Балконные войны

Совместные завтраки стали их негласной рутиной. Три недели подряд утро Чимина начиналось с требовательного стука в матовую перегородку и запаха свежесваренного кофе, доносящегося с чужой территории. Они почти не разговаривали, но это молчание обросло комфортом. Чонгук методично откармливал его беконом и яйцами, а Чимин привыкал к тому, что в его жизни появилась константа в виде хмурого, огромного соседа с тяжелым взглядом. Но за пределами этих утренних часов их отношения оставались подвешенными в воздухе. Чонгук не делал шагов навстречу, словно его устраивал этот странный статус-кво, а Чимин… Чимин начинал сходить с ума от невысказанного напряжения, которое искрило между ними при каждом случайном взгляде. В эту пятницу Чимин решил, что с него хватит. Ему нужно было доказать самому себе, что его мир не сузился до размеров чужого балкона и графитовой кухни. Друг по колледжу, Тэхен, уже месяц уговаривал его сходить на свидание вслепую с «отличным парнем из архитектурного», и Чимин, поддавшись внезапному импульсу, ответил «да». Сборы заняли больше двух часов. Чимин стоял перед ростовым зеркалом в спальне, критично оглядывая результат. Он выбрал черные, неприлично узкие брюки, которые обтягивали бедра как вторая кожа, подчеркивая стройность ног. Сверху — полупрозрачная шелковая рубашка глубокого винного цвета, расстегнутая на три верхние пуговицы. Открытые ключицы, тонкая линия шеи. Волосы уложены с легкой небрежностью, открывая лоб. Он выглядел соблазнительно. Дорого. И абсолютно недосягаемо. Последний штрих — парфюм. Чимин потянулся к тяжелому флакону с ароматом вишни, горького миндаля и ванили. Два пшика на запястья, один — на изгиб шеи. Сладкий, тягучий шлейф окутал его, словно невидимая броня. До выхода оставалось пятнадцать минут. В квартире было душно от включенного отопления, и Чимин, прихватив с кресла тонкое черное пальто, решил выйти на балкон, чтобы немного остудить пылающие щеки и унять предательский мандраж. Он отодвинул створку и шагнул в прохладный вечерний воздух. Сеул гудел внизу морем огней. Чимин прикрыл глаза, делая глубокий вдох. Щелчок зажигалки заставил его ресницы дрогнуть и распахнуться. Чонгук сидел на своем балконе, откинувшись на спинку плетеного кресла. На нем были привычные темные джинсы и черная футболка. Он курил, расслабленно вытянув длинные ноги. Но расслабленность эта была обманчивой. Как только Чимин появился на балконе, движения Чонгука замерли. Зажигалка со стуком опустилась на столик. Темный, тяжелый взгляд медленно, как сканер, прошелся по фигуре Чимина — от начищенных ботинок вверх, по узким брюкам, задержался на линии бедер, скользнул по полупрозрачному шелку рубашки и впился в обнаженные ключицы. Воздух между ними мгновенно стал плотным, наэлектризованным. Ветер дунул со стороны Чимина, перенося сладкий, дурманящий аромат вишни и миндаля через перегородку. Ноздри Чонгука хищно раздулись. Его лицо в тусклом свете уличных фонарей превратилось в непроницаемую, пугающую маску. Глаза потемнели настолько, что радужка слилась со зрачком. В них плескалась чистая, неконтролируемая ярость. — Куда собрался? — голос Чонгука прозвучал неестественно ровно. Слишком ровно для человека, чьи костяшки пальцев, сжимающие подлокотник кресла, побелели от напряжения. Чимин сглотнул вставший в горле ком. Он инстинктивно захотел запахнуть рубашку, но заставил себя остаться на месте, вздернув подбородок. — В бар. На Итхэвоне, — стараясь звучать небрежно, ответил Чимин. Он перекинул пальто через руку. — Тэхен организовал мне встречу. — Встречу, — эхом отозвался Чонгук. Он медленно поднялся с кресла. Его окурок полетел в пепельницу, даже не затушенный до конца. — Свидание? — Да. Свидание. Слово повисло в воздухе, как брошенная перчатка. Чонгук не стал задавать вопросов. Он не стал перелезать через ограждение, как делал это обычно. Он подошел к перегородке со своей стороны, оперся на нее обеими руками и глухо, рычаще приказал: — Подойди сюда. В его голосе была такая темная, давящая власть, что колени Чимина дрогнули. Инстинкт самосохранения орал благим матом, требуя немедленно вернуться в квартиру и запереть дверь. Но тело жило своей жизнью. Ноги сами сделали шаг, затем еще один, пока Чимин не оказался вплотную к матовым стеклоблокам. Их разделяла лишь тонкая перегородка, заканчивающаяся на уровне груди Чимина. Чонгук смотрел на него сверху вниз. От него исходила такая волна агрессии, что Чимину казалось, будто его придавило бетонной плитой. — Значит, свидание, — повторил Чонгук. Его взгляд маниакально блуждал по лицу Пака. — Для какого-то ублюдка ты нацепил эти штаны, которые треснут, если ты просто наклонишься? Для него вылил на себя полфлакона этой сладкой дряни? — Это не твое дело, Чонгук, — голос Чимина дрогнул. Он попытался отступить на шаг, но не успел. Рука Чонгука молниеносно метнулась через преграду. Жесткие, горячие пальцы впились в предплечье Чимина, безжалостно сминая дорогой шелк рубашки, и с силой рванули на себя. Чимин охнул, когда его тело грубо впечаталось в матовое стекло перегородки. Пальто выскользнуло из рук и упало на деревянный настил. Чонгук навис над ним. Он перенес вес тела так, что теперь фактически наваливался на Чимина поверх стеклоблоков, вдавливая его поясницу в жесткий край ограждения. Дистанция исчезла. — Не мое дело? — прошипел Чонгук прямо в губы Чимину. Его дыхание, пахнущее табаком и ментолом, обжигало кожу. — Ты жрешь с моей тарелки, носишь мои вещи, когда тебе холодно, но трахаться идешь с кем-то другим? — Я не иду… пусти, мне больно, — Чимин задохнулся, упираясь ладонями в твердую как камень грудь Чонгука. Его сердце билось где-то в горле. Чонгук чуть ослабил хватку на предплечье, но его вторая рука скользнула ниже, ложась на узкую талию Чимина. Широкая ладонь собственнически, с пугающей силой сжала бок Пака прямо поверх шелка. — От тебя несет так, словно ты уже готов раздвинуть ноги, — рыкнул Чонгук, игнорируя слабые попытки Чимина отстраниться. Он наклонил голову, утыкаясь носом прямо в открытую шею Чимина, туда, где пульсировала венка и где концентрация сладкого парфюма была самой высокой. Чимин судорожно выдохнул, запрокидывая голову. Жесткая щетина Чонгука царапнула нежную кожу, заставляя тело Пака выгнуться дугой навстречу этому грубому контакту. Чонгук с шумом втянул воздух, а затем намеренно, с издевательской медлительностью провел кончиком носа по линии челюсти Чимина, оставляя на ней влажный, горячий след своего дыхания. Он терся о его шею, как крупный хищник, перебивая сладкий запах вишни своим тяжелым, первобытным мускусом и табаком. — Я не позволю, чтобы кто-то другой трогал то, что принадлежит мне, — низко, прямо в ухо провибрировал голос Чонгука. Его пальцы на талии Чимина сжались так сильно, что там наверняка останутся синяки. — Ты понял меня, Пак Чимин? Никто не смеет смотреть на тебя так, как я. Чимин всхлипнул. Его бедра мелко дрожали. От страха? От возбуждения? Грань стерлась окончательно. Близость Чонгука, его темная, разрушительная ревность, эта грубая физическая сила, пригвождающая его к перегородке — всё это действовало как самый мощный афродизиак. Свидание, Итхэвон, Тэхен — весь остальной мир перестал существовать. Был только этот запах мускуса, впитывающийся в его кожу, и раскаленное тело напротив. Чонгук наконец поднял голову. Его глаза горели лихорадочным, черным огнем. Он смотрел на раскрасневшееся лицо Чимина, на его приоткрытые, влажные губы, на часто вздымающуюся грудь под смятым шелком. Большой палец Чонгука медленно, с нажимом прошелся по нижней губе Чимина, оттягивая ее вниз. — Иди, — неожиданно хрипло скомандовал Чонгук. Чимин непонимающе моргнул, всё ещё тяжело дыша. — Что? Чонгук разжал пальцы, отпуская его талию, и отстранился от перегородки, возвращаясь на свою территорию. Он провел рукой по своим растрепанным волосам, отворачиваясь. — Иди на свое чертово свидание, — процедил Чонгук сквозь зубы, глядя в темноту Сеула. Его спина была напряжена так, словно он сдерживал себя из последних сил, чтобы не перепрыгнуть и не затащить Пака в свою пещеру за волосы. — Только помни, чьи отпечатки пальцев у тебя сейчас горят на талии. И чей запах ты принесешь с собой за тот стол. Чимин стоял, покачиваясь, словно с него только что сняли тяжелые кандалы. Его ноги были ватными. Он медленно опустил взгляд на свое предплечье — шелк рубашки был безнадежно смят. Кожа на шее горела там, где ее касались жесткие губы и нос Чонгука. А от сладкого парфюма не осталось и следа — теперь от Чимина пахло только сигаретами, холодным металлом и злой, собственнической мужской яростью. Он наклонился, поднял с пола свое пальто деревянными пальцами. Чонгук больше не обернулся. Чимин шагнул обратно в свою квартиру, задвинул стеклянную дверь и прислонился к ней спиной. Он достал телефон из кармана брюк. Руки тряслись так сильно, что он едва смог набрать сообщение Тэхену: «Мне плохо. Я не приду». Сбросив телефон на диван, Чимин сполз по стеклу на пол, обхватывая себя руками за плечи. Он никуда не пойдет. Он физически не мог заставить себя смотреть на кого-то другого, когда каждая клетка его тела пульсировала от первобытного, темного желания принадлежать только одному человеку. Человеку, который только что пометил его, даже не поцеловав.