Глава 23: 배신/ Предательство
23 апреля 2026 г., 22:05
Кан не спал всю ночь. Он сидел за столом, сгорбившись над бумагами, и тёр покрасневшие от недосыпа глаза. Декреты, прошения, сводки с границ - все это напоминало море, в котором Кан тонул который день подряд. Черви внутри дремали, убаюканные монотонной работой, и Кан даже завидовал им.
Раздался звон. Такой громкий, что Кан аж подпрыгнул от неожиданности на стуле.
Он поднял голову и увидел, как по полу, подпрыгивая на каменных плитах, разлетаются обломки фарфоровой чаши. Молодой парнишка с веснушками, имени которого Кан так и не удосужился запомнить, стоял, вжавшись в стену. Его руки дрожали, а глаза были расширены и устремлены прямо на Кана.
Из его груди тянулись нити. Грязно-бурые, как запёкшаяся кровь. Они пульсировали злобой и ледяным, липким страхом.
«Сдохни. Из-за тебя мы потеряли дом. Из-за тебя моя мать плачет ночами. Сдохни, слепой ублюдок...»
Кан не слышал этих слов, но он их видел. Они горели в нитях, пульсировали, давили на голову Кана.
Внутри зашевелились сотни крошечных, голодных тварей. Они поползли вверх, к горлу, тыкаясь слепыми головами в кадык, ища выход, которого никогда и не было. Кан схватился за горло, чувствуя, как подступает тошнота, смешанная с яростью – её надо было выплеснуть.
Но он не мог ударить слугу. Тот был невиновен. Его ненависть была справедливой. Но черви требовали выхода, они пульсировали под кожей, готовые разорвать его изнутри.
Кан сдавленно закричал, но не от боли, а от бессилия.
Его левая рука, налившаяся чужой, тёмной силой, сжалась в кулак. Он ударил по столу, за которым только что сидел. Тяжёлая дубовая столешница, за которой обедали поколения советников, треснула пополам и рухнула, погребая под собой бумаги, чернильницу и нетронутый завтрак. Слуга с визгом вылетел за дверь.
В покои испуганно ворвались другие слуги. Они начали убирать разгром, стараясь не смотреть на Кана. Он так и остался сидеть на стуле посреди руин, опустошённый, и слушал, как внутри него, насытившись его гневом, затихают черви. Вены на руке начали успокаиваться, снова приобрели бледно-голубой оттенок, словно никогда и не было тех угольных вен, в которых пульсировали эти твари.
Кан устало сел на кровать. Тело затекло сидеть на жестком стуле.
Когда вошел император, слуг как ветром сдуло.
Мён молча окинул взглядом покосившийся стол, груду обломков и Кана, сгорбившегося на краю постели. Он ничего не сказал. Подошел к окну, откинул тяжелую занавесь и приоткрыл створку.
В покои ворвался холодный, колючий ветер, пахнущий теперь не осенней прелью и цветами, а холодом с гор. Приближались холода.
Кан поднял глаза. Мён сел на кровать рядом с ним, и матрас прогнулся под его весом. Император молчал, но Кан видел, как вокруг него, пробиваясь сквозь усталость и тревогу, струилось теплое, живое золото. Оно тянулось к Кану тонкой, дрожащей нитью, и от этого зрелища черви внутри затихали, убаюканные его светом.
— Что-то случилось? — тихо спросил Мён. В его голосе не было ни осуждения, ни злости.
— Нет. С чего ты взял?
— Я с тобой разговариваю, а ты молчишь.
Кан перевел взгляд на окно. Листья за ним уже не были изумрудными. Они тускнели, скручивались по краям, готовясь сорваться в последний полет. Птиц почти не было слышно. В прошлой жизни в эти дни Восток уже стягивал войска к границе. Тогда они не удержали оборону. Но сейчас... сейчас у них был Север.
— Я задумался, — сказал он. — Мне нужно взглянуть на договор с Севером.
— В чём спешка? Поешь сначала.
Кан бросил быстрый взгляд на остывший завтрак, похороненный под остатками стола, и серьезно посмотрел на императора.
— Я поел.
Мён недовольно вздохнул. После возвращения зрения Кан замечал за ним то, чего не видел раньше. Император перестал сдерживать эмоции. Или, может быть, он просто забыл, что Кан теперь видит его? Видит, как поджимаются его губы, когда он недоволен, как хмурятся брови, как бегают желваки на скулах.
Кан встал, игнорируя недовольный взгляд Мёна, и начал одеваться. Обычные хлопковые штаны, простая рубаха.
— Почему ты не носишь одежду советника? — спросил Мён. В его голосе прозвучала нотка, которую Кан не сразу распознал. Обида?
Он повел плечом.
— Неудобно. Я не привык к этим многослойным одеяниям. Они тяжелые и сковывают движения. А эта... блестяшка, — он кивнул на брошь чиха – знак Первого Советника, — только внимание привлекает.
— Разве ты не хочешь привлечь внимание? — Мён встал и подошел ближе. — Ты дважды избежал смерти, вернул себе зрение. Ты должен кричать об этом на весь мир. Ты живое доказательство того, что невозможное возможно.
Кан неловко улыбнулся, поправляя ворот.
— Я очень благодарен тебе за это, правда. Но эта брошь... она как клеймо. Она напоминает мне, что из-за меня мы потеряли королевство. Что тысячи людей лишились дома, — произнес Кан. Он уже давно перешел на «ты», и император перестал заострять на этом внимание.
Мён сделал еще один шаг, оказываясь вплотную. Его запах окутал Кана.
— Прекращай, — его голос стал тихим и твердым. — Прошлого не вернуть. Я сам виноват, что не избавился от Юнсо вовремя. Я виноват, что не приставил к тебе охрану. Ты — ценный... кадр, — он усмехнулся, подбирая слово, — для этого континента. И для меня. Если бы ты не был мне дорог, королевство осталось бы в моих руках. Но ты так нагло ворвался в мою жизнь... в моё королевство... что я уже не вижу смысла жить без тебя. Без твоих наглых серых глаз.
Кан смотрел на него, и мир вокруг плыл от золотого света, исходящего от Мёна. Он притянул его к себе. Поцелуй вышел аккуратным, почти невесомым. Но император не позволил ему остаться таким. Его руки обхватили Кана, прижимая к себе, и поцелуй стал глубже, жарче. Ладонь Мёна скользнула по спине Кана, и тот выгнулся, словно по коже пробежал электрический разряд. Пальцы Кана запутались в завязках императорских одежд, развязывая их, но Мён вдруг остановился.
— Я знаю, что не вовремя, — прошептал он, уткнувшись лбом в лоб Кана. — Но я устал думать об этом по ночам. Мне нужны ответы, Кан.
Кан замер. Внутри всё похолодело.
— Ты знаешь мои слабости, знаешь мою подпись, умеешь фехтовать. И той ночью... когда тебя отравили аконитом, ты произнёс моё имя.
Кана словно ударило током изнутри. Волосы на затылке встали дыбом. Он видел, как золото в глазах императора смешалось с чем-то... Черви внутри яростно зашевелились, почуяв его панику. Кан закашлялся, пытаясь сдержать рвотный позыв.
— Это имя не знал никто, кроме моих родителей, Кан, — продолжал Мён. Его голос был ровным, но Кан видел, как дрожит золотая нить между ними. — Откуда? Кто тебе сказал? Кто послал тебя?
Кан смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. «Я твой муж из прошлой жизни. Я вернулся, чтобы спасти мир от нашей дочери.». Сказать это? Сейчас? Он опустил голову.
— Я не могу сказать... — прошептал он. — Но я не враг тебе...
Он ждал гнева, крика, чего угодно. Но вместо этого Мён выпрямился.
— Хорошо… — сказал он. Его голос был спокоен. — Я буду ждать столько, сколько потребуется.
Кан резко поднял голову, не веря своим ушам.
— И ты... совсем ничего не зная обо мне... отдал за меня королевство? А если я шпион?
Мён посмотрел на него долгим взглядом.
— Значит, я дурак. Раз доверился.
В кабинете было холодно. Кан склонился над договором, развернутым на столе. Буквы плыли перед глазами, но он заставил себя сосредоточиться. Он читал раз, второй, третий. Обычным зрением это был просто документ. Составленный наспех и с некоторыми ошибками.
Кан напряг взгляд.
Мир изменился. Пергамент перестал быть просто пергаментом. От строк, выведенных чернилами, потянулись нити. Грязно-желтые – корысть. Серые – ложь. Ядовито-зеленые – страх. Они сплетались в уродливый клубок, душили текст, искажали его смысл.
Черви внутри взбесились. Они рвались наружу, царапая горло, подступая к самому языку. Кан сжал челюсти, пытаясь сдержать их, но из уголка губ потекла тонкая струйка крови.
— Что ты видишь своими новыми глазами? — тихо спросил Мён, наблюдавший за ним. Он сидел в кресле напротив.
Кан поднял на него взгляд. Кровь капнула на белоснежный пергамент, расплываясь алым пятном.
— Я вижу истинные намерения. Чувства. Они тянутся нитями, образовывая связи.
— И что ты видишь, глядя на меня?
Кан улыбнулся, несмотря на боль.
— Золото. Приглушенное, но яркое. Оно тянется тонкой, едва заметной нитью ко мне.
Император скрестил руки на груди.
— И что это значит?
— Не скажу, — хитро улыбнулся Кан, стирая кровь с губ.
— Зачем тогда сказал? Подразнить?
— Чтобы ты сам догадался.
Мён ничего не ответил, но Кан видел, как золотая нить между ними стала чуть ярче. Император помолчал, а потом спросил:
— А на договоре что ты увидел?
Улыбка сползла с лица Кана. Он снова посмотрел на пергамент, и черви внутри него зашлись в беззвучном вое.
— Страх, коварство, выгоду. Много плохого. А еще... вот эту строчку. Ее только тупой не заметил бы. «Гарантируем военную помощь в случае агрессии со стороны Востока». Ты вообще читал, что они пишут? Что это значит? Они гарантируют помощь. Какую? Один полк? Две телеги с провизией? Или всю свою армию?
Мён нахмурился. Он взял договор, пробежал глазами по строкам.
— Договор составляли в спешке, — медленно произнес император. — Никто даже не вдумывался в скрытые смыслы. Я... я был занят другим.
Кан горько усмехнулся.
— Какие скрытые смыслы? — он повысил голос. — Формулировка размыта! Ты уверен, что вас не обманули? Мы им отдали королевство, а они нам – лекаря и призрачную помощь! А помогут ли они?! Или пришлют отряд калек и скажут: «Мы выполнили договор»?
Император сидел в кресле, оглушенный. Кан видел, как в его глазах мелькают эмоции: шок, гнев, стыд. За себя, за советников, которые недоглядели.
— И что ты предлагаешь? — наконец спросил он.
Кан выпрямился. Черви внутри него затихли, словно тоже прислушиваясь. Он посмотрел в глаза императору и увидел в них готовность слушать. Полностью и безоговорочно.
— Предательство, — сказал он. — Мы используем их армию, разобьем Восток. А потом завоюем и Север. Они начали эту игру с шантажа. Мы ее закончим. Только уже на наших условиях.
