный голос звучит, как пощёчина.       — И кто в этом виноват? — опускаю камеру и смотрю ему прямо в серьёзные глаза. — Ты сам от нас отказался. И выбрал это отребье, — киваю в сторону отморозков, застегивающих сумки с награбленным.       — Только не говори, что вы скучали. Соколовский тебя не утешил?       — Представь себе, скучали. Я скучала. Или для тебя это ничего не значит? От того, как он ведет плечами, будто ему всё равно, я испытываю самые настоящие болевые ощущения в области сердца. Хоть Дима никогда не говорил мне, но я была уверена, что он чувствовал что-то ко мне. Ловила его взгляды, улыбки, и сходила с ума. Думала, что мои чувства взаимны. Глупая, наивная дурочка. Придумала себе то, чего нет. Мне говорили, что он опасный. Предупреждали, а я не слушала. Верила, что моя интуиция не ошибается.       — Камеру дай сюда, если не хочешь уйти на переломанных ногах, Мира, — протягивает руку Дима. Меня же ударом молнии пронзает от его угрозы. Камера чуть не выскальзывает, но я сжимаю её крепче, до боли в костяшках пальцев.       — Чёрта с два. Если ты сам не в состоянии обеспечить себе нормальную жизнь, это сделаю я. Пусть таким способом, но я не позволю тебе и дальше прожигать свою жизнь с этими ничтожествами.       — Слышь, коза, — один из них встает рядом с Димой. — Тебя пока по-хорошему просят. Во второй раз будет по-плохому. И тебе это не понравится. Он мерзко облизывает губы, намекая на то, что меня может ждать. Внутренне сбиваюсь в комок, потому что не узнать того, кто ещё днем зажал меня в арке невозможно. Я до сих пор помню его отвратительный запах. К горлу подкатывает тошнотворное предчувствие. Намеренно смотрю в глаза Диме, ища хотя бы толику поддержки. Но он как бесчувственное изваяние, смотрит на меня чужим, незнакомым мне взглядом. И я вдруг понимаю, что он не поможет. Это больше не тот Димка, с которым мы валялись на пледе и ели бутерброды. От парня, который улыбался своей головокружительной улыбкой не осталось и следа. Желудок в панике сжимается. Не разрывая с ним зрительного контакта, машинально делаю шаг назад. «Ты не сможешь так поступить…» —мысленно пытаюсь до него достучаться. — «Не посмеешь».       — Беги, Мира, — отвечает он мне вслух. Спокойно. Но с устрашающим обещанием в голосе, от которого у меня вдоль позвоночника выступают ледяные мурашки.       — Ты чё, Диман? Мы отпустим её вот так? — Оскаливается ещё один отморозок.       — Мы поиграем, — лениво отзывается Дима, обводя меня взглядом. — Ты же спортсменка, бегаешь хорошо. Даю тебе фору в тридцать секунд.       — Дима… — голос обрывается на шёпоте. В груди паника, руки стынут, как лёд. Всё тело замирает в страхе.       — Беги, Мира. Время пошло. Лихорадочно обвожу взглядом все три довольных лица. Моральным уродам идея с догонялками, похоже, пришлась по душе, и не веря в то, что они действительно способны на это, делаю ещё один осторожный шаг назад. Дима демонстративно поднимает руку и смотрит на запястье, на котором красуются электронные часы.       — Уже двадцать пять секунд. Господи… Я срываюсь с места, будто по команде. Забыв отключить камеру, несусь вперёд, охваченная ужасом. Я бегу — не оглядываясь, не думая, не чувствуя под собой ног. Воздух жжёт лёгкие, ноги подкашиваются, будто горят. Сердце грохочет в ушах, как барабан. Я мчусь, как в бреду, не разбирая дороги. Фонари светят пятнами, но многие уже не горят. Тёмно. Жутко. Я не знаю этот район, не понимаю куда бежать. Здесь мрачно и пусто. Хотя бы одна машина проехала, боже. Перебегаю дорогу, надеясь спрятаться в посадке. Ныряю в переплетение веток кустов, которые больно царапают кожу, и бегу куда глаза глядят. Лишь бы вперёд. Лишь бы оторваться. В какой-то момент мне кажется, что за мной кто-то следует. Под быстрыми тяжелыми шагами слышится хруст веток. Я мчусь, не разбирая дороги, уворачиваясь от деревьев, что вырастают на пути. Глаза жгут слёзы. Поверить не могу в то, что Дима захотел поиграть. Поиграть мною, как игрушкой. На автомате нащупываю цепочку, которую он подарил мне на День Рождения четыре года назад и срываю её с шеи. Яростно бросаю на землю. Я хранила её как самое дорогое, что осталось в память о нём, но того Димы больше нет. А это значит, и хранить больше нечего. Привалившись к дереву, пытаюсь отдышаться. Грудь ходит ходуном, горло рвёт от жгучего воздуха. Сил больше нет. Я опускаюсь на корточки, пытаясь прийти в себя хоть на мгновение. И вдруг за спиной раздается треск. Я замираю. Сердце останавливается. Кажется, даже листья вокруг затихают. Вскакиваю, но не успеваю сделать и шага, как мне грубо закрывают рот и валят на землю.