Осколки

Реабилитационный центр находился в часе езды от Сеула, среди соснового леса, который в эту пору года стоял темно-зеленым, почти черным на фоне серого неба. Здание было современным, с большими окнами и ухоженной территорией, но Тэхёну оно показалось тюрьмой. Красивой, дорогой тюрьмой. Потому что внутри находился Чонгук, который запер себя там, решив, что его жизнь закончена. Чимин встретил его на парковке. — Ты уверен? — спросил Чимин тихо. — Он… он не в хорошем настроении. Вчера после твоего звонка я сказал ему, что ты знаешь и он разбил телефон. Кричал, что я предал его. Что не имел права. Он… — Чимин, — Тэхён взял его за руку. Голос его был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Я всё равно пойду. Хочешь ты этого или нет. Хочет он этого или нет. Чимин сглотнул и кивнул. Он провёл Тэхёна через пост охраны, по коридорам с белыми стенами, мимо кабинетов лечебной физкультуры, мимо комнат отдыха, где люди в больничных пижамах сидели в креслах-каталках. Тэхён старался не смотреть на них, но внутри всё сжималось. Чонгук был там. За одной из этих дверей. Чонгук, который всегда был движением, энергией, жизнью. Чонгук, который бегал по утрам, который танцевал на кухне под музыку, который мог пройти пешком полгорода, просто потому что день был хороший. Они остановились перед дверью в конце коридора. На табличке было написано: «Чон Чонгук». — Я подожду здесь, — сказал Чимин, отпуская его руку. — Если что я рядом. Тэхён кивнул, не оборачиваясь. Он стоял перед дверью, и его сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Три месяца. Девяносто дней разлуки. Девяносто дней лжи. Он толкнул дверь. Палата была просторной, светлой, с большим окном. Но шторы были задёрнуты, и комнату наполнял только тусклый, больничный свет. В воздухе пахло лекарствами, антисептиками и чем-то ещё, чем-то, что заставило сердце Тэхёна сжаться. Запахом Чонгука. Но не тем, родным, сандаловым и дымным, каким он был раньше. Этот запах был слабым, больным, приглушённым отчаянием. А потом Тэхён увидел его. Чонгук сидел в инвалидном кресле у окна. На нём была больничная пижама, волосы отросли и висели неопрятными прядями, плечи ссутулились, и весь он выглядел… уменьшившимся. Сжавшимся. Как будто от того Чонгука, который смеялся в воскресное утро, осталась только тень. — Я сказал, чтобы меня не беспокоили, — голос Чонгука был глухим, безжизненным. Он даже не обернулся. — Уходите. Тэхён закрыл за собой дверь. Щёлкнул замок, и звук этот прозвучал в тишине палаты как выстрел. — Я не уйду, — сказал Тэхён. Его голос был ровным, но внутри него всё дрожало. Чонгук замер. Тэхён видел, как напряглись его плечи, как пальцы вцепились в подлокотники кресла. Прошло несколько секунд, прежде чем Чонгук медленно повернул голову. Их взгляды встретились. Тэхён почувствовал, как земля уходит из-под ног. Лицо Чонгука было бледным, осунувшимся, с острыми скулами, которых раньше не было. Под глазами залегли тёмные круги, губы потрескались. Но глаза Чонгука были такими же. Теми самыми, в которые Тэхён влюбился два года назад. Только сейчас в них не было тепла. Там был ужас и боль. — Нет, — прошептал Чонгук. Его голос сорвался. — Нет, нет, нет. Ты не должен был… Чимин… я убью его… — Чимин ни при чём, — Тэхён сделал шаг вперёд. — Я встретил его случайно. Он не выдержал. Не вини его за то, что у него есть сердце. — Уходи, — Чонгук отвернулся, закрывая лицо руками. — Пожалуйста, Тэхён. Уходи. Не смотри на меня. Не смотри… — Я не уйду, — Тэхён сделал ещё шаг. — Я пришёл не для того, чтобы уйти. — Ты не понимаешь! — голос Чонгука сорвался на крик, хриплый, надорванный. — Посмотри на меня! Посмотри, во что я превратился! Я не могу ходить, Тэхён! Я не могу встать с этого чёртового кресла! Я даже в туалет сам сходить не могу! Я — калека! Я — обуза! Ты должен быть счастлив! Ты должен найти кого-то, кто сможет… — Кто сможет что? — голос Тэхёна стал тихим, опасным. — Кто сможет ходить? Он подошёл вплотную, встал перед креслом Чонгука, так что альфе пришлось поднять голову, чтобы видеть его лицо. И в этот момент взгляд Чонгука упал на его живот. Тэхён видел, как это произошло. Как зрачки Чонгука расширились, как его лицо побледнело ещё больше, как его руки, лежащие на подлокотниках, начали дрожать. Он смотрел на округлившийся живот, на то, как толстовка натягивается на нём, и в его глазах отражалось непонимание, шок, а потом — осознание. — Тэ, — прошептал он. — Ты… — Да, — Тэхён кивнул. Его голос дрогнул, но он заставил себя говорить. — Я беременен. Четыре месяца. Ребёнок здоров, это подтвердили все анализы. И он твой, Чонгук. Твой сын или твоя дочь. Чонгук смотрел на его живот, и его лицо менялось. Шок сменился ужасом, а ужас болью. — Тэхён, я не могу… я не могу дать ему то, что нужно. Я не могу бегать с ним, играть, водить в парк. Я не могу даже встать, чтобы подержать его на руках! Ты заслуживаешь лучшего! Он заслуживает лучшего! Тэхён стоял перед ним, слушал эти слова, и внутри него что-то кипело. Три месяца боли. Три месяца, когда он учился жить заново. Три месяца, когда он плакал в подушку, когда его тошнило по утрам от стресса, а не от беременности. Три месяца, когда он думал, что его перестали любить. Что он недостаточно хорош. Что его выбросили, как ненужную вещь. А этот идиот сидел здесь, в этом кресле, и решал за него. Решал, что для него лучше. Решал, что он заслуживает. Решал, что их ребёнок заслуживает. И что-то в Тэхёне щёлкнуло. Он шагнул вперёд, занося руку. Звук пощёчины разнёсся по палате, резкий, хлёсткий, неожиданный. Голова Чонгука мотнулась в сторону, на бледной щеке мгновенно проступил красный след. В палате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как тикают часы на тумбочке. Чонгук опустил голову и не смел поднять глаза на любимого. — Заткнись, — голос Тэхёна дрожал от гнева. — Заткнись, Чон Чонгук. Я три месяца слушаю тишину. Три месяца я ждал твоих сообщений, твоих звонков, твоих объяснений. Три месяца я учился жить без тебя. Без тебя, который решил, что имеет право решать за меня. Кто ты такой, чтобы говорить мне, что я заслуживаю? Кто ты такой, чтобы решать, что лучше для моего ребёнка? — Тэхён, я… — Я не закончил! — Тэхён шагнул ближе, и Чонгук инстинктивно откинулся в кресле, хотя деваться было некуда. — Ты думал, что спасаешь меня? Думал, что я буду счастливее без тебя? Ты хоть представляешь, что было со мной эти три месяца? Я не ел, не спал, я сходил с ума от неизвестности! Я думал, что я недостаточно хорош для тебя! Что я сделал что-то не так! Что ты нашёл кого-то лучше, красивее, лучше! Я лежал ночами и представлял тебя с другим, представлял, как ты смеёшься с ним, как ты его целуешь, как ты… Голос его сорвался, и на мгновение гнев отступил, уступая место боли. Тэхён закрыл глаза, делая глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Рука, которой он ударил Чонгука, всё ещё дрожала. — А потом я узнал, что ты попал в аварию, — продолжил он тише. — Что ты лежал в реанимации, пока я молился всем богам, чтобы ты просто ответил на моё сообщение, ты решил, что я «заслуживаю лучшего». А я должен был быть рядом. Он открыл глаза и посмотрел на Чонгука. В его взгляде было столько всего и гнев, и боль, и любовь, и отчаяние, и надежда. — Как ты посмел? — спросил он, и в голосе его снова зазвенела сталь. — Как ты посмел украсть у меня право быть рядом с тобой в самый страшный момент твоей жизни? Как ты посмел украсть у меня право выбирать? Я люблю тебя, Чонгук. Я люблю тебя не за твои ноги, не за твоё тело, не за то, что ты можешь бегать или танцевать. Я люблю тебя за то, кто ты есть. За твой смех, за твою доброту, за то, как ты смотришь на меня. За то, что ты — это ты. И если ты думаешь, что я оставлю тебя сейчас, когда ты больше всего нуждаешься во мне, значит, ты вообще меня не знаешь. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. Он стоял перед Чонгуком, опустив руки, и его живот, округлившийся, заметный, был между ними это живое доказательство того, что их любовь не умерла. Чонгук смотрел на него. — Я не хотел… — прошептал он. — Я не хотел, чтобы ты страдал. Я думал… я думал, если ты будешь думать, что я предал тебя, ты сможешь забыть. Сможешь двигаться дальше. Сможешь найти… — Я не хочу никого находить! — почти выкрикнул Тэхён. — Я хочу тебя! Только тебя! Всегда только тебя! Он посмотрел на Чонгука на его бледное лицо, на красный след от пощёчины, на его дрожащие руки, на кресло, в котором тот сидел, и гнев уступил место чему-то другому. Тэхён шагнул вперёд. Опустился на колени перед креслом — так, чтобы его лицо было на уровне лица Чонгука. Живот коснулся коленей альфы, и он видел, как взгляд Чонгука снова упал на него, как в его глазах вспыхнуло что-то. — Я очень люблю тебя, — сказал Тэхён тихо, почти шёпотом. — Я не оставлю тебя, Чонгук. Ни сейчас, ни когда-либо. Ты понял меня? Чонгук смотрел на него, и его губы беззвучно шевелились, словно он пытался что-то сказать, но не мог. Его рука медленно, неуверенно поднялась, пальцы коснулись щеки Тэхёна, провели по мокрой дорожке от слез. — Я испортил всё, — прошептал он. — Я… не имею права просить тебя… — А ты и не проси, — Тэхён перехватил его руку, прижал к своей щеке, закрывая глаза. — Я не даю тебе выбора. Ты мой. Мой альфа. Отец моего ребёнка. И если ты думаешь, что я позволю тебе сидеть здесь и гнить в одиночестве, ты очень сильно ошибаешься. — Я видел твои сообщения, Тэхён. Те слова что ты писал… я думал я умру от того как мне хотелось тогда тебя обнять и поцеловать. Я знал что ты будешь мне писать поэтому заблокировал. Тэхён, я тебя очень люблю и очень скучал. — Мы будем бороться, — сказал омега. — Вместе. Ты будешь проходить реабилитацию, будешь учиться ходить заново, если понадобится. Я буду рядом. Я буду помогать, а когда родится наш ребёнок, ты будешь держать его на руках. Даже если для этого мне придётся вытолкать тебя силой. Ты понял меня, Чон Чонгук? — Ты… ты действительно…  — усмехнулся альфа он. — Самый любимый. Я тебя так люблю, котёнок. Тэхён погладил щёку, которую ударил. Заслужил, а после он наклонился и поцеловал его. Поцелуй был солёным от слёз и горьким от боли. Омега прижимался сильно к Чону, альфа тем временем гладил возлюбленного, отвечал с не меньшей энергией. Когда они отстранились, Тэхён взял руку Чонгука и положил её себе на живот. Чонгук вздрогнул, его пальцы растопырились, легли на мягкую округлость. Он смотрел на свою руку, лежащую на животе Тэхёна, и его дыхание прерывалось. — Любимый, ты станешь отцом, — сказал Тэхён. — Ты невероятный, спасибо тебе.  Он схватил Тэхёна за руки, притянул к себе, уткнулся лицом в его живот. Тэхён гладил его по волосам, спутанным и шептал: — Я здесь. Я здесь, мой хороший. Я больше никуда тебя не отпущу. Они сидели так долго. Время потеряло значение. За окном стемнело, кто-то принёс ужин, но они не заметили. Чонгук не отпускал Тэхёна, а Тэхён не отпускал его. Потом Тэхён встал (ноги затекли, он тяжело оперся на кресло Чонгука, чтобы подняться) и сел рядом, на край кровати. Чонгук развернул кресло, чтобы видеть его. — Я тебя боюсь теперь, удар не хуже чем у альфы, — сказал Чонгук усмехнувшись, коснувшись пальцами своей щеки, где всё ещё горел след от пощёчины. — Бойся. Я ещё долго буду злиться. Ты сделал мне очень больно, Чонгук. Я не прощу это быстро. — Я понимаю. — Но я люблю тебя и мы пройдем через это.  Чонгук сжал его руку.  — Я тебя очень люблю, Тэхёни.  — Ты всё равно дурак. — Знаю. Чонгук поднёс его руку к губам, поцеловал пальцы, один за другим. — Я люблю тебя, Тэхён. Я так сильно тебя люблю. Прости меня. Прости меня, пожалуйста. — Я подумаю, — сказал он. — Может быть, когда ты начнёшь ходить. Тогда, может быть, и прощу. Чонгук посмотрел на него с такой надеждой, что у Тэхёна сжалось сердце. — Я буду ходить, — сказал Чонгук. — Я буду делать всё, что скажут врачи. Я буду заниматься каждый день. Я встану с этого кресла, Тэхён. Я обещаю тебе и нашему ребёнку. Тэхён наклонился и поцеловал его нежно и долго. — Я буду рядом, — прошептал он. — Мы пройдём это вместе. За окном начинался новый день. Серый, холодный, осенний. Но в палате, впервые за три месяца, было тепло.