Введение в языкознание

      Париж встретил осень дождем. За окнами гестаповского управления моросило, вынуждая прохожих жаться к стенам домов, а внутри, в маленькой комнате для совещаний, было тепло и сухо. День в оккупированном городе клонился к закату. Небо тускнело сквозь зарешеченные окна, придавая серым стенам уютный, почти интимный оттенок, который так не вязался с папками дел о диверсиях и висящим в затхлом воздухе запахом пыли.       Время близилось к шести, до конца рабочего дня оставалась целая вечность, и от этого тоска становилась невыносимой. Фредерик Цоллер, гордость нации и самый известный рядовой Третьего рейха, с тоской смотрел на пустую стопку бумаг перед собой. Перепроверять архивные картотеки местного префекта уже не хотелось до такой степени, что хотелось застрелиться.       Штурмбаннфюрер Дитер Хельштром думал так же. Он развалился на стуле, с хрустом потянулся и предложил:       — В «Угадай, кто я»?       Цоллер пожал плечами. Карты были единственным развлечением, которое не требовало выходить под дождь.       Игра шла вяло. Хельштром загадал Наполеона, Цоллер мучительно пытался отличить его от Вильгельма Второго, но мысли его были далеко. Они были на улице Жерминаль, в маленьком кинотеатре «Ле Гамар», где сегодня вечером обещали показ «Человека с Пиц-Палю» и который он не мог пропустить хотя бы по той причине, что в этот раз собирался спросить очаровательную, но немного замкнутую хозяйку кинотеатра о том, какие фильмы предпочитает она сама.       — Да брось ты, Цоллер, — Дитер заметил, куда улетели мысли его сослуживца. Он швырнул карту в центр стола и откинулся на спинку стула, возведя глаза к высокому лепному потолку. — Долго ещё собираешься тянуть кота за яйца? Действуй уже!       — Что? — Цоллер поперхнулся воздухом. — В смысле, о чем ты?       — О том, о чем ты думаешь, мой меткий друг, — Дитер снисходительно улыбнулся. — Переспи уже с ней и вернись к нам с небес.       — Я не… — Фредерик сел на стуле с идеально прямой спиной, присущей снайперу. Дитер, напротив, развалился на своем стуле с грацией сытого кота, лениво перебирая потрепанную колоду пустых карточек.       — …я тебе так скажу, — голос Хельштрома звучал доверительно и вкрадчиво, как у хирурга, объясняющего студенту сложность операции. — Владеть членом — это, конечно, базис. Фундамент. Но это же Франция, Цоллер.       Он возвел глаза к потолку, словно призывая в свидетели самого Гёте.       — Здесь любят страсть. И открыты к экспериментам. Француженки… Меin Gott, — Дитер театрально зажмурился и расплылся в улыбке. — Ты когда-нибудь был с француженкой?       Фредерик растерянно заморгал. Ему показалось, что в комнате резко поднялась температура. Он представил ту самую владелицу кинотеатра, и его уши заполыхали так, словно он только что выбрался из горящего танка.       — Н-ну… — заблеял он. — Я… в общем… — кое-как выдавил из себя Цоллер. Он вдруг остро осознал, что его руки мешают ему жить. Он положил их на стол, потом убрал под стол, затем сунул под себя, явно не зная, куда ещё спрятать мгновенно вспотевшие ладони.       — Они умеют такое, — многозначительно протянул Дитер, не обращая внимания на мучения коллеги. — Они точно знают, как доставить мужчине удовольствие. Здесь, друг мой, нужно соответствовать. Ты вот хотел бы попробовать что-то по-настоящему французское в постели? — он игриво повёл бровью.       — Я-я… — Фредерик замялся. Перед глазами, как назло, снова возник образ владелицы кинотеатра «Ле Гамар». Ее улыбка, легкая небрежность, с которой были убраны под кепи светлые пряди… Цоллер покраснел так, что, казалось, сейчас начнет дымиться. — Н-ну, конечно, то есть… когда есть человек, ради которого готов на все, то наверное, можно попробовать… и научиться… — он говорил все тише, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — В смысле, я бы научился.       — О как, — Хельштром иронично вытянул лицо, но тут же рассмеялся. О наивной влюбленности шутце Цоллера в одну французскую ценительницу искусства знали все, кому посчастливилось (или не посчастливилось) видеть, как тот меняется в лице, проходя мимо невзрачного кинотеатрика.       — Кинь мне карту, — Дитер грациозно, как черная кошка, растекся по столу, пытаясь дотянуться до отложенной подальше колоды. Поймал одну, покрутил между пальцами и выпрямился, принимая лекционный тон. — Видишь ли, мой меткий друг, меткость — не последнее качество и в таком деле. Ловко управляться членом — хорошо, но недостаточно. Если хочешь получить взаимное удовольствие, учись работать языком. И я не только о комплиментах.       Он крутанул карточку в ладони, а затем резко сжал ее за уголок, выставляя перед носом рядового, как наглядное пособие.       — Женщины внизу очень чувствительны и чувственны, нужно помнить оба этих пункта. Если найдешь и умело приласкаешь особую точку, она кончит, не переставая стонать твое имя.       Цоллер издал звук, похожий на писк придушенной мыши. Ему казалось, что сейчас он умрет. Прямо здесь, на этом стуле, от разрыва сердца и чрезмерно прилившей к лицу крови.       — А, а… как? — выдохнул он наконец.       — Им очень нравится, когда их вылизывают, — провокационно поиграл бровями Дитер и, для наглядности, широким языком лизнул карту вдоль спинки.       Цоллер охнул. Его вид кричал о том, что он предпочел бы снова оказаться на колокольне в Италии и три дня отстреливать наступающую пехоту, чем умереть здесь от стыда перед штурмбаннфюрером. Однако ради любви Фредерик был готов и на более отважные подвиги, поэтому он выдавил из себя:       — П-прямо… там?       — Естественно. Широко так, не спеша, — рассмеялся Дитер, наслаждаясь зрелищем. Ему нравилось смущать пацанёнка. — Они вкусные. Не хуже штруделя. Ну и, разумеется, пальцами тоже стоит помогать.       Он вытащил пачку сигарет и неспеша затянулся, чувствуя себя великим педагогом, а Фредерик уже чуть ли не подпрыгивал на стуле, разрываясь между животным ужасом и восторгом от открывающихся перспектив.       — Я тебе так скажу, — Дитер наклонился ближе, понижая голос до интимного шепота. — Язык и пальцы — это почти залог успеха. Если умело работать и к тому же найти потаённые местечки, можно сделать любую женщину твоей покорной собачкой, даже если в штанах у тебя…       — Так-так.       Голос, ласковый до приторности, прозвучал прямо над ухом, капнув за шиворот раскаленным оловом.       Дитер и Цоллер подскочили, как ошпаренные, синхронно щелкнув каблуками и вытянувшись по струнке. Оба уставились в пол с видом нашкодивших гимназистов, застигнутых директором за курением в туалете.       Ганс Ланда стоял, чуть склонив голову набок, и улыбался своей знаменитой гаденькой улыбочкой, от которой у Цоллера по спине пробежал такой холод, что мгновенно смыл краску стыда, сменив её нездоровой бледностью, а Дитера, наоборот, заставил залиться краской вдоль скул.       — Как интересно, — пропел Ланда, переводя взгляд с одного на другого. — Какие животрепещущие темы исследуют гордые сыны великого рейха в рабочее время. Насколько я помню, ваш рабочий день кончается через… — он демонстративно взглянул на часы, — тридцать пять минут. Так почему вы не занимаетесь чем-то полезным?       Он сделал паузу, давая возможность подчиненным прочувствовать глубину своего падения.       — Дитер, — голос Ланды стал вкрадчивым. — Насколько я помню, я еще не получил от вас отчета по поводу Пятого округа. А от вас, Фредерик, донесения о законченной перепроверке местного архива. Вы уже закончили с картотекой?       Цоллер дернулся, будто его ударило током, и выпалил:       — Nein, Herr Standartenführer! Я сейчас же… — выпалил Цоллер, чувствуя, что его сейчас стошнит от страха.       — Тогда, возможно, вы оба соблаговолите использовать оставшееся время по назначению, — в голосе Ланды прорезались стальные нотки, но улыбка осталась прежней. Он мягко кивнул на дверь. — И в следующий раз, когда вам захочется… заняться просвещением, делайте это после окончания рабочего дня. И желательно в другом месте. А то ведь, чего доброго, придется оторвать вам языки за болтовню не по делу. А они вам, судя по беседе, еще очень пригодятся… Или хотите проверить мою теорию о том, насколько они полезны без владельца?       — Никак нет! — рявкнули оба в унисон.       — Тогда марш за работу.       Дитер хмыкнул, пытаясь сохранить остатки достоинства, но быстро вышел, не выдерживая прожигающего взгляда. Цоллер пулей вылетел за ним, боясь даже поднять глаза. Ему казалось, что его сейчас не просто накажут, а придумают для этого какой-то исключительно изощренный способ — Ланда был на это очень горазд.       Едва за подчиненными закрылась дверь, Ланда удовлетворенно проводил их взглядом, затем поправил прядь волос надо лбом и негромко хихикнул в пустом кабинете.       — Ишь ты, «пальцы да язык — считай, залог успеха», — пробормотал он себе под нос, поправляя китель. — Ну и придумают же…       Однако, дойдя до своего кабинета, Ганс Ланда остановился. Он хитро прищурился, глядя на свое отражение в темном оконном стекле. Теория, которую предложил Хельштром (пусть и в столь вульгарной форме), стоило… обдумать. С практической точки зрения, разумеется. Ланда не привык делать что-либо плохо. А если уж браться за вопрос, то досконально изучить предмет.       Убедившись, что коридор пуст, он быстро, но с достоинством направился в свой кабинет. Чем скорее он закончит с дурацкими отчетами, тем быстрее сможет покинуть управление и отправиться проверять одну… интересную теорию.

***

      На следующий день после обеденного перерыва столовая практически опустела. Цоллер, опасливо косясь на дверь кабинета Ланды, схватил бутерброд и сбежал патрулировать улицу Жерминаль «в целях усиления бдительности». Дитер Хельштром, успевший забыть о вчерашнем инциденте, ковырял вилкой картофельный салат, когда перед ним на стул без приглашения опустилась элегантная фигура в сером мундире.       — Guten Tag, — Ланда непринужденно положил локти на стол, сложив пальцы домиком.       Дитер замер, ожидая подвоха.       — Guten Tag, Herr Standartenführer.       Несколько секунд они смотрели друг на друга. Ланда улыбался. Дитер ждал.       Ланда не выглядел рассерженным, и в этом определённо, крылся подвох. Штандартенфюрер некоторое время молчал, мусоля меж пальцев сигарету, а затем, понизив голос до почти интимного, спросил:       — Господин Хельштром.       — Господин штандартенфюрер? — вытянулся в струнку Дитер, но Ланда жестом велел расслабиться.       — А вот то, что вы вчера обсуждали с Цоллером… — он взял верхнюю карту из стопки забытых кем-то и валявшихся на соседнем столе, не глядя, покрутил ее в длинных пальцах. Его тон был самым непринужденным, будто речь шла о погоде. — Что ты там про язык говорил?       Дитер моргнул. Ожидал он чего угодно: выговора, внеплановой проверки, даже наряда вне очереди. Но этого — нет.       На лице Хельштрома медленно, как восходящее солнце над Парижем, расцвела широкая, понимающая, довольная улыбка. Он не был удивлен. Ни капли. И в этот момент почувствовал себя самым ценным экспертом во всем Третьем рейхе.       — О, господин штандартенфюрер, — Дитер с самым невинным видом отодвинул тарелку и тоже потянулся к картам. — Это очень обширная тема. — И, подражая вчерашнему жесту, широко и медленно провел языком по гладкой картонной поверхности. — Вы когда-нибудь пробовали настоящий штрудель? По-венски? Это требует определенной… сноровки.       Ланда откинулся на спинку стула и его улыбка стала чуть шире.       — Просвети меня, Хельштром.       Цоллер, вошедший через пять минут за забытой фуражкой, застал идиллическую картину: штандартенфюрер и штурмбаннфюрер склонились над столом, на котором лицевой стороной вверх лежала карта с изображением Венеры Милосской, и Дитер увлеченно чертил на ее мраморном теле стрелочки, бормоча: «…и вот здесь, видите ли, главное — ритм, а не сила…»       Цоллер медленно, стараясь не скрипеть сапогами, сделал шаг назад, потом второй, и практически бегом рванул прочь, решив для себя, что сегодня он отработает три смены в архиве. Любые картотеки мира казались ему сейчас гораздо безопаснее, чем обеденный зал гестапо.