Осколки

Год спустя. Осень снова пришла в Сеул, раскрасив парки в золотые и багряные тона. Но в доме, который стоял на окраине города, с маленьким садом и большими окнами, всегда было тепло. Тепло от любви, которая не сломалась, когда её пытались разбить. Чонгук шёл по дорожке от калитки к крыльцу, опираясь на трость. Не на костыли — на лёгкую, изящную трость из тёмного дерева, которую Тэхён подарил ему на день рождения. Нога всё ещё болела иногда, особенно к вечеру или перед дождём, но он шёл. Сам. Без чужой помощи. С каждым днём увереннее, с каждым шагом свободнее. Реабилитация была адом. Он помнил первые месяцы — как Тэхён возил его на процедуры, как сидел в коридоре, ожидая, когда закончится очередной сеанс. Как держал за руку, когда боль становилась невыносимой. Как кричал на него, когда Чонгук хотел сдаться. Как плакал по ночам, думая, что Чонгук не слышит. Но он слышал. И каждый раз, слыша тихие всхлипывания Тэхёна, он обещал себе: он встанет. Он пойдёт. Он будет достоин этой любви. И он встал. Врачи сказали, что это маленькое чудо. Чонгук знал что чудо было не маленьким. Оно спало рядом с ним каждую ночь, гладило его по голове, когда боль была слишком сильной, и говорило: «Ты справишься, мой альфа. Я знаю, что ты справишься». Он открыл дверь, и дом встретил его запахами ванилью, молоком, чем-то сладким, что пёк папа Тэхёна, и главным, основным, самым важным, запахом его семьи. Тэхёна и маленькой Чон Сохён, которая спала сейчас в своей кроватке, раскинув крошечные ручки и смешно сопя носом. — Гуки, ты вернулся? — раздался голос Тэхёна из кухни, и Чонгук улыбнулся, услышав омегу. Он прошёл на кухню, оставляя трость у двери. Дома он почти не пользовался ей, предпочитая держаться за стены, но Тэхён каждый раз хмурился, когда видел это. — Ты опять без трости, — сказал Тэхён, оборачиваясь от плиты. На нём был мягкий домашний свитер, волосы собраны в небрежный пучок, и весь он был невероятно домашним и сексуальным. — Ты опять меня ругаешь, — ответил Чонгук, подходя ближе и обнимая его со спины, утыкаясь носом в шею. Тэхён пах так же, как всегда, медом и теплом, но теперь к этому примешивался тонкий, молочный аромат, оставшийся от кормления. — Кто-то должен следить за твоим здоровьем, — Тэхён откинул голову назад, позволяя Чонгуку целовать его шею. — Раз ты сам не умеешь. — Я умею, — Чонгук провёл носом по изгибу шеи, вдыхая родной запах. — Просто я хочу быть сильным. Для вас. — Ты и так сильный, — Тэхён повернулся в его объятиях, обхватывая лицо альфы ладонями. Его пальцы прошлись по щекам, по губам, по родинке под нижней губой. — Самый сильный из всех, кого я знаю. Чонгук поймал его пальцы губами, поцеловал каждый. — Как она? — спросил он, кивая в сторону детской. — Просыпалась час назад, поела, сейчас досыпает, — Тэхён улыбнулся, и его улыбка была той самой, солнечной и открытой, от которой у Чонгука до сих пор подкашивались ноги. — Твоя мама звонила, сказала, что приедет завтра. И Чимин с парнем… Намджун, кажется его зовут. Юнги обещал зайти с Хосоком и Солем. — Прекрасно, вся семья в сборе. Тэхён прижался к нему, спрятал лицо у него на груди. Чонгук обнял его крепче, чувствуя, как Тэхён расслабляется в его руках. Год назад он думал, что никогда больше не сможет держать его вот так, стоя, не сидя в коляске. И вот он стоит. И это было счастьем. — Пойдём посмотрим на неё, — предложил Чонгук, и они вместе, обнявшись, пошли в детскую. Комната была светлой, с мягкими персиковыми стенами, с облаками на стене, которые Чонгук рисовал сам, пока Тэхён был на последних неделях беременности. Он тогда ещё не мог стоять долго, но нашёл способ, сидел часами, выводя кисточкой пушистые облака и маленьких птичек, чтобы его дочь смотрела на них и улыбалась. Сейчас Сохён спала в своей кроватке, подвёрнув под себя ножки, с кулачками у лица. Она была крошечной, светловолосой, с пухлыми щёчками и длинными ресницами, которые достались ей от Тэхёна. Омега. Маленькая, хрупкая омега, которую Чонгук будет защищать всю жизнь. Они стояли над кроваткой, глядя на свою дочь и молчали. — Помнишь, как она родилась? — прошептал Тэхён, и в его голосе послышалась улыбка. Чонгук помнил. Он помнил каждую секунду того дня, хотя потом Тэхён говорил, что он был белее стен родильной палаты. Схватки начались ночью. Тэхён разбудил его тихим стоном, и Чонгук, который за год научился просыпаться от любого звука, который издавал его омега, вскочил мгновенно. Тэхён стоял у кровати, держась за живот, и его лицо было бледным, но спокойным. — Кажется, рожаю, — сказал он. Чонгук чуть не упал. Не от боли, а от ужаса. Он схватил сумку, собранную ещё месяц назад, накинул куртку на пижаму Тэхёна, вызвал такси и всю дорогу держал омегу за руку, чувствуя, его ладонь, мокрую от пота. В родильной палате Чонгуку сказали, что он может остаться. Он остался. И проклял это решение сто раз, когда увидел, как Тэхёну больно. Сто раз, когда крики его омеги разрывали воздух. Сто раз, когда акушерка говорила «ещё немного», а «немного» длилось часами. — Чонгук, следующего рожаешь ты! — кричал Тэхён, сжимая его руку с такой силой, что Чонгук чувствовал, как хрустят кости. — Понял, любимый, всё понял! — бормотал Чонгук. А потом раздался крик, тонкий, высокий, самый прекрасный звук в мире. И акушерка сказала: «Девочка. Здоровая девочка омега». Чонгук смотрел, как маленькое красное создание, морщащееся и орущее, кладут Тэхёну на грудь. Как Тэхён, обессиленный, мокрый, с распухшими губами, улыбается той самой улыбкой, от которой у Чонгука всегда замирало сердце. Как его руки, дрожащие, подрагивающие, бережно обхватывают крошечное тельце. — Чонгук, — прошептал Тэхён, глядя на Чонгука. — Я тебя люблю. И Чонгук рухнул на колени у кровати, обнимая их обоих, и рыдал так, как не рыдал никогда в жизни. От облегчения, от счастья, от любви, которая переполняла его настолько, что не помещалась в груди. — Я думал, ты умрёшь, — честно признался Чонгук, глядя на спящую дочь. — Я думал, я потеряю тебя. — Да ладно тебе, я же тут, мои милый альфа. Чонгук повернулся к нему, обхватил лицо ладонями, провёл большими пальцами по щекам. Тэхён изменился за этот год: стал мягче, спокойнее, формы его тела округлились, но Чонгуку так даже больше нравится.  — Я люблю тебя, — сказал Чонгук, — Моё счастье.  — Я тебя тоже люблю. Они поцеловались. Медленно, нежно, чувствуя, как тепло разливается по телу, как сердце бьётся в унисон, как мир замирает, давая им эту минуту. Из кроватки донеслось тихое кряхтение. Сохён проснулась и, видимо, решила напомнить о себе. — Кормить пора, — вздохнул Тэхён, отстраняясь. — Я принесу её, — Чонгук шагнул к кроватке и осторожно, привычным движением, поднял дочь на руки. Сохён была лёгкой, тёплой, пахла молоком и сном. Она открыла глаза: тёмные, глубокие, такие же, как у Чонгука, и уставилась на отца. — Привет, моя принцесса, — прошептал Чонгук, прижимая её к груди. — Ты как? Хорошо спала? Сохён икнула в ответ, и Чонгук счастливо рассмеялся. Он передал её Тэхёну, и они устроились на широком диване в гостиной Тэхён с дочерью на руках, Чонгук рядом, обнимающий их обоих. Сохён ела, глядя на омегу круглыми глазами, иногда отвлекаясь на голос отца, который что-то напевал ей тихо, склонившись над ними. — Как ты думаешь, она будет похожа на меня? — спросил Чонгук, наблюдая, как крошечные пальчики дочери сжимают палец Тэхёна. — Она уже похожа, — Тэхён посмотрел на него. — Глаза твои. И характер будет твой упрямый. — Мой характер тебя устраивал вроде, — усмехнулся Чонгук. — Сказал тот, кто пытался разбить мне сердце «ради моего же блага», — фыркнул Тэхён. — Да и это самый глупый мой поступок.  — Но теперь ты мой и никуда не денешься. Чонгук улыбнулся и поцеловал его в уголок губ. Сохён, закончив есть, довольно причмокнула и начала засыпать, прижавшись к груди папы. — Спит, — прошептал Тэхён, глядя на дочь. — Наша соня. — Я уложу, — Чонгук взял девочку, бережно, как самую хрупкую драгоценность, и отнёс в кроватку. Он укрыл её мягким одеяльцем, поправил игрушку маленького зайца, который всегда спал рядом, и постоял несколько секунд, глядя на дочь. Возвращаясь в гостиную, он заметил, как Тэхён смотрит на него. Взгляд омеги был тёплым, полным той любви, которая не требует слов. — Иди сюда, — тихо сказал Тэхён, протягивая руку. Чонгук подошёл, и Тэхён потянул его за руку, усаживая рядом. Они сидели на диване, обнявшись. — Я так скучал по тебе, — прошептал Чонгук, и Тэхён знал, что он говорит не о сегодняшнем дне. Он говорит о тех трёх месяцах, когда они были разлучены.  — Я здесь, — ответил Тэхён, проводя рукой по его волосам. Чонгук поднял голову, встретил его взгляд. В глазах Тэхёна было что-то, от чего его дыхание перехватило. Глубокое желание, жаркое, то самое. — Тэхён… — голос Чонгука сел. — Сохён спит, — ответил Тэхён, и в его голосе не было вопроса. Он знал, чего хочет. И знал, что Чонгук хочет того же. Чонгук потянулся к нему, и поцелуй, начавшийся медленно, нежно, мгновенно вспыхнул. Тэхён запустил пальцы в его волосы, притягивая ближе, открывая рот навстречу языку. Чонгук тихо и низко зарычал, чувствуя, как внутри просыпается альфа, тот самый, который всегда реагировал на запах своего омеги. — Возьми меня, — выдохнул Тэхён между поцелуями. — Сейчас же. Он прижал Тэхёна нависая сверху, чувствуя, как бьётся сердце омеги под его ладонью. Тэхён смотрел на него снизу вверх глаза потемнели, дыхание сбилось, губы припухли от поцелуев. — Как же я хочу тебя, — сказал Чонгук. — Докажи, — ответил Тэхён, и вызов в его глазах заставил Чонгука улыбнуться. Он медленно стянул с Тэхёна свитер, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Ключицы, плечи, грудь. Тэхён выгнулся, пальцы вцепились в его плечи. — Ты так долго, — прошептал он, и в его голосе была мольба. — Я хочу насладиться тобой, — Чонгук поднял голову, встречая его взгляд.  Он целовал его долго, глубоко, чувствуя, как Тэхён тает под ним, как его запах становится слаще, гуще, как ноги омеги обхватывают его талию, притягивая ближе. — Хочу тебя, — прошептал Тэхён в губы. — Сейчас. Пожалуйста. Чонгук не стал ждать. Он стянул с Тэхёна остатки одежды, потом избавился от своей, и на мгновение замер, глядя на омегу, распластанного под ним с раскрасневшимися щеками, влажными губами, с глазами, полными желания и любви. — Ты прекрасен, — сказал он, и это была правда. Тэхён был прекрасен всегда, но сейчас когда они стали мужьями и Тэхён родил ему дочку Чонгук начал сходить с ума ещё больше. — Чонгууук, — Тэхён потянул его вниз, в поцелуй.  Чонгук вошёл в него медленно, чувствуя, как тело Тэхёна раскрывается ему навстречу, как внутренние мышцы сжимаются, принимая его. Тэхён выдохнул, запрокидывая голову, открывая шею это жест доверия, подчинения и любви. Чонгук наклонился, проводя губами по бьющейся жилке, чувствуя, как её пульс отдаётся у него на языке. Он начал двигаться медленно и глубоко, наслаждаясь каждым мгновением. Тэхён стонал, царапал его спину, выгибался навстречу. — Сильнее, — прошептал Тэхён, и Чонгук не смог отказать. Он ускорился, и комната наполнилась звуками влажных шлепков, сбивчивым дыханием, стонами, которые они не сдерживали. Чонгук чувствовал, как Тэхён сжимается вокруг него, приближаясь к краю, и сам был на грани. — Кончи со мной, — выдохнул он. — Давай, милый. Тэхён открыл глаза потемневшие, полные любви и кончил с тихим, протяжным стоном, сжимаясь вокруг Чонгука так сильно, что тот последовал за ним, уткнувшись лицом в шею омеги, чувствуя, как мир взрывается миллионом осколков. Они лежали в тишине, переплетённые, тяжело дышащие. Чонгук чувствовал, как бешено бьётся сердце Тэхёна, прижатого к его груди. Он провёл рукой по спине омеги, рисуя успокаивающие узоры. — Я люблю тебя, — прошептал Тэхён, и его голос был сонным, расслабленным. — Я так сильно тебя люблю. — Я люблю тебя, — ответил Чонгук. — Больше жизни. Чонгук притянул его ближе, укрывая одеялом. Из детской донёсся тихий плач. Сохён проснулась, видимо, почувствовав, что родители не рядом. — Я схожу, — Чонгук начал подниматься, но Тэхён удержал его. — Давай вместе, — сказал он, и в его улыбке было столько тепла, что у Чонгука сжалось сердце. Они встали, накинули халаты и пошли в детскую. Сохён лежала в кроватке, глядя на них снизу вверх, и её маленькое личико, только что готовое расплакаться, разгладилось, когда она увидела родителей. — Привет, моя радость, — Тэхён взял её на руки, прижимая к груди. — Ты скучала? Сохён икнула, уткнувшись носом в шею омеги. Чонгук подошёл ближе, обнимая их обоих. — Смотри, — Тэхён указал на окно. — Дождь кончился. Чонгук посмотрел. Тучи расходились, и в разрывах облаков виднелось чистое, бледно-голубое небо. — Красиво, — сказал он. — Да, — Тэхён прижался к нему. — Красиво. И в этот момент, когда Чонгук держал в объятиях всё, что было ему дорого, он понял: они выдержали. Выдержали боль, разлуку, отчаяние, ложь, которую он создал, думая, что спасает свою любовь. Они выдержали, потому что их любовь была сильнее всего. — Я так счастлив.  — Я тоже, Чонгуки.