Глава 21: 월/ Месяц
23 апреля 2026 г., 10:07
Кан стоял за боковой дверью тронного зала. Так он был невидим для толпы, но стоял достаточно близко, чтобы слышать каждый недовольный вздох, ропот, сдавленные проклятия. Холодный камень отрезвляюще вжимался в лопатки.
— Подданные Пылающего Предела, — голос императора был ровным, как замерзшее озеро, но Кан слышал, чего стоило Мёну это спокойствие по едва заметной хрипотце в конце фразы. — Через месяц ваши земли перейдут под власть Севера. Таково условие мирного договора.
Тишина была недолгой, но Кану казалось будто мир замер. Он слышал, как бьётся его сердце тяжёлыми, виноватыми ударами.
Всё из-за меня.
— Что?! — выкрикнул кто-то, и голос сорвался на визг. — Вы продаёте нас?! — Мы не скот, ваше величество! — Мой отец проливал кровь за эти земли! Кан вжался спиной в холодный камень, мечтая врасти в него и исчезнуть. Он не видел лиц этих людей, но слышал их ярость, страх, горечь предательства. И чувствовал каждой клеточкой: всё это из-за него. Мён поднял руку, и шум постепенно стих, как затихал шторм, разбившись о скалу. — Я понимаю ваш гнев, — сказал он. — И я не прошу прощения. Прощение просят, когда раскаиваются. Я не раскаиваюсь. Новый ропот прокатился по залу, но уже тише, приглушённее. — Но я предлагаю вам выбор, — продолжил император, и его голос обрёл ту особую твёрдость, которая заставляла армии идти в бой. — Все, кто не желает жить под властью Севера, будут переселены в другие мои королевства. Им предоставят жильё, землю и освобождение от налогов на три года. Все, кто решит остаться... Вы вольны служить новому господину. Кан услышал, как кто-то плюнул на пол. У Кана запылали кончики ушей. — Вы предлагаете нам бросить дома, в которых жили наши деды? — голос был скрипящим, словно рассохшееся дерево. — Ради чего? Ради каких-то бумажек? — Ради мира, — ответил Мён, и Кан услышал в его голосе то, чего не слышал никто другой: усталость. Усталость человека, который принял тяжелое решение и готов нести его груз.***
Следующие недели дворец гудел, словно растревоженный улей. Кан слышал это, даже не выходя из покоев: шаги, голоса, плач детей, ругань мужчин, шёпот женщин, скрип телег, ржание лошадей. Люди шли записываться на переселение или, наоборот, с гневом отказываться от него. Их было так много, что гул не смолкал даже ночью. Чивон приходил каждый вечер и рассказывал ему о том, что происходит снаружи. Сам Кан почти не выходил. Ему казалось, что каждый встречный узнает в нём причину всего этого ужаса. — Их тысячи, Кан. Десятки тысяч, — голос Чивона был глухим от усталости. — Стоят в очереди с рассвета до заката. Кто-то с узлами, кто-то с телегами, кто-то вообще без ничего, только детей за руки держат. Слуги сбились с ног, еды не хватает. — Что говорят? — спросил Кан, хотя боялся ответа. Чивон помолчал, будто думая, говорить или нет. — Разное. Один кузнец сказал при всех, что лучше будет ковать мечи для северян, чем для императора, который их продал. Его чуть не побили прямо там, у стола писаря. Женщина какая-то заступилась, сказала, что император дал им выбор, и это больше, чем сделал бы любой другой… — А остальные? — Многие соглашаются на переселение. Особенно те, у кого дети. Говорят, лучше начать с нуля на голой земле, чем жить под Севером. Но есть и такие, кто остаётся. Из гордости или из злости. Один старик сказал: «Я умру на той же земле, где родился.». И ушёл. Кан сжал кулаки. Левая рука задрожала, слишком много силы, слишком мало выхода. Костяшки хрустнули. — Они теряют дома из-за меня... — Не из-за тебя, — Чивон впервые повысил голос, и Кан вздрогнул. — Император сделал это ради тебя. Это другое. Кан не ответил. Но слова Чивона засели в груди занозой, не давая окончательно утонуть в бесконечном чувстве вины.***
Кан сидел в углу малого кабинета, когда советники пришли к императору. Мён не прогнал его – то ли забыл о слепце, то ли ему было всё равно. — Ваше величество, это безумие! — голос главного советника был высоким, почти визгливым. — Пылающий Предел это не просто земля на карте! Там лучшие кузницы! Там ковали сталь для вашей гвардии! Там гарнизон, который держит границу уже полвека! — Я знаю, — голос Мёна был уставшим. Кан слышал это по тому, как он растягивал гласные, как делал паузы между словами. — Вы знаете?! — советник почти кричал. — И всё равно отдаёте?! Ради чего? Ради мирного договора, который можно было подписать и так? Северяне блефовали, я уверен! Нужно было просто подождать, надавить... — Они не блефовали. — Даже если так! — вступил второй советник с более спокойным, вкрадчивым голосом. — Пылающий Предел – это двадцать тысяч подданных. Двадцать тысяч жизней. Это треть нашей стали, единственный проход к восточным границам. Это... — Я знаю, — повторил Мён, и на этот раз в его голосе зазвенела сталь. Кан услышал, как хрустнули его пальцы – император сжал подлокотник. — Я знаю цифры, знаю потери. Я знаю, сколько крови было пролито за эту землю. Я сам её проливал! Я сам вёл тех воинов, о которых вы сейчас говорите. Тишина стала такой глубокой, что Кан слышал, как потрескивает свеча на столе. — Тогда почему? — тихо спросил первый советник. Кан услышал, как Мён встал. Тяжёлые шаги – он подошёл к окну, и голос его зазвучал глуше, словно он говорил не с советниками, а с самим собой. — Потому что есть вещи, которые дороже стали, — сказал он. — Я не жду, что вы поймёте. Я жду, что вы выполните приказ. Советники вышли. Кан слышал, как они перешёптываются в коридоре, и каждое слово впивалось в него, как игла под ноготь: «Он продал королевство за гаремную игрушку... Это конец империи...» Кан ничего не сказал. Но когда Мён вернулся к столу и тяжело опустился в кресло, Кан нащупал его руку и сжал. Всё, что он не мог выразить словами, он вложил в это пожатие. Император сжал в ответ, и Кан почувствовал, как дрожат его пальцы.***
Кан проснулся от шуршания бумаг. За окном было темно – он чувствовал это по холоду, по особой, предрассветной тишине. Мёна не было в постели. Он встал. Медленно пошёл на звук, считая шаги: пять от кровати до стола. Пальцы наткнулись на край столешницы. Бумага зашуршала громче – Мён перевернул лист. — Почему вы не спите? — спросил Кан, хотя знал ответ. — А ты? Кан нащупал стул, сел рядом. Он не видел, что перед императором, но чувствовал запах старого пергамента, воска и едва уловимой сырости. — Что это? — Карта Пылающего Предела, — голос Мёна был глухим, как будто он говорил в пустоту. — Я смотрю на неё и думаю: где я ошибся. Что надо было сделать, чтобы удержать и это королевство, и тебя. Кан ничего не сказал. — Я смотрю на эти горы, — продолжал император, и его палец скользнул по пергаменту с тихим шорохом, — и помню, как мы брали перевал. Триста моих воинов остались там навсегда. Я знал каждого по имени. Я обещал их семьям, что эта земля никогда не будет чужой. — Мне жаль, — прошептал Кан. Вина раздирала его сердце изнутри, оставляя рваные, кровоточащие раны. Триста имён. Триста обещаний. И Кан – причина, по которой они нарушены. — Мне нет. Кан вздрогнул. — Я скорблю о тех воинах, — сказал Мён. — Каждую ночь я вижу их лица. Но я не жалею о решении. Кан почувствовал, как его пальцы накрыла рука императора. — Я не стою королевства, — сказал Кан. Голос его был пустым, лишённым даже горечи. — Это не тебе решать. Они сидели в темноте. Слепой омега и император, который смотрел на карту земли, которой у него скоро не будет.Канун.
Кан не спал. Он лежал на кровати и думал. Мысли кружились, как стервятники над падалью, не давая забыться ни на минуту. Думал о людях, которые собирают вещи, чтобы покинуть родные дома. Их лица он никогда не увидит, но их голоса будут звучать в его памяти вечно: гневные, испуганные, сломленные… Думал о старике, который решил умереть на своей земле, о советниках, которые шептались за его спиной, о Мёне, который смотрит на карту по ночам, но не жалеет. Как он может? Как он может не жалеть? И о лекаре. Человеке, который завтра прибудет во дворец. Который отдаст годы своей жизни, чтобы вернуть зрение слепому омеге. Который, возможно, даже не сможет помочь… Потому что где-то глубоко внутри Кан всё ещё не был уверен, что заслуживает спасения. Он сел, свесил ноги с кровати, почувствовал холодный пол. Завтра всё решится. Завтра он узнает, стоил ли он королевства. Стоил ли он чужих годов жизни. Стоил ли он... хоть чего-нибудь. В дверь постучали. Тихо, робко, будто боялись потревожить, но не могли не прийти. — Войдите. Неровные шаги со стуком костыля. Чивон. — Не спится? — спросил он, и Кан услышал в его голосе усталость. — А тебе? Чивон не ответил. Просто сел рядом, на край кровати. Они сидели в темноте, и где-то за стенами дворца занимался рассвет тридцатого дня. Последнего дня перед тем, как всё изменится.
