Балконные войны

Расплата за ноябрьский ветер и тонкий шелк пижамы настигла Чимина в среду. Утро началось с тупой пульсирующей боли в висках, а к обеду реальность окончательно потеряла четкие контуры. Температура взлетела стремительно, обрушившись на организм изматывающей лихорадкой. Квартира, обычно казавшаяся оплотом уюта, теперь превратилась в враждебную пустыню, где от спальни до кухни тянулись непреодолимые километры. Чимин лежал в постели, свернувшись в дрожащий комок под двумя одеялами, но холод пробирал до самых костей. Спустя минуту озноб сменялся удушающим жаром, от которого тонкая футболка насквозь пропиталась липким потом. Горло горело так, словно он глотал битое стекло. Кашель разрывал грудную клетку сухими, болезненными спазмами. Попытка встать за водой обернулась катастрофой. Ноги подогнулись, и стакан, выскользнув из ослабевших пальцев, с оглушительным звоном разлетелся на мелкие осколки по кухонному кафелю. Сил убрать это не было. Чимин просто сполз по стене, прижавшись горячим лбом к прохладным кухонным шкафчикам, и тихо, жалко заскулил, проваливаясь в полузабытье. Он не помнил, как добрался обратно до кровати. Время стало вязким, измеряясь лишь приступами кашля. Сквозь мутную пелену лихорадочного сна он услышал характерный скрежет. Армированный скотч на балконной двери с жалобным треском сдался под чужим напором. Затем раздались тяжелые, ритмичные шаги. Сначала в гостиной. Потом на кухне — там шаги на секунду замерли, видимо, наткнувшись на стеклянное крошево. Чимин хотел открыть глаза, хотел возмутиться очередному бесцеремонному вторжению, но веки казались свинцовыми. Дверь в спальню бесшумно приоткрылась. Шаги приблизились к кровати. Матрас прогнулся под тяжелым весом, и в спертый, пахнущий болезнью воздух спальни ворвался запах прохладной улицы, кедра и табака. — Идиот, — тихо, почти беззвучно произнес низкий голос. В нем не было привычной насмешки, только мрачная констатация факта. Широкая, мозолистая ладонь легла на лоб Чимина. Контраст был невероятным. Рука Чонгука, обычно обжигающе горячая, сейчас показалась спасительным куском льда на пылающей коже. Чимин инстинктивно подался навстречу этому прикосновению, со стоном выдыхая горячий воздух, и слабо потерся виском о грубую ладонь, ища больше прохлады. Чонгук шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его пальцы скользнули ниже, убирая прилипшие от пота пряди волос со лба Чимина, задержались на пульсирующей венке на шее, оценивая жар. — Ты горишь, Пак Чимин. — Холодно… — прохрипел Чимин, пытаясь натянуть одеяло до самого подбородка, но сильные руки безжалостно перехватили край ткани. — Нельзя кутаться при такой температуре, — голос Чонгука звучал непререкаемо. Он стянул тяжелое пуховое одеяло, оставив Чимина только под тонким пледом. — Я сейчас. Лежи. Его присутствие исчезло так же внезапно, как и появилось. Чимин слабо заворочался, чувствуя себя брошенным, но вскоре звуки из кухни дали понять, что Чонгук никуда не ушел. Там лилась вода, звенела посуда, что-то тихо кипело. Чимин провалился в тяжелую дремоту, убаюканный мыслью, что он больше не один в этой пустой, холодной квартире. Когда Чонгук вернулся, в комнате зажегся тусклый свет ночника. — Садись, — скомандовал он. Чимин с трудом разлепил воспаленные глаза. Чонгук стоял у кровати с небольшой пиалой, от которой поднимался пар, и стаканом воды с таблетками. На нем была черная водолазка с закатанными рукавами, обнажающими вязь татуировок. Его лицо было сосредоточенным и жестким, но в движениях сквозила удивительная, пугающая осторожность. — Не могу… всё кружится, — прошептал Чимин, пытаясь опереться на локти, но руки предательски дрогнули. Чонгук поставил посуду на прикроватную тумбочку. Он наклонился, подхватывая Чимина под мышки так легко, словно тот был тряпичной куклой, и усадил его, прислонив спиной к изголовью кровати. Но этого оказалось недостаточно — Чимин заваливался набок. Чонгук тихо цыкнул. Он сел на край кровати, придвинулся вплотную и закинул тяжелую руку за спину Чимина, прижимая его дрожащее, горячее тело к своему широкому плечу. — Обопрись на меня, — приказал он. Чимин послушно уронил голову на плечо Чонгука. Его нос уткнулся в черную ткань водолазки, вдыхая запах мускуса и чистого мужского тела. Это была абсолютная, безоговорочная капитуляция. Все его бастионы рухнули под натиском вируса, оставив лишь обнаженную уязвимость, которую Чонгук сейчас бережно, но крепко держал в своих руках. — Открой рот. Пей, — Чонгук поднес к его пересохшим губам стакан воды и две таблетки жаропонижающего. Чимин глотнул, морщась от боли в горле. Затем Чонгук взял в руки пиалу. Запах наваристого куриного бульона с имбирем защекотал ноздри. Чонгук зачерпнул немного фарфоровой ложкой. Он поднес ее к своим губам и тихо подул, остужая. Его темные глаза неотрывно следили за лицом Чимина, сканируя каждую микроэмоцию, каждую гримасу боли. — Давай, — Чонгук поднес ложку к губам Чимина. — Тебе нужны силы. — Я не хочу есть, — слабо запротестовал Па́к, отворачиваясь. Пальцы Чонгука на его плече сжались чуть сильнее — не больно, но ощутимо. Это был жест доминирования, возвращающий Чимина в реальность. — Я не спрашивал, чего ты хочешь, сосед. Я сказал — открывай рот, — тон Чонгука был тихим, бархатным, но не оставляющим путей к отступлению. Чимин поднял на него блестящие от лихорадки глаза. Взгляд Чонгука был тяжелым, гипнотическим. В нем не было жалости — Чонгук явно не знал, как жалеть людей. Но в том, как он поддерживал его слабеющее тело, как осторожно дул на ложку, чтобы не обжечь, крылась такая первобытная, грубая забота, от которой у Чимина перехватило дыхание сильнее, чем от кашля. Он приоткрыл губы. Чонгук аккуратно влил теплый бульон ему в рот. Металл ложки коснулся языка. Процесс кормления, сам по себе бытовой и простой, в этой полутемной комнате приобрел невероятно интимный, чувственный характер. Чимин глотал, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, и смотрел прямо на профиль Чонгука. На напряженные желваки. На то, как его грубые, покрытые мозолями пальцы изящно и уверенно держат хрупкий фарфор. — Глотай. Умница, — тихо пророкотал Чонгук, зачерпывая следующую порцию. Слово "умница", сорвавшееся с этих жестких губ, ударило Чимина током. По спине побежали мурашки, не имеющие ничего общего с ознобом. Он сгорал от стыда и собственной беспомощности, но в то же время испытывал извращенное, сладкое удовольствие от того, что этот огромный, пугающий человек добровольно стал его сиделкой. Они сидели в тишине, прерываемой лишь тяжелым дыханием Чимина и легким звоном ложки о края пиалы. Чонгук методично, ложка за ложкой, скармливал ему бульон. Когда посуда опустела, Чонгук поставил ее на тумбочку. Он не спешил отодвигаться. Достал из кармана бумажную салфетку и, приподняв подбородок Чимина большим пальцем, мягко промокнул уголок его губ. Его пальцы задержались на коже дольше необходимого. Чонгук опустил взгляд на губы Чимина, припухшие и яркие от температуры. В комнате повисло густое, осязаемое напряжение. Дыхание Чимина сбилось. Он был слаб, податлив и полностью находился во власти чужих рук. Одно движение Чонгука навстречу, и он бы не сопротивлялся. Но Чонгук лишь тяжело сглотнул, его кадык дернулся. Он медленно убрал руку и осторожно уложил Чимина обратно на подушки, поправляя плед. — Спи, — приказал он, поднимаясь с кровати. — Ты… уйдешь? — вопрос сорвался с губ Чимина раньше, чем он успел его обдумать. В голосе прозвучала отчаянная, жалкая просьба остаться. Чонгук замер на полпути к двери. Он обернулся. В полумраке его глаза блеснули чем-то темным и нечитаемым. — Уберу стекло на кухне, — ровно ответил Чонгук. — И останусь в гостиной, пока температура не спадет. Попробуй только не уснуть, Пак Чимин. Дверь тихо прикрылась. Чимин закрыл глаза. Жар медленно начинал отступать, уступая место действию лекарств. Он втянул носом воздух, на котором всё еще оставался шлейф терпкого парфюма Чонгука, и провалился в глубокий, спокойный сон. Впервые за долгое время он чувствовал себя в абсолютной, непробиваемой безопасности. На территории, которую Чонгук взял под свой личный, жесткий контроль.