Стратегия реки/강의 전략

      Кан проснулся задолго до рассвета. Не потому, что выспался, просто темнота не имела времени суток. Она была всегда.        Он лежал и слушал. За окном ещё не пели птицы, значит, до рассвета было далеко. В коридоре изредка звякали доспехами стражники. Где-то далеко, на кухне, уже гремели котлами – это слуги готовили завтрак.       Кан медленно сел, чтобы не закружилась голова. Провёл ладонями по лицу. Исцелённая рука работала слишком хорошо. Иногда он думал, что она живёт своей жизнью – забирает его силы, залечивает раны, и ничего не даёт взамен.       Сегодня будет второй совет. Вчера он молчал, как рыба, и северяне смотрели на него как на пустое место. Император ждал его слов, но не дождался.       — Сегодня всё должно быть иначе, — сказал Кан, но сам себе не поверил.       Он спустил ноги с кровати. Босые ступни коснулись холодного камня. Он сделал пару шагов, дошёл до окна, нащупал решётку. Прижался лбом к холодному металлу.       Где-то там вставало солнце. Он не видел его, но чувствовал своей кожей, внутренностями. Тепло пробивалось сквозь камень, сквозь решётки, сквозь его слепоту. Мир продолжал жить. А он нет.       — Хватит жалеть себя, — произнес он куда-то в окно. Птицы начинали просыпаться.        В зал он вошёл сам. Без Чивона, без стражников, без руки императора на своём локте. Он шел медленно, но уверенно, считая шаги. Он помнил дорогу: пятнадцать шагов от двери до стола, ещё три до своего кресла справа от императорского.       Он сел. Выпрямил спину, положил руки на подлокотники.       Северяне ещё не пришли. Кан слышал только ровное дыхание императора рядом. Мён молчал, но Кан чувствовал его взгляд.       — Ты не спал всю ночь, — произнес император. Кан нахмурился. Он больше не мог видеть себя в зеркало, а потому не знал, как он выглядит – вдруг после бессонной ночи под глазами залегли чудовищные синяки?        — Так заметно?        — Не сильно, — мягко сказал Мён и аккуратно поправил прядь его волос.        — Я справлюсь, — тихо сказал Кан, будто заставляя верить в это самого себя. — Я попросил вас дать им шанс. Я не могу теперь прятаться в покоях, как побитый пёс.       Император хотел что-то сказать, но не успел. Тяжёлые двери распахнулись, и в зал вошли северяне.        Кан услышал их шаги раньше, чем голоса. Они шли уверенно, неспешно, будто чувствовали себя хозяевами положения. Старший посол шагал первым: его поступь была грузной, с лёгким прихрамыванием на левую ногу. Второй был моложе, легче, его шаги были почти бесшумными. Третий шёл последним, и его дыхание было чуть чаще, чем у остальных. Нервничал?       — Ваше величество, — голос старшего посла разнёсся по залу, отражаясь от высоких сводов. В нём не было ни капли почтения. Только наглость, прикрытая формальностью.       — Прошу садиться, — ответил Мён. Его голос был ровным, но Кан услышал в нём сталь. Император тоже чувствовал: сегодня что-то изменилось.       Северяне расселись. Кан слышал, как скрипнули кресла, как зашуршала одежда. Он видел лишь темные размытые силуэты.       — Надеюсь, сегодня ваш... советник, — старший посол сделал паузу, и Кан кожей почувствовал его ухмылку, — будет более разговорчив.       Кан сжал подлокотник. Дерево громко скрипнуло под пальцами левой руки. Он заставил себя ослабить хватку.       — Мой советник говорит тогда, когда считает нужным, — холодно ответил Мён. — Вы здесь не для того, чтобы оценивать его, а для того, чтобы обсуждать условия договора. Или вы забыли, зачем приехали?       — О нет, ваше величество, — в голосе старшего посла появилось что-то новое, напоминающее предвкушение. — Мы как раз хотели обсудить новые условия.       Кан напрягся. Что-то было не так. Он не видел их лиц, как они переглядываются, но всё слышал. В их дыхании, в том, как второй посол перестал постукивать пальцем по столу, как третий замер, перестав дышать.       Они готовились к чему-то.       Старший посол поднялся. Кан услышал, как скрипнуло кресло, как зашуршала его одежда – он встал, расправил плечи, сделал шаг вперёд.       — Ваше величество, — начал он, и его голос стал вкрадчивым, — мы долго думали над тем, что можем предложить вам. Ваши условия приемлемы, но невыгодны для Севера. Мы хотели бы предложить нечто иное. Сделку, от которой, уверен, вы не сможете отказаться.       — Говорите, — голос императора был ледяным, но Кан слышал, как он сжал в пальцах перо.        Посол сделал паузу. Кан слышал, как он медленно выдохнул.       — У нас есть тот, кто может вернуть зрение вашему советнику.       Кан замер. Сердце пропустило удар. Потом забилось с такой силой, что он испугался, что его стук все услышат.        — В горах за Северным перевалом, — продолжал посол, — живёт отшельник. Он слеп от рождения, но видит больше зрячих. Говорят, он исцелил десятки людей. Последним был слепой генерал Севера – тот, что потерял глаза в битве при Ледяном ущелье. Сейчас он снова командует армией. И видит лучше, чем прежде.       Кан вцепился в подлокотник. Дерево хрустнуло под его пальцами – на этот раз он не сдержал силы.       — Отшельник не просто исцеляет, — старший посол сделал паузу, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Каждое исцеление... забирает его собственные годы. Говорят, после генерала он постарел на десять лет за одну ночь.       Спустя паузу он вдруг усмехнулся:       — Но какое вам дело до какого-то отшельника? Вы получите зрение для своего советника.       — В обмен, — голос посла стал твёрже, — мы просим одно из ваших королевств. Кровавые равнины, Теневые ущелья или Пылающий предел.       Повисла такая тишина, что Кан услышал, как бьётся сердце императора, как потрескивают факелы на стенах, как где-то далеко, за окнами, кричит одинокая чайка.       Кан почувствовал, как кровь отлила от лица. Пальцы похолодели. Он открыл рот, чтобы сказать, что это ложь, что они блефуют, что он не согласен, что королевство не стоит его жалких глаз, что...       Император до боли сжал его колено, предупреждая.        Кан замер с открытым ртом. Он не видел лица Мёна, но чувствовал его руку – тяжёлую и требовательную.       «Молчи», — говорила эта рука. — «Не сейчас».       — Ваше величество! — выдохнул Кан, оборачиваясь в сторону императора. Его белые, слепые глаза распахнулись, но не видели, и потому он не увидел ту решимость, которая застыла в глазах Мёна.       — Мы подумаем, — сказал император.       Его голос был ровным, почти безразличным. Но Кан услышал, как дрогнула последняя гласная. Как Мён сглотнул, прежде чем заговорить снова.       — Хорошо. Но я должен предупредить, ваше величество. Исцеление – это не просто ритуал. Оно зависит от воли самого больного. От его желания жить. От его силы духа.       Он перевёл взгляд на Кана, и в его голосе появилась издёвка:       — Если ваш советник сдался, если он уже принял свою слепоту... лекарство может не сработать. Но это будет не наша вина. Сделка останется в силе.       Император молчал. Кан не мог видеть его лица, но в этой тишине словно услышал как он перебирает мысли в голове, взвешивая все за и против.        — До завтра, — кивнул старший посол, и в его голосе звенело торжество. — Мы дадим вам время оценить предложение.       Северяне поднялись. Кан слышал, как они выходят: грузные шаги старшего, лёгкая поступь второго, нервное дыхание третьего. Дверь закрылась, и только после этого рука императора исчезла с его колена.       Кан не помнил, как вышел из зала. Он просто оказался в коридоре. Сердце колотилось в груди, он чуть ли не задыхался от возмущения. Пальцы сами нашарили холодную стену, и он прижался к ней лбом, пытаясь вдохнуть.       Королевство. Император хотел отдать королевство. За него. За какого-то слепого омегу, который даже не мог посмотреть ему в глаза, когда послы озвучили свою цену.       — Кан.       Голос Мёна раздался за спиной. Он был тихий, но Кан вздрогнул, будто от удара.       — Не подходи, — выдохнул он, сам того не осознавая, перейдя на «ты». Голос сорвался. — Пожалуйста.       Шаги стихли. Кан слышал только своё громкое, рваное дыхание.        — Ты хочешь обсудить это в коридоре? — спросил Мён. В его голосе не было ни злости, ни раздражения. Кан усмехнулся.       — Что тут обсуждать? Ты собрался отдать королевство. Королевство! За что? За лекаря, который, может быть, даже не поможет?       — Я собрался вернуть тебе зрение.       — А если оно не вернётся? — Кан резко обернулся. — Что тогда? Ты отдашь одно из лучших королевств, а я так и останусь сидеть в темноте и жрать кашу с ложечки? Это того стоит?       Мён молчал. Кан слышал только его спокойное дыхание, и это бесило его ещё больше.       Кан сжал зубы. В висках стучало. Темнота давила, душила, заставляла говорить то, чего он не хотел.       — Я никто, — выплюнул он. — Понимаешь? Слепой омега, который даже не может сам есть. Я должен был помочь тебе, а вместо этого... вместо этого я сижу в темноте и жду, пока ты...       Он не договорил. Тёплые пальцы коснулись его щеки.       Кан замер.       — Ты не никто, — тихо сказал Мён. — Ты – единственное, ради чего я сидел у постели трое суток. Единственное, ради чего я готов отдать хоть все свои королевства. И пусть у тебя много тайн, я ещё никому не доверял больше, чем тебе.       Рука Мёна скользнула по щеке Кана, стирая что-то мокрое. Кан даже не заметил, что плачет.       — Так нельзя.. Ты покажешь слабость. Королевство не…        — Королевств много. А ты один.       Кан всхлипнул. Звук вышел жалким, детским, и он ненавидел себя за него.       И тогда, неожиданно для себя самого, Мён обнял его.       Одна рука легла на затылок, прижимая голову Кана к груди. Вторая – на спину, между лопаток, туда, где дрожь была сильнее всего.       Кан уткнулся носом в ткань императорских одежд. Вдохнул родной запах, от которого всегда сжималось сердце.       И не удержался.        Он плакал молча, вздрагивая всем телом, вцепившись пальцами в одежду Мёна, как в единственное, что держало его на этом свете. Слёзы впитывались в дорогую ткань, оставляя тёмные пятна, но император не двигался.       Его пальцы медленно, будто неуверенно гладили волосы Кана, путались в прядях, расправляли, снова гладили.       — Я не могу позволить... — прошептал Кан в его грудь.       — А я не спрашиваю позволения, — тихо ответил Мён. — Я император. Я решаю.       Кан хотел возразить, но из горла вырвался только новый всхлип.       — И я решил, — продолжал Мён, и его голос дрогнул впервые за всё время, — что больше не хочу смотреть, как ты умираешь.       Они стояли в пустом коридоре. Кан не знал, сколько прошло времени. Он просто дышал. И впервые темнота не давила, потому что в ней был кто-то ещё.       — Лекарь может не помочь, — прошептал Кан, не поднимая головы.       — Я это понимаю.       — Ты можешь потерять королевство зря.       — Знаю.       — Тогда зачем?       Мён помолчал. Его рука замерла на затылке Кана.       — Потому что, если я не попробую, я потеряю тебя.       Кан закрыл глаза, хотя и так ничего не видел. Но сейчас это было неважно.       Он крепко обнял императора в ответ, почувствовал, как напряглись мышцы Мёна от неожиданности, а потом расслабились.       Они стояли, обнявшись, в пустом коридоре.       Завтра будет совет. Завтра Мён отдаст королевство за призрачную надежду. Завтра Кан, возможно, снова увидит его лицо.       А сейчас была только темнота, тепло и сердце, ровно бьющееся где-то под щекой.        — Я соглашусь на сделку, — тихо сказал Мён.       Кан не ответил, и только крепче сжал пальцы на его одежде.       Это не было «да», но это не было и «нет».