Правила содержания

Большой белый дом с идеально подстриженной лужайкой перед входом выглядел как картинка из журнала, который листают женщины на кухне за чашкой кофе. На заднем дворе пестрела детская площадка — качели, горка, маленький домик с окошками, где Чимин любил прятаться с плюшевым зайцем. Сейчас на площадке только один мальчик. Он качается, отталкиваясь ногами от земли, глядя на стеклянную дверь, за которой мама в переднике раскладывает по тарелкам нарезанные фрукты. Её губы шевелятся — она что-то напевает. Отец, как всегда, в кабинете на втором этаже, склонившись над бумагами с большими цифрами. У Пака Чимина было всё, о чём шепчутся другие дети в песочницах. Игрушки, которые появлялись раньше, чем он успевал о них попросить. Родители, которые никогда не повышали голос друг на друга. Детство, где не было места слову «нет». Единственное, чего ему не хватало — друга. Сверстники на детской площадке за забором смеялись, когда он подходил к ним с зайцем за лапку, называли его девочкой, дразнили. Поэтому заяц Чонгу — так звали игрушку — стал единственным, кто всегда слушал его истории, не перебивая. — А потом печенька падает! — Чимин подкидывает руку, изображая полёт, и звонко смеётся. — Но я такой: «Ах!» — и побежал её ловить! И поймал! Ты представляешь, Чонгу? Я поймал её и... Съел, но ты ни-ко-му, — прикладывает палец к губам словно это самая большая тайна. Заяц молча сидит на соседней качели, подвязанный, чтобы не упал. Чимин сам завязал его за поясок, потому что заяц не умеет держаться сам, а падать ему будет больно. Даже если он игрушечный. Мальчик слезает с качелей, когда замечает кузнечика на листе гортензии. Он крадётся на цыпочках, прижав палец к губам — так делают охотники в мультиках. Ладошки смыкаются, внутри что-то трепещет. — Поймал! — выдыхает он и бежит к дому, чтобы показать папе. Он влетает в гостиную на полной скорости, сжимая в кулаке зелёное тельце насекомого, и сразу врезается во что-то твёрдое. Чимин падает на пол, кузнечик выскальзывает и скачет куда-то под диван. Малыш поднимает голову и видит перед собой мужчину в чёрном костюме, с оружием на ремне и непроницаемым лицом. — Дяденька! — Чимин трёт ушибленное плечо, но улыбается. — Вы видели? Я поймал кузнечика! Я очень-очень быстро бежал, потом как прыгнул! И поймал! Я хотел показать папе, но он теперь... — он вертит головой, пытаясь найти отца среди других чёрных фигур, заполнивших гостиную. — А вы кто? Вы друзья папы? У вас такие же серьёзные лица, как у папы, когда он смотрит на свои бумажки. Чимин ещё не понимает когда обходит эти большие черные статуи, почему мама стоит на коленях. Почему по её щекам текут дорожки, которые она не вытирает. Почему папа, самый сильный и большой в мире, тоже на коленях и трясётся мелкой дрожью. Мальчик видит это, но сознание отказывается собирать детали в одну картину. Рука в чёрном рукаве поднимает его за шиворот и ставит в центр комнаты, прямо перед теми, кто смотрит с пола мокрыми от слёз глазами. А потом перед ним опускается кто-то маленький. Не такой, как все эти большие дяди. Мальчик. Старше, чем Чимин, но всё ещё не взрослый. У него чёрные волосы, падающие на глаза, и взгляд, который Чимин не может описать даже в своих детских мыслях. Так смотрят на мультик, когда главный герой проигрывает, но всё равно ждёшь, что он встанет. — Который ты там поймал, малыш? — голос подростка тихий, почти ласковый. Он кладёт ладонь на голову Чимина и заправляет светлую прядь за ухо. — Кузнечика! — выдыхает Чимин, чувствуя, как напряжение в груди отпускает. Этот мальчик не страшный. Он добрый. Он первый, кто подошёл к нему, не смеясь. — Ты похож на моего лучшего друга! Он такой же милый! Его зовут Чонгу, он зайчик. А тебя как зовут? Подросток улыбается. Улыбка не касается глаз, но Чимин этого не замечает. — Чонгук, — отвечает тот. — Тоже Чонгу. — Правда? — Чимин хлопает в ладоши, забывая о кузнечике, забывая о родителях, забывая обо всём. — Значит, ты мой друг! Я знал, что ты вернёшься, ты просто уходил, но вернулся. Я ждал! Искренность в детских глазах такая яркая, что Чонгук на секунду замирает. А потом его лицо меняется. Улыбка гаснет, как свеча на сквозняке. Пальцы, которые только что гладили волосы, сжимают щёки Чимина с силой, заставляющей рот приоткрыться. Он разворачивает голову мальчика так, чтобы тот смотрел прямо вперёд. Прямо на мать, которая висит в руках двоих мужчин, с заломленными за спину руками и разбитым лицом. Прямо на отца, который уже лежит на полу, потому что ноги больше не держат. — Смотри, — шепчет Чонгук ему в ухо, горячим дыханием обжигая кожу. — Смотри внимательно. Запоминай. В руке подростка появляется нож. Чимин не знает, откуда. Он вообще ничего не знает. Он только чувствует, как что-то острое проводит по его ладони, рассекая кожу, и боль приходит следом — резкая, пульсирующая, реальная. Он пытается вырваться, но пальцы на его щеках держат мёртвой хваткой. — Не... больно... — шепчет он, но голос не слушается. А потом Чонгук наклоняется к его ладони и проводит языком по разрезу, слизывая кровь. Глаза его закрываются, на лице появляется выражение, которое Чимин когда-нибудь, много лет спустя, назовёт блаженством. Сейчас он просто не понимает, почему друг делает ему больно, а потом делает так, будто это вкусно. — Сладкий, — выдыхает Чонгук и снова смотрит вперёд. — А теперь смотри, какие бывают зайцы. Нож входит в лицо матери Чимина. Он делает это медленно. Не так, как в фильмах, где всё происходит быстро, одним ударом. Чонгук работает с хирургической аккуратностью, отделяя кожу от кости, сантиметр за сантиметром, наслаждаясь каждым звуком. Крик матери меняется — от боли к ужасу, от ужаса к мольбе, от мольбы к хрипу. Чимин не может закрыть глаза. Он пытается, веки дрожат, но тело не слушается, словно парализованное. Слёзы текут сами, без спроса, без звука. Он только сжимает порезанную ладонь, зажимая рану, чтобы боль там перекрыла ту, что разрывает грудную клетку. Мать замолкает первой. Отец кричит дольше. Чонгук переходит к нему, когда из матери уже нечего выжимать. Он начинает с ног — отделяет ступни, поднимается выше, заставляя мужчину смотреть, как его собственное тело разбирают на части, пока сознание не гаснет. Последним движением нож входит в глаза — резко, глубоко, без предупреждения. Тишина. Чонгук облизывает пальцы, испачканные в крови, и возвращается к Чимину. Его лицо снова спокойно, почти нежно. Он наклоняется и целует пухлую щёчку мальчика, оставляя на ней красный след. — Будь милым зайчиком, Чимини, — шепчет он. — И запомни всё, что я сделал тебе хорошего. Я вернусь. Он смеётся. Тихо, себе под нос, и эта усмешка остаётся в ушах Чимина дольше, чем крики родителей. Чонгук уходит. За ним выходят и все остальные — молча, быстро, как тени. Из глубины коридора доносится низкий голос, тяжёлый и спокойный: — Молодец, Чонгук. Быстро учишься. Такими темпами после совершеннолетия займёшь моё место. Дверь закрывается. Запах железа заполняет комнату. Тишина давит на уши так, что в них начинает звенеть. Чимин стоит посреди гостиной, глядя на то, что осталось от мамы и папы, и не может пошевелиться. Потом его выворачивает. Он падает на четвереньки, и рвота смешивается со слезами и кровью, которая всё ещё сочится из ладони. Он сидит так, пока желудок не становится пустым. Потом поднимается на дрожащие ноги и идёт к выходу. Он не помнит, как оказался на улице. Но теперь он стоит на крыльце, а во дворе нет ни одной чёрной машины. Только трава, только солнце, только кузнечик, который прыгает по ступенькам, словно ничего не случилось. Чимин открывает рот и кричит. Он кричит, пока не садится голос. Он зовёт маму, зовёт папу, зовёт того мальчика, который был его другом, но никто не приходит. Только ветер шевелит пепельные волосы. Он не знает, что внутри его головы сейчас что-то ломается. Не знает, что сознание, не выдержав, начинает стирать картинки одну за другой, заменяя их пустотой. Не знает, что через несколько дней он будет сидеть на качелях с плюшевым зайцем и искренне верить, что родители уехали по работе, а тот мальчик, Чонгук, просто забыл к нему вернуться. Он не знает. Он просто остаётся.