Балконные войны

Субботнее утро началось с непривычной, звенящей легкости. Впервые за долгое время Чимин проснулся не от липкого кошмара или фантомного звука шагов за дверью, а от того, что солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задернутые шторы, пощекотал ему щеку. Он потянулся в постели, чувствуя, как мышцы отзываются приятной, ленивой тяжестью. Страх, который вчера принес с собой Доюн, испарился, выжженный дотла темным, собственническим взглядом Чонгука. На плече, там, где лежала тяжелая ладонь соседа, всё ещё мерещился горячий отпечаток. Чимин провел кончиками пальцев по ключице, невольно улыбаясь собственным мыслям, и сбросил одеяло. Желудок свело от голода — последствия болезни и вчерашнего стресса давали о себе знать. Накинув безразмерный серый кардиган, Чимин прошлепал босиком на кухню. Готовить что-то серьезное было лень. В дальнем шкафчике обнаружилась спасительная упаковка острой лапши быстрого приготовления — квинтэссенция вредной, но такой успокаивающей углеводной комы. Он залил лапшу кипятком, щедро высыпал специи из пакетика, добавив для верности ломтик плавленого сыра, и облокотился о столешницу, гипнотизируя бумажный стакан в ожидании. Аромат глутамата натрия и химической говядины наполнил кухню. Скрип балконной двери раздался ровно в тот момент, когда Чимин подцепил палочками первую золотистую порцию. Он даже не вздрогнул. Рефлексы перестроились. Теперь звук откатной створки вызывал не панику, а сладкое, тянущее чувство внизу живота. На пороге кухни появился Чонгук. Он выглядел по-утреннему растрепанным: темные волосы в художественном беспорядке спадают на глаза, на щеке — едва заметный след от подушки. На нем были лишь свободные серые джоггеры, низко сидящие на бедрах. Широкий, покрытый татуировками торс оставался обнаженным, демонстрируя идеальный рельеф мышц, играющих в утреннем свете. От него пахло свежестью, зубной пастой с мятой и неизменным терпким мускусом. Чонгук остановился в дверном проеме, скрестив массивные руки на груди. Его сонный, но от этого не менее цепкий взгляд просканировал кухню, задержался на растрепанном Чимине в огромном кардигане и, наконец, опустился на дымящийся бумажный стакан в его руках. Брови Чонгука медленно поползли вверх, а челюсти сжались. — Что это за дрянь? — его утренний голос звучал еще ниже обычного, с приятной, рокочущей хрипотцой, от которой по позвоночнику Чимина пробежала стайка мурашек. — Мой завтрак, — Чимин защитным жестом прижал стакан к груди, чувствуя себя школьником, пойманным за курением. — Это вкусно. Чонгук не издал ни звука, но его лицо выразило абсолютное, брезгливое неодобрение. Он в два широких шага пересек кухню, вторгаясь в личное пространство Чимина. Воздух мгновенно стал плотным. — Ты только перестал температурить, — безапелляционно заявил Чонгук. — Твоему организму нужен белок, а не пластик с глутаматом. Прежде чем Чимин успел возмутиться, широкая ладонь Чонгука перехватила бумажный стакан. Это было сделано так легко и непререкаемо, что Чимин даже не успел оказать сопротивление. Чонгук развернулся к раковине, перевернул стакан и, не дрогнув мускулом на лице, вытряхнул всё его содержимое прямо в измельчитель отходов. Бумажная упаковка полетела в мусорное ведро. — Эй! — возмущенно пискнул Чимин, глядя, как его углеводная мечта исчезает в сливе. — Это была моя еда! Ты не можешь просто приходить и выбрасывать мои вещи! Чонгук нажал на кнопку измельчителя. Раздался громкий, утробный рык мотора, уничтожающий остатки завтрака. Когда звук стих, Чонгук медленно повернулся. Он оперся бедрами о край столешницы, нависая над Чимином. Дистанция между ними была ничтожной. Жар его обнаженного тела обжигал сквозь тонкую ткань кардигана. — Могу, — коротко и спокойно ответил Чонгук. В его темных глазах не было раскаяния. Только абсолютная, подавляющая уверенность в своей правоте. — Иди за мной. — Никуда я не пойду, — упрямо вздернул подбородок Чимин, хотя его сердце уже отбивало бешеный ритм о ребра. — Ты мне должен завтрак, тиран. Уголок губ Чонгука дернулся в той самой хищной полуулыбке. Он подался вперед, так что его грудь почти коснулась груди Чимина. — Я знаю, — хрипло выдохнул он, глядя прямо на приоткрытые губы Пака. — Поэтому бери свою кружку с кофе и иди на мой балкон. Живо. Это был приказ. И Чимин, к своему собственному сладкому ужасу, обнаружил, что подчиняться этому приказу чертовски приятно. Он схватил любимую керамическую кружку и покорно пошел за широкой спиной соседа. Перелезать через перегородку оказалось сложнее, чем он думал, но когда он закинул ногу на стеклоблоки, руки Чонгука уже ждали его. Сильные, мозолистые ладони обхватили его за талию, легко отрывая от земли и плавно опуская на свой деревянный настил. Пальцы Чонгука задержались на боках Чимина на секунду дольше, чем требовалось для простой страховки, посылая разряд тока прямо в нервную систему. Квартира Чонгука была полным антиподом жилища Чимина. Здесь не было пастельных тонов и мягких текстур. Минимум мебели, темный графит стен, холодный металл, черное дерево и идеальный, почти стерильный порядок. Но, как ни странно, здесь не было неуютно. Здесь было безопасно. Как в бункере. — Садись, — Чонгук кивнул на высокий барный стул у кухонного острова из черного мрамора. Чимин послушно вскарабкался на стул, поджимая босые ноги на металлической перекладине. Он обхватил кружку обеими руками и превратился в зрение. Чонгук готовил так же, как делал всё остальное — скупыми, точными и уверенными движениями. Он достал из холодильника яйца, бекон, половину авокадо и упаковку томатов черри. Никакой суеты. Завораживало то, как эти огромные руки, способные ломать кости, виртуозно и нежно обращались с ножом. Мышцы на его спине перекатывались под кожей при каждом движении, татуировки на правом плече извивались, словно живые. Шипение бекона на горячей сковороде наполнило кухню густым, аппетитным ароматом. Чонгук разбил яйца одной рукой, ловко отбросив скорлупу. Чимин смотрел на него, и в груди расцветало что-то теплое, огромное и неотвратимое. Он всегда любил завтракать в одиночестве, наслаждаясь тишиной. Но сейчас тишина, прерываемая лишь шкварчанием масла и мерным дыханием Чонгука, казалась лучшей музыкой в его жизни. Спустя десять минут перед Чимином опустилась тяжелая керамическая тарелка. Идеальная глазунья с жидким желтком, хрустящий бекон, нарезанное идеальными слайсами авокадо и поджаренный тост из темного хлеба. Чонгук поставил свою порцию напротив и сел на соседний стул. Его бедро почти вплотную прижалось к колену Чимина. Он не стал желать приятного аппетита, просто взял вилку и начал есть. — Ешь, — приказал он, заметив, что Чимин гипнотизирует еду. — Или я запихну это в тебя сам. Чимин фыркнул, скрывая смущение, и отрезал кусочек яичницы. Это было невероятно вкусно. Гораздо вкуснее пластиковой лапши. Они ели в тишине. Чимин периодически ловил на себе тяжелые, внимательные взгляды соседа. Чонгук следил за тем, как он ест, словно контролировал процесс восстановления своей собственности. В какой-то момент Чонгук молча подцепил своей вилкой два лишних куска бекона со своей тарелки и переложил их на тарелку Чимина. — Я столько не съем, — запротестовал было Пак. — Съешь, — отрезал Чонгук, не поднимая глаз от своей еды. — Ты весишь как перышко. Вчера я едва не сломал тебя, перекидывая через балкон. Мне нужны гарантии, что ты не рассыплешься, если я сожму сильнее. Слова повисли в воздухе, двусмысленные, грубые и невероятно горячие. Чимин поперхнулся кофе, его щеки мгновенно залило ярким румянцем. Он опустил голову, пряча лицо за упавшей челкой, и принялся усердно жевать бекон, не смея посмотреть на Чонгука. Когда тарелки опустели, Чимин не спешил уходить. Он допивал свой остывший кофе, глядя, как Чонгук, всё так же молча, загружает посуду в посудомоечную машину. Его взгляд скользил по широким плечам, по узким бедрам в серых джоггерах, по грубым пальцам. И в этот момент Чимина накрыло абсолютно четким, кристальным осознанием. Его утро больше не начиналось с кофе. Оно больше не начиналось с проверки цветов на балконе или просмотра новостей. Его утро началось в тот момент, когда он услышал скрип откатной двери за перегородкой. Его утро началось с ожидания этого низкого голоса, этого тяжелого взгляда и этого запаха табака с мускусом. Бытовая романтика в исполнении Чонгука не подразумевала роз и нежных слов. Она состояла из выброшенной в мусорку лапши, жестких приказов и молчаливо подложенного куска бекона. И самое страшное было в том, что Чимин больше не представлял себе другого начала дня. Чонгук закрыл дверцу машинки, вытер руки полотенцем и повернулся к Чимину. Он оперся руками о барную стойку по обе стороны от него, заключая Пака в своеобразную клетку из своих рук. — Наелся? — тихо спросил Чонгук, глядя прямо в глаза. — Да, — выдохнул Чимин. Воздуха вдруг стало катастрофически мало. — Хорошо. — Большой палец Чонгука потянулся вперед и мимолетно, почти обжигающе, смахнул невидимую крошку с уголка губ Чимина. — Завтра в девять. Опоздаешь — сам приду и вытащу из кровати. Чимин лишь завороженно кивнул. Война с соседом была окончательно и безоговорочно проиграна. И теперь эта территория принадлежала им обоим.