Введение в языкознание

      В «Ла Луизиан» было тепло и шумно. Парижский вечер медленно стекал по мокрым мостовым, а внутри таверны пахло хмелем, старым деревом и свободой. Шошанна Дрейфус сидела в углу за столиком, с наслаждением отхлебывая шампанское из высокого бокала.              Ей нужно было выпить. Сильно нужно было выпить. После недели, полной смены пленок, фальшивых улыбок и ненависти, замаскированной под услужливость, она чувствовала, что еще немного — и взорвется.              Она хотела просто выпить и забыться. Но судьба, как всегда, решила иначе.              — А, Эммануэль!              Шошанна подняла глаза. Перед ней стояла женщина. Высокая, светловолосая, с идеальной укладкой и бриллиантовой брошью на лацкане жакета. Шошанна узнала её мгновенно. Эту женщину знал весь Париж. Эту женщину обожал весь рейх.              Кинозвезда, любимица Геббельса, лицо немецкого кинематографа. И, по слухам, женщина, которая спала с кем хотела и когда хотела, не спрашивая разрешения ни у партийного начальства, ни у совести.              — Какая встреча! — Бриджит фон Хаммерсмарк плюхнулась на стул напротив без приглашения, скидывая вельветовое пальто на соседний стул так небрежно, что то чуть не упало на пол. — А я думала, в этой дыре только отраву наливают. — Она оценила взглядом бутылку, стоящую около Шошанны, и кивнула официанту, чтобы тот принес второй бокал. — Ты выглядишь… уставшей.              Шошанна подавила желание влить в себя остатки шампанского и сбежать. Бриджит была немкой. Бриджит была звездой. Но они уже пересекались несколько раз. Бросить её этим вечером одну за столиком будет, как минимум, невежливо.              — Работы много, — сухо ответила Шошанна, наполняя бокалы. — В кинотеатре.              — О, кино! — Бриджит оживилась и жестом снова подозвала официанта. — Ещё бутылку шампанского. Лучшего.              Шампанское лилось, разговор тёк. Сначала о кино — Бриджит оказалась неожиданно острой на язык и отпускала такие едкие замечания о последних немецких премьерах, что Шошанна сначала испуганно оглядывалась, а потом начала смеяться. Потом говорили о Париже, о людях, о том, как тяжело улыбаться, когда внутри всё кипит.              А потом шампанское сделало своё дело, и Бриджит, откинувшись на спинку стула и покручивая ножку бокала, вдруг сказала:              — Ну что мы всё о работе да о работе! — Бриджит закатила свои голубые глаза, которые в тусклом свете казались почти прозрачными. — Дорогая, в такое время работать — это последнее дело. Нужно жить. Нужно не забывать о мужчинах! Они сейчас, боже мой, такие нервные. Такое напряжение. Просто колотятся все, как бешеные.              Шошанна поперхнулась шампанским.              — Прости, что?              — Ну, ты же понимаешь, — Бриджит понизила голос до доверительного полушёпота и наклонилась через стол, так что ее шляпка едва не свалилась в тарелку с оливками. — Они воюют. Они начальствуют. Им нужно сбрасывать пар. И если мы, женщины, не поможем им в этом… — она многозначительно подняла бровь.              Шошанна смотрела на нее, чувствуя, как реальность начинает дрожать, как плохо склеенная пленка.              — Бриджит, о чем ты?              — О том же, о чем все сейчас шепчутся, — Бриджит отхлебнула шампанского, довольно прищурилась и поставила бокал на стол с таким видом, будто собиралась читать лекцию. — Я вчера была у одного… высокопоставленного лица. И знаешь, что я поняла? Война сделала их такими… требовательными. Но при этом невероятно уязвимыми. Им нужно внимание. Им нужно, чтобы ты смотрела на них так, будто они — центр вселенной.              — Я… — Шошанна почувствовала, что её щеки начали наливаться краской, и мысленно обругала себя последними словами. Она думала о вечно краснеющем Цоллере, как он смотрел на неё в кинотеатре, как заикался, когда пытался сказать комплимент. А потом, совершенно против воли, она подумала о другом человеке…              Бриджит заметила румянец и радостно хлопнула в ладоши.              — Ага! Я знала! У тебя кто-то есть!              — Никого у меня нет, — слишком быстро ответила Шошанна, делая большой глоток. — И вообще, какое это имеет отношение…              — К тому, чтобы стараться? — Бриджит наклонилась ближе, и в её глазах загорелся огонёк заговорщицы. — Милая моя, сейчас такое время, что мужчины поголовно становятся нервными, дергаными. Война, как-никак. И даже самый храбрый солдат в душе боится. А задача женщины — сделать так, чтобы он забыл о страхе. Хотя бы на одну ночь.              Шошанна слушала, чувствуя, как уши начинают гореть. С ней такого ещё не было — обсуждать подобное с незнакомкой за шампанским в таверне. Но с другой стороны, когда ещё ей выпадал шанс поговорить с женщиной, которая явно знала о мужчинах больше, чем она, Шошанна, знала о кино?              Бриджит подалась вперед, и теперь их лица разделяло всего несколько сантиметров.              — Ты когда-нибудь делала минет?              Шошанна закашлялась так сильно, что, казалось, сейчас выплюнет легкие вместе с шампанским.              — Что?!              — Минет, — невозмутимо повторила Бриджит, отодвигая свой бокал подальше от опасной зоны. — Французский минет. Ты же француженка, ты должна в этом разбираться! А то немцы уже начинают шутить, что французские женщины только смотрят красиво, а в деле… ну, ты понимаешь.              Шошанна открыла рот, чтобы выдать гневную тираду о том, что она вообще-то владелица кинотеатра, а не этим занимается, и что у нее сейчас есть дела поважнее — например, поджечь этот самый кинотеатр с как можно большим количеством вражеских голов внутри.              Но Бриджит уже разогналась, и остановить её было невозможно.              — Ах, ma chérie, — перешла она вдруг на французский, — всё просто. Мужчины — создания уязвимые. Их легко напугать, легко обидеть. Но их же легко и… приручить.              Она взяла в руку бутылку шампанского, задумчиво посмотрела на этикетку и отставила в сторону.              — Главное оружие женщины не в том, чтобы быть красивой. Красивых много. А в том, чтобы быть… незабываемой. А знаешь, что мужчины помнят лучше всего? — Она понизила голос до шепота. — Не грудь и не ноги, поверь моему опыту. Они помнят, как ты заставила их почувствовать себя богами.              Шошанна сглотнула.              — И как же это сделать?              Бриджит отпила шампанского, облизала губы и, глядя Шошанне прямо в глаза, сказала:              — Начать стоит с того, что опуститься перед ним на колени.              Шошанна почувствовала, как воздух в таверне стал каким-то… плотным.              — Опуститься… — повторила она.              — Да. Медленно. С достоинством. Не как служанка, а как жрица. Понимаешь разницу?              — Не уверена, — честно призналась Шошанна.              Бриджит вздохнула, как учитель, которому достался нерадивый ученик.              — Они без ума от зрительного контакта. Ты должна смотреть на них снизу вверх, вот так, — Бриджит продемонстрировала, опустив ресницы и придав лицу выражение невинной кошки, которая сейчас сожрет канарейку. — И улыбаться. Немножко. Загадочно.              Шошанна слушала, раскрыв рот. Ей казалось, что она перенеслась на съёмочную площадку, где Бриджит даёт мастер-класс по самому странному искусству, о котором она когда-либо слышала. Мысли в голове стыдливо и напуганно верещали, как семейство сусликов при виде коршуна.              — И потом, — Бриджит не заметила, или сделала вид, что не заметила, глубокого духовного кризиса своей собеседницы, — только не торопись. Торопливость — враг наслаждения. Мужчины, особенно немецкие мужчины, привыкли к дисциплине. Им нужен порядок во всём. А ты нарушь этот порядок. Будь непредсказуемой.              — Непредсказуемой? — эхом отозвалась Шошанна.              — Да. Остановись ровно в тот момент, когда он думает, что понял, что будет дальше. Посмотри на него, улыбнись. Заставь подождать. Ожидание усиливает всё.              Шошанна вдруг подумала о Фредерике. Представила его ошеломлённое лицо — и ей стало смешно. Этот неуклюжий, краснеющий мальчишка, который при виде неё и двух слов связать не может, что бы с ним стало, если бы она… Перед глазами будто на зло снова встал кое-кто другой. Элегантный, спокойный, с вечной улыбочкой. Интересно, стерлась ли бы эта ухмылка в такой момент? Думать о том, как он смотрит на нее снизу вверх — невозможно было, он был не из тех, кто смотрит снизу. Но думать о том, как она смотрит на него…              — А если он… — Шошанна запнулась, — если он сам не знает, чего хочет?              Бриджит расхохоталась, звонко и заразительно.              — Дорогая, мужчины всегда знают, чего хотят. Просто боятся попросить. Поэтому ты должна сделать это за них. Вести. Управлять. Но так, чтобы он думал, что командует он.              — Звучит сложно, — выдохнула Шошанна.              — Это искусство, — пожала плечами Бриджит. — Как монтаж фильма. Неправильно склеишь — зритель зевнёт. А сделаешь с душой — запомнит на всю жизнь.              Она отодвинула пустой бокал и, взяв сумочку, добавила уже другим, деловым тоном:              — И последний совет. Язык. Без языка никак.              — Язык? — Шошанна вытаращила глаза.              — Естественно! — Бриджит взяла со стола оливку, покрутила ее в пальцах и, встретившись с Шошанной глазами, медленно, с явной демонстрацией, обвела её языком, прежде чем отправить в рот. — Понимаешь? Это их сводит с ума. Особенно если ты делаешь это… как бы сказать… с чувством, с толком, с расстановкой. Они же, Gott, такие визуалы. Им нужно видеть.              Шошанна смотрела на оливку и понимала, что больше никогда в жизни не сможет есть оливки.              — И руками, конечно, не забывай помогать, — продолжила Бриджит, раскладывая на столе салфетки и вилки, как наглядные пособия. — Я обычно так делаю, когда чувствую, что он уже на грани…              — Бриджит! — Шошанна схватила ее за руку, чтобы прекратить этот цирк, пока официант не вызвал полицию. — Зачем ты мне это рассказываешь?              — Затем, что тебе это пригодится! — искренне ответила Бриджит, похлопав ее по руке. — Ты удивишься, но мужчины не всегда понимают слова. Им нужен другой язык. Буквально, — Бриджит игриво прикусила губу. — Учись говорить на нём свободно, девочка моя. Без стеснения. Без спешки. Когда освоишь это, он будет твоим навсегда.              Она поправила брошь, потянулась к бутылке и вдруг, наклонившись к Шошанне, поцеловала её в щёку, как старую подругу.              — Ты девушка умная. И красивая. В такое время, Эммануэль, нужно уметь использовать всё свое оружие. А язык, поверь мне, — самое мощное из всех. Помни: ты — женщина, а значит, уже вооружена лучше любого мужчины.              — Мне… нужно идти, — выдохнула Шошанна, чувствуя, что безбожно розовеет, и пытаясь встать, но ноги не слушались. — Кажется… кажется, я забыла выключить проектор. Надо проверить, а то вдруг… пожар или ещё что…              С этими словами она выскочила из-за стола, натянула пальто и почти бегом направилась к выходу, чувствуя, что еёлицо сейчас загорится ярче, чем нитратная плёнка из коллекции тёти Ады. Она вылетела на улицу и вдохнула холодный парижский воздух, пытаясь привести мысли в порядок.              Бриджит осталась за столом, довольно улыбаясь. Она взяла последнюю оливку, покрутила её, но есть не стала — вместо этого задумчиво посмотрела на дверь, за которой скрылась Шошанна.              — Интересно, — прошептала она самой себе, — очень интересно…              Она хотела позвать официанта, чтобы заказать еще шампанского, но в этот момент из-за тонкой стены, отделявшей основной зал от маленькой ниши, где обычно сидели постоянные клиенты, раздался грохот, звон стекла и приглушенное немецкое ругательство.              Бриджит приподнялась, чтобы заглянуть за угол.              За стенкой, в соседней комнате, Дитер Хельштром сидел с книжкой в руках и кружкой пива.              Вернее, он сидел с книжкой в руках и кружкой пива до того момента, как до его ушей донеслись обрывки разговора, от которого пиво показалось ему слишком горячительным. Его стул был опрокинут, вокруг растекалась небольшая лужа, а раскрытая книга плавала в ней, впитывая влагу.              Он смотрел в пустоту перед собой широко раскрытыми глазами, и на лице его застыло выражение человека, который только что узнал, что мир устроен совсем не так, как он думал.              — Mein Gott, — прошептал он, не обращая внимания на Бриджит.              Он услышал достаточно, чтобы понять: голоса принадлежат двум женщинам. Вообще, он пришел сюда отдохнуть и почитать, но разговор за стенкой слишком привлёк его внимание.              Дитер слушал. Сначала с недоумением. Потом с любопытством. Потом с профессиональным интересом. Он придвинулся ближе к стене, забыв о том, что сидит на старом стуле с качающейся спинкой, и когда звезда немецкого кинематографа — а он узнал голос фройляйн Хаммерсмарк — заговорила про язык…              — …учитесь говорить на нём свободно. Без стеснения…              Дитер подался вперёд.              Стул, верой и правдой служивший «Ла Луизиан» лет двадцать, не выдержал резкого движения. Его ножка подломилась с громким треском.              — Так они тоже… У них там свои секретики?              Бриджит смотрела на него сверху вниз с выражением легкого презрения и неподдельного интереса.              — Ах, — протянула она, поправляя шляпку. — Подслушивать нехорошо, mein Herr. И пиво лучше пить сидя.              Она развернулась и, покачивая бедрами, направилась к выходу, оставив Дитера переваривать услышанное.              Дитер, кряхтя, поднялся. Отряхнул мундир, вытер пиво с лица и сел на другой стул, самый крепкий, какой нашёл.              Некоторое время он сидел неподвижно, переваривая услышанное.              Потом поднял стакан в форме сапога, понял, что он пуст, вздохнул и пошёл к стойке за новой порцией. А заодно — записать всё, что услышал, пока не забыл. В конце концов, образование никогда не бывает лишним, особенно когда его даёт кинозвезда.              

***

             На следующее утро Хельштром сидел в столовой, уставясь в одну точку на потолке. Цоллер, вошедший с докладом, застал его в нехарактерной задумчивости.              — Дитер? Ты чего?              Хельштром медленно повернул голову.              — Фредерик, — сказал он с расстановкой. — Ты когда-нибудь думал о том, что женщины… они тоже всё это время… обсуждают?              — Что обсуждают?              Дитер посмотрел на него долгим взглядом.              — Всё, — сказал он многозначительно. — Они обсуждают всё.