"..."?
1 мая 2026 г., 23:33
Примечания:
Лампабикт & Элли на маковом поле. - "Немерено"
Электрофорез & Женя Меркель - "По разбитым зеркалам"
Все нарушенные правила великого и могучего нарушены намеренно, но если вам покажется, что что-то не так - ПБ открыта :) Приятного прочтения!
***
Ночь. В маленькой тёмной комнате до невозможного никогда не проблеснёт кипящий луч солнца. На чёрвствую пелену плесневелых от холода стен лишь было вскользь, сквозь замшевые шторы, опрокинуто ведро мягкого лунного молока. Видно, чтобы сгладить. Воздух - паутина-паутиной, густой проморзглый и серый кисель, ни за что не скажешь, что человеческим нутром тут возможно дышать. Сколько вообще вот так вот можно просидеть на одном и том же опостылевшем месте? И нужно ли? Это ли действительно его конечная обитель?.. Неважно... Ничего сейчас уже не важно, мерзкий худосочный мешок из мяса и костей застыл эмбрионом в тягуче-вакуумном туманном пространстве четырёх жалких стен. Он не двинется, не двинется ни за что, движение - бунт. Бунт против собственной, въевшейся под кожу, пластмассово-иррациональной картины мироздания. Он не хочет бунтовать. Ничего не хочет. Никогда ещё тело не кажется настолько оторвавшимся от ополоумевшего в конец человеческого окружения, как в абсолютнейшем прозрачном одиночестве кромешной темноты. И сквозь это его одиночество можно пальцем рёбра пересчитать, оно всегда так - он то мерзкий, тяжёлый и до мозга костей гнилой, а потом вдруг - прозрачный. Время ледяной складкой как-то так вот незаметно замерло. Стук-стук-стук, монотонно-несмело по выщербленной старой клавиатуре гуляют тонкие, такие же чёрвствые, как и слизкий кокон их обладателя, пальцы. Текста много-много-много, буквы, цифры, символы, запятая, ноль один, запятая с точкой, ноль... Ничего... время всё обязательно покажет Но часы не тик, не так, не тикают - сели батарейки. Обычно Фёдор сидит за мерцающим порталом монитора эдакой палкой - прямо, до невозможности прямо, но попробуй выдержи идеальную осанку после нескольких десятков часов непрерывной работы в сидячем положении. Загнулся. Пара позвонков - какое непростительное блядство. Что-то заладили в последнее время отчуждённые от нервов черепные голоса про какие-то там потребности в кислороде и питательных веществах. Разум так за тучу лет и не придумал, как их можно окончательно заткнуть. Ему не нужна еда, ему не нужен отдых, он не человек, он нечто более безнравственное и чужое тому, что находится за пределами спасительного крохотного убежища. И всё пространство вокруг пропиталось чем-то подобным - крайне слизким и холодным. Достоевский весь такой - кривой недоношенный мерзкий эмбрион в инкубаторе промозглой тёмной комнаты. Перед фальшью греющим экраном одна-две-три, чёрт их поймёт сколько, невымытые чашки. Днём Иван, кажется, был здесь и приносил ему чай. И, кажется, так здесь одну-две не исчисляемые чашки и оставил. Нет, не было никакого Ивана. Он наверняка сейчас по своему бинтованному обыкновению спит, и вообще никогда никого в этом омуте и не было. Никогда-никогда Глухую тишину разрывает слишком громкий для мёртвой обстановки скрип сухой двери, и на непростительной Фёдоровой спине рисуется тонкая несмелая полоса жёлтого света. Николай. Фёдор не оборачивается - он прекрасно знает, что сейчас будет. Они проматывали этот заплесневелый сценарий уже не один-два-три бесчисленных раза, и с каждым Гоголь становился всё настойчивей и настойчивей. Коля подходит тихо, тихо... почти бесшумно, странно что он вообще умеет быть тихим, Достоевскому до сих пор в это не до конца верится, и голубой-голубой, до невозможности тёплой тенью встаёт за холодным изваянием своего фланелевого святилища. Слишком живой для этого места. Совсем паучье-тонкая, бледная в свете монитора, ладонь всё так же тихо-тихо ложится к нему на плечо. Достоевский - время. Он зачем-то незаметно замер. Ангел за его спиной мнётся с ноги на ногу и шумно вздыхает. - Сколько? Достоевский прекрасно знает ответ. Разве можно вообще не контролировать в своём сознании такую смешную штуку, как время? Ему просто надо что-то сказать, хотя Гоголю можно вообще ничего не говорить, с него не убудет. - Почти три часа ночи, Федь - с вселенским разочарованием изливается в ответ и Фёдор обречённо опускает плечи. Душно. Он ведь обязательно его уведёт. Собьёт с истинного праведного пути и утащит с собой в густые кусты грязного порока, а Достоевскому это ой как не нужно. Нужно сопротивляться. Держаться до последнего, не позволять соблазнять себя, нужно твердить своё железобетонное "Шут не прав. Тебе ничего не нужно. Не отвлекайся.", иначе - смерть. Позорный грязный проигрыш и самому себе, и Николаю. Это моментальное разрушение всего, что было до этого, прерывание многочасовой кропотливой работы, он всё испортит, всё сломает, он жалок А Гоголь знает, что победит. Он действует на износ, бесконечно задалбливая одним и тем же, въедается под кожу, вживается в капилляры, и Достоевский от этого ещё более мерзкий и противный, чем был до. А Гоголь продолжает жить в районе его лёгких вязкой жгучей мерзостью. Он раз за разом позорно заставляет Фёдора отступать, и почему-то не требует ничего взамен. Это была единственная человеческая черта, которую Достоевский так и не смог понять, а потому традиционно предпочитал списывать всё на стандартное гоголевское сумасшествие. Гоголь порой совсем уж слишком странный человек. Сжигающий. Сжигать можно города. Сжигать можно чужие, до ужаса смешные-смертные, чёрвствые души. Это просто и быстро, это весело, в конце-то-концов, шут ведь так любит веселье. А Николай (ну не идиот ли?!) зачем-то сжигает сам себя. Не для всех, не настолько он пока что полоумный, а почему-то только для Фёдора. Достоевский - Бог, Достоевский в приватной зоне, он вип-персона, особый гость... Гоголь может рисовать кровью на стенах, но почему-то рисует до боли знакомый вороний профиль, может вырезать кишки, но вырезает для него из картона очередную пустяковину, может, чёрт возьми, согреться, согреться собственным неиссякающим теплом, но зачем-то отдаёт всё ему. Кому? Достоевский - дыра, чёрная бездонная пропасть, которая заберёт всё, но ничего не сможет отдать Достоевский - вечный холод. А Гоголь - неисправимый идиот. У Достоевского на него до-пол-на -добела всякий разных аллергий: апатия, холодные руки и зачем-то бессонница. А у Гоголя на семь бед один ответ - биохимический коктейль из нейромедиаторов и гормонов, который он именует - "..."? - в общем каким-то нелепым детским словом старославянского происхождения. Фёдор не хочет его вспоминать. Он и Достоевского пытался подсадить на эту ебаторию - втирал что-то про судьбу и бабочек, убеждал, что ложиться спать под одним одеялом это "обалдеть как круто", и безумно много прикасался везде, где только мог. Бесполезно. Достоевский - будущее разочарование. Но от его назойливых прикосновений почему-то обычно не тошнило. Привык, наверное. Гоголь светит на свою святыню робко лунным глазом. Он зачем-то опять не выспится, опять будет ходить весь день поникший, как потрёпанный голубь. Николай снова приносит себя в жертву его дьявольски упорному эгоизму, и вовремя закрывает глаза, не видя, что его старания не приносят никакого эффекта А ведь он сам когда-то подрезал себе крылья. Достоевский его никогда о таком не просил Но он приходит снова и снова, наступает на одни и те же грабли, и бездумно-бессмысленно толочет воду в ступе, видимо, чтобы создать иллюзию рядом с Достоевским бурной деятельности. Он сам загнал и себя, и Фёдора в эту бессмысленную череду коридоров их общих собственных чувств. Только вот Николай отсюда уже никогда не выйдет. А Фёдор - запросто. У него на месте души давно уже и нет ничего. Наверное Гоголь ласкает свою святыню бережно христопразной звездой. Фёдор, наверное, действительно может ещё думать, что ничего и никогда в этом склепе не поменяется. Какой же он, неисправимо загнанный собой же в порочный круг, идиот. Уставший Только так, наверное, можно было сейчас описать ссутулившегося перед ним в старом кресле на колёсиках, где наверняка уже скоро протрётся дыра, измученного дьявола. А хотелось отнюдь не описывать. Нет! Гоголь вам не поэт какой-то, захудалой пушкинской породы, он творец! Хотелось прижать к себе замученное тело крепко-крепко, схватить в охапку и отнести наконец-то на кровать, уложить поудобнее, укутать, расцеловать всего-целиком, и чтобы никогда его Феденька больше ни за какой компьютер не убегал. Творить любовь. Но с Достоевским так нельзя. С Достоевским нужно очень и очень медленно, аккуратно, шаг за шагом, бережно и нежно. Достоевский уставший, замученный и запутавшийся. Достоевский - Па у ти на , многовековая толща бесконечных сомнений и страхов, громадный комок разочарований в себе и в окружающем мире. Он запутывается там, внутри, в бесчисленных ходах собственного разума, отрицая любые попытки вывести его из проклятого кокона, и строит сотни-тысячи неприступных стен, за которыми может быть, да прячется что-то совершенно иное. Человеческое А Гоголь пройдёт все девять кругов ада (и десять, и двадцать, да хоть тыщу!), чтобы выпутать его из собственных дурацких стереотипов. Но для начала из злополучного старого кресла. Второе плечо бережно накрывает другая рука, и Фёдор почти что пластилин, плавящийся телом от чужих мягких прикосновений. Тепло Николая - его, наверно, слабость. А Гоголь наклоняется медленно почти к самому уху и шепчет-шепчет-шепчет одно лишь своё - Пойдём спать, Феденька - Заклинанием. Не иначе, как чёрт. Голос - соблазн, и где-то в глубине своей несуществующей души Фёдор знает, что опять поддастся. Грешник. А Николай - уже почти что Коля - ещё чего-то там говорит, и блуждает горячими руками по худощавому телу, словно пытаясь одними лишь пальцами растопить многовековой лёд. Ещё чуть-чуть, и у него может даже начать получаться, но он этого никогда не признает. Гоголь - магнит. А Фёдор - видимо какой-то ебучий кусок железа, даром что малокровен, ведь собственную голову он неожиданно обнаружил прямо в ангельских ладонях Руки - какие-то слишком родные, тёплые, нежные. Николай переходит с затылка на виски, прочёсывает пальцами вороньи пряди и массирует шею И будь в нём ещё хоть капля жизни, ему бы может даже понравилось. А ему ведь нравится, нравится очень, и голос, и взгляд, и руки. И в этот грешный, воистину, миг Фёдор вообще совершенно ни о чём не жалел бы, если бы был жив. Нет, снаружи то он, разумеется, жив. А мёртв уже давно морально. Боль проступает в висках постепенно, медленно разливаясь по затылку, и почему-то отдаёт куда-то в сердце фантомным ощущением стыда и беззащитности. Она выжигает переплетения нервов и запирает хрупкий череп в свои стальные тиски, наливаясь свинцом в лобной доле. Фёдор морщится - какой банальный исход. Обыкновенное последствие тяжёлого переутомления, скучная тупая боль. Он с ней до ужаса человечный, ничего не соображающий в проступившем в сознании тумане. У-яз-ви-мый Гоголь читает его сквозь прозрачное одиночество по слогам а затем медленно изменяет положение ладоней, перемещая на виски, и мягко давит, как бы спрашивая разрешения на помощь. Фёдор мысленно шлёт его далеко и надолго, но голову от чего-то не убирает. Гоголь определённо куда-то не туда надавил. Верно, он совсем неопытен ещё в подобного рода махинациях, пускай и проделывает подобное уже не в первый раз. Он почему-то не стал останавливаться на своей первоначальной цели, а обнажил в его мерзком худощавом теле абсолютно все нервы, и обжигающими плавными движениями перепутал внутри абсолютно всё. Зачем он это сделал, Достоевский так и не понял, ведь прекрасно можно было обойтись и без этой ненужной суеты. Он справился бы и один, Гоголь здесь - лишний. Ничего совершенно такого он из себя не представляет, чтобы вот так вот просто предлагать свою помощь, да кто он вообще такой, чёрт возьми! Достоевский, конечно, тоже хорош - вот так вот раз за разом позорно поддаваться на очевидные махинации, знает ведь, что будет больно! А больно было, Гоголь, по ощущениям, снял с него кожу и к херам вырвал немое сердце сквозь мраморные нити костей, заливая всё отравленной кровью. Его разрывают на части, Николай поддаётся своим животным инстинктам и вымещает всё на нём, ломает пальцы, хрустит чужим позвоночником, и мешает пульсирующее нутро в единую кашу, так, что Достоевский ничего не может у себя внутри разобрать. Болело абсолютно везде. Гоголь - везде, везде - больно. Он совершенно точно его расчленил, воспользовался минутной слабостью, выждал момент, и вот - дьявол у его ног, измученный, опозорившийся и мерзкий. Гоголь его убил. И так стыдно, так хочется убежать, закрыться, сделать хоть что-то в конце концов, но ничего из этого Достоевский не мог себе позволить. И лишь когда ангел пару раз щёлкнул бледными пальцами перед его лицом, Фёдор окунулся с головой в ледяную реальность, позорно подмечая, что его всего лишь обняли. Коля - нежность. Достоевского аж тошнит от собственной, просачивающейся сквозь железную клетку рёбер, сентиментальности. Его много, его чертовски много, он обволакивает его этим своим обаянием и бесконечным действительно теплом. И это всё таки нравится, нравится очень и очень, словно Гоголь взаправду умеет воскрешать всякие там мёртвые души, и сейчас медленно и болезненно воскрешает и его. Умирать Фёдору приходилось немало, но воскресать таким странным способом - впервые И мало того, что Гоголь воскрешает, так ещё и ловко притворяется, что заботится и помогает, да хоть прямо сейчас делает совершенно не нужные им обоим вещи. А руки - родные-родные-родные! А Гоголь подключает ещё и губы, мягко зацеловывая холодные скулы, и Фёдор окончательно чувствует, что проиграл. Сдал позиции, поддался искушению, растаял. И позорно позволил развернуть себя лицом к лицу в трёклятом старом кресле. А Гоголю в этот момент думается лишь о том, какой же его Федя действительно сильный. Он рассыпается костяным фарфором прямо у него на руках, раз за разом преодолевает и себя, и свои многолетние сомнения, и всё равно позволяет приближаться, с каждым разом подпуская чуть ближе. Даже если сам пока ещё этого не понимает. Он сейчас - не дьявол, не владыка и не бог, в его руках он маленький уставший комочек нервов, который всеми силами нужно укрыть от самого себя, и постараться сделать так, чтобы ничего плохого с ним никогда больше не случалось. И, чёрт возьми, он постарается! Гоголь аккуратно подхватывает на руки. Нежно и бережно, словно самое своё ценное сокровище - обволакивает туманом. Но не ледяным, а тёплым, словно над пресловуто-сказочной молочной речкой из давно забытых детских лет, сокрытых ото всех чёрными века́ми вечности. Мягко его целует в лоб, и Фёдор даже, наверное, заплакал бы от такой теплоты, если бы мог, конечно. Нет, всё это в самом деле слишком хорошо для того, чтобы быть похожим на правду. Ну нельзя к Достоевскому относиться так, как делает это Гоголь. Глупый-глупый шут. Он только делает им обоим тяжелее. Легче не верить, легче закрывать глаза и затыкать уши, так будет лучше для всех, так будет не больно, боли вообще в принципе не бывает, если пытаться не верить в её причину. Это фальшиво. Всё это на самом деле фальшиво, невозможно, не сходится. Гоголь не специально, он запутался сам, запутал Фёдора, создал для них красивую воображаемую иллюзию, иначе и быть не может, он просто приходит, просто целует, просто тёплый, у него просто губы, голос, руки... Родные у него руки. Прямо как у смерти. Гоголь обманул, и Фёдор обманулся. И ещё сейчас ведь усмехается, дьявол, нежно так, словно что-то там да понимает. Нет, Достоевский определённо проиграл ещё с самого начала. Гоголь - необычный, всё таки, человек. Чем-то таким он необъяснимым на Фёдора действует, что ни на миг не заставляет сомневаться в собственной искренности и теплоте. А посомневаться стоит, хотя бы ради приличия, не может же вот так вот всё быть настолько просто? Без загадки, без длинной запутанной мошеннической схемы по краже его хрупкого доверия, без самого на что ни есть малейшего подвоха? Неужели вот эта детская хрустально-тёплая искренность, доверенная Николаем ему одному, и является страшным психологическим отклонением, которое так гордо именуется Гоголем - "..."? Достоевский - время. Он бежит-бежит бесконечно по замкнутому кругу и от себя, и от других, стремясь догнать на вселенских часах секундную стрелку, и не боится совершенно ни времени, ни боли, боится - встать. Боится застыть одинокой пешкой в собственной вязкой мерзости и попытаться начать осознавать происходящее. Так нельзя бесконечно, но Фёдор уже не одно столетие сам устанавливает себе правила. Гоголь - хаос, он тормозит нарочно, вцепляется из-за всех сил, так крепко, что даже кажется слегка эгоистичным. Сплошной идиот, совершающий сплошь бессмысленные вещи. А Достоевский как-то сам того не замечая пригрелся в этой тупой бессмыслице, словно он и вправду ещё жив. Фёдор не сдаётся. Он просто тихо и несмело открывает Гоголю от себя ещё один кусочек, и медленно, совсем как живой, закрывает глаза И себе, наконец-то, разрешает. Только сейчас, только на одну ночь, он не позволит какому-то там Николаю завладеть его привычным контролем. Не поддастся ни за что, это всё -
Примечания:
Господи, что я, блять, написала...
