Nummer één

      «Здоровая конкуренция — залог успешного прогресса.» Такой цитаты, возможно, никогда не существовало, но в голове Оскара она отзывалась каждый раз, когда он выбирался из болида. Он проговаривал ее как мантру, смотря на вновь слетевшие колеса с корпуса. Совершать ошибки было совершенно нормально, но гонщику одной из топовой команды в этом сезоне их совершать было плохо, даже можно сказать непозволительно. И об этом Оскару спешили напомнить не только стратеги McLaren, но и кое-кто еще.       Тот, кто сейчас красовался на подиуме, заливая себя и других шампанским. Этот человек светился как будто изнутри каждый раз, когда превосходил всех на пилоте. И Пиастри не мог смотреть на эту улыбку, которая светилась на экранах почти каждой гонки. Макс был всегда на высоте, не зря он был номером один. И это раздражало. Раздражало до скрипа челюстей, до побелевших костяшек, когда Оскар сжимал кулаки. Конечно, новичку сезона было тяжело занять сразу топовые места, парень и сам это понимал. Но больше бесило то, как Ферстаппен позволял себя вести.       Однажды они оказались на одном подиуме в Катаре. Тогда у австралийца перехватило дыхание — второе место, почти первое. Тогда Оскар был вне себя от радости, хоть только и внутри. Не то чтобы он специально скрывал что-то, скорее воспитание не позволяло вести иначе. Он стоял с расправленными плечами и спокойным, слегка напряженным лицом, когда с ним заговорил тот самый Макс. Они пересеклись взглядами: голландец был не сильно выше, но мог смотреть на Пиастри сверху вниз, когда как гонщику в оранжевом пришлось слегка приподнять голову. Голубые глаза бегали по силуэту Оскара, пока не задержались на лице. Тогда Ферстаппен позволил себе то, что запомнилось надолго.       — Даже для тебя я — номер один. — На лице Макса скользнула самодовольная улыбка и он щелкнул младшего по носу. Вроде бы небольшая подколка, но лицо Оскара сразу скривилось в непонимающую гримасу. — Ты выступил хорошо, но чтобы быть первым, нужно быть злее. Понимаешь?       Тогда он не понял, к чему это голландец сказал. После этого они и не контактировали никак, но неприятный осадок так и не сходил с души. Ни после той гонки, ни после еще одной, казалось, будто эти слова были выжжены в сознании парня. И только недавно Пиастри понял, что значит быть злее.       Один вид Ферстаппена заставлял его кровь кипеть, а брови дергаться. Выбешивало в нем многое: в первую очередь эта наглость и прямолинейность, которая и делало его привлекательным для публики, потом шло мастерство и талант, дальше были его проницательные глаза, прожигающие насквозь даже через экраны, и так далее, и так далее. Оскару казалось, что он мог ввести этот список вечно, то ли от зависти, то ли от какой-то внутренней обиды. Детской обиды, когда твое эго ни с того ни с сего унижают.       Злоба с каждым новым уикендом только нарастала, оттого у Оскара улучшились результаты. Он забирал самый быстрый круг, меньше стал ошибаться и закончил сезон лучше, чем его начал. Конечно, Пиастри и команда думали, что они просто доработали машину и сам пилот к ней привык, такая версия была намного приятней. Приятней горькой действительности, где австралиец решил действовать из-за злобы. Причем, как сейчас оказалось, злобы на очевидную истину, которую раньше не было видно. И это Оскара бесило больше всего того, чем он думал — его раздражало, что Макс оказался прав.       Проходила церемония награждения чемпиона мира, пока парень сидел в комнате отдыха. Скоро нужно было покидать эту трассу, этот город, как раз должны были начаться отдых от гонок. Можно было бы слетать на родину, а можно было бы поехать отдыхать на какой-нибудь солнечный пляж. Оскар мечтал об этом, перебирая пальцы. Осталось только дождаться, когда будет можно уйти.       — Не знал, что ты здесь. — Из мыслей его вытащил знакомый до нервного тика голос. Макс появился внезапно, разрушив уют, который парень получал в одиночестве и тишине. Оскар сдержанно улыбнулся и кивнул, но тело его сразу напряглось. Оставалось лишь надеяться, что на этом их разговор закончится. Но видимо, голландец не знал, когда нужно останавливаться. — Что же ты не со своей командой?       — А ты почему не даешь интервью? — Язвительно ответил Пиастри, отводя свой взгляд от фигуры гонщика напротив. Как же было тяжело сдерживать ярость и обиду, но парень всеми силами пытался не подавать виду, что что-то не так. Лишь бы не продолжать этот разговор.       — Не завидуй, у тебя все шансы впереди. — Эта фраза слетает с губ Ферстаппена так легко, что у Оскара глаз дернулся. Не завидовать? Кто этому напыщенному придурку будет завидовать? Парень от возмущения лишь закашлял, бросая взгляд на голландца, у которого будто ухмылка застыла на лице. Как же бесит.       — Пошел ты… — Сцедил сквозь зубы австралиец, резко подрываясь с места. Напряжение било по вискам, не давало уже уставшим мышцам расслабиться. Он не мог уже сдерживать свою злобу, когда голубые глаза блестели ему с таким огоньком. Сам Макс на секунду стоял озадаченный, но прикинув что к чему, удивленно вскинул брови и бросил искренний смешок.       — Боже, что я такого сказал? — Голландец медленно приблизился к Оскару, смотря прямо в темные карие глаза. В его голосе было искреннее недоумение, но парню казалось, будто над ним смеются. Макс же знает, что после его фразы Пиастри получил второе дыхание и стал лучше ездить. Он же знает, что парню хочется быть на месте Макса, быть первым. — Ведешь себя сейчас, как маленький.       Последняя фраза вывела из себя. Возможно, стрессоустойчивость у Оскара была на нуле после первого сезона в Формуле 1, а может быть накопившееся раздражение и усталость решили найти выход прямо сейчас. Младший и сам не понял, что он сделал. Он видел все, как будто по отдельным кадрам: сначала он приближается вплотную к Максу, потом хватает его за воротник экипировки. прижимая к стенке с небольшим грохотом, потом голубые глаза… Парень только пришел в себя, когда почувствовал чужие ладони на своем запястье, пытавшиеся убрать руку с шеи.       Оскар похлопал ресницами, смотря как изменяется лицо голландца. От самодовольной улыбке к тихому страху, а потом… лицо стало серьезным, брови чуть нахмурены, а в глазах читалась усталость и отчаяние. Макс переложил свои ладони на плечи парня, заставляя того заземлится и чутка успокоится. Лицо Пиастри покраснело слегка от стыда, он медленно опустил свою руку, расслабляясь под чужим давлением. Он явно переборщил, сейчас точно Ферстаппен позовет кого-нибудь, чтобы от него оттащили этого буйного пилота чужой команды. Пальцы Оскара дернулись, когда он подумал о выговорах, которые могли последовать, если бы их кто-то увидел.       — Оск. — На удивление, голос Макса звучал очень мягко и тихо. Он говорил с осторожностью и непривычной серьезностью, что парень раньше не слышал. Старший сделал паузу, выдыхая и слегка сжимая чужие плечи, будто бы опираясь на них. — Я честно тебе скажу, прекрати скрывать свои эмоции. До добра оно тебя не доведет.       Слова прошибли током, заставляя кожу покрыться мелкими мурашками. Оскар ни раз слышал подобную фразу, но никогда не задумывался, насколько она может иметь вес. От своих проблем младший забылся, а тело решило выдать самую первую инстинктивную реакцию — напасть первым, пока тебя не съели. Он не знал, как он выглядел перед Ферстаппеным сейчас, но в глубине души ему казалось это таким низким и мелочным. Будь он и правда ребенком, его бы за драку точно поставили в угол. А сейчас в этот же угол его поставил сам Оскар, чувствуя большой груз вины на плечах.       Макс осторожно отодвинул от себя Пиастри, освобождая место для ухода и разрывая эту напряженную нить между ними. Оскар не поднимал глаза, смотря куда-то на стык пола и стены, пока голландец обеспокоено смотрел на него. У старшего в мыслях не было задевать парня за живое или как-то издеваться. Макс просто был собой, никогда не скрывал того, что чувствует — так жить было легче. Не задумываешься по ночам о том, почему не послал того журналиста с глупыми вопросами нахуй, не жалеешь о несказанных словах. И сейчас чемпион решил также придерживаться своей позиции по жизни, окликая снова Оскара.       — Ik ben echt trots op je. Jij bent mijn nummer één. — Голландец сказал это на выдохе медленно и с чем-то нежным. Пиастри приподнял бровь в недоумении, но в ответ Ферстаппен лишь улыбнулся. На этот раз как-то более искренне, чем до всего этого. Он ушел, не объяснив даже, что это значит. Оскару оставалось надеяться, что это не какие-то обидные слова.       После этого гнев гонщика утих. Не только потому что он не хотел даже представлять, что было бы с ним, если бы он избил четырехкратного чемпиона, а в большей степени от того, какая реакция была у Макса. Оскар правда ломал голову, почему голландец так повел себя мягко и даже без толики ответной злобы. Ему приходилось логически объяснять это тем, что он посчитал поступок Пиастри глупым и детским, как он и сам считал. Но единственное, что так и не решилось — что же ему Макс сказал? На этот вопрос Оскар пока не придумал логического ответа.

***

      Как ни странно, после гнева пришло чистое любопытство. Ответы, которые сам себе напридумывал Оскар его не устраивали, но поделать он ничего с этим не мог. Как-то так случилось, что гонщики не сталкивались после этого. Макс давал интервью и был со своей командой, тогда как Пиастри запрягли в какую-то коллаборацию для поддержания медийки. Это утомляло настолько, что времени на рефлексию не оставалось. Парень подумал, что это к лучшему, иначе одним вечером он бы попытался выучить весь нидерландский язык.       Справедливости ради, Оскар и начал. В одну бессонную ночь, когда в голове снова всплыли эти светлые голубые глаза, такие настойчивые, что было невозможно от их взгляда. Парень мог бы часами смотреть в потолок, размышляя о том недоразумении, но в телефоне выскочило уведомление. Он не помнит уже, что там было, но в тот момент Пиастри осенило — переводчик всегда был под рукой. Всегда можно было попробовать наговорить ту фразу и получить ответ.       Как бы он не старался, но ему было сложно попасть в нужное звучание. Оскар не так часто слышал нидерландский, но ему казалось, что он очень похож на английский с немецким. Парень пытался вспомнить полностью фразу, но в сознании оказывалось лицо голландца с его глазами и пухлыми губами. Нелепое лицо, которое говорит что-то непонятное, но с такой нежностью. Пиастри вздохнул и отложил эту попытку в долгий ящик: когда-нибудь потом узнает эту тайну языкового барьера. Может быть, даже спросит у своих знакомых, а может и у самого Макса.       И такой шанс как кстати подвернулся, но уже было поздно — Оскар за две недели уже забыл и о Ферстаппене, и о его каких-то там словах. Поэтому парня не пришлось как-то уговаривать, чтобы пойти со своим напарником Ландо на вечеринку всех пилотов. Австралиец не был таким уж и фанатом такого, но ему нравилась музыка, что играла как будто на всей улице. Пиастри обожал техно, ему было легко влиться в ритм бьющих по ушам басов и синтезированных барабанов. Особенно, когда в баре наливали приятные и вкусные коктейли, в которых почти не чувствовался алкоголь.       Оскар сам и не заметил, как успел выпить больше, чем обычно. Норрис куда-то испарился и долго не появлялся на танцполе, отчего парню не оставалось ничего, как наслаждаться музыкой в одиночестве. В этот момент за диджейской стойкой встал человек, который буквально сделал вечер австралийца: диджей для разогретой толпы начал включать хардтехно ремиксы на хиты того года. Звучало так свежо и необычно, что Пиастри сам не заметил, как его подхватила толпа незнакомцев в импровизированный танец. Сердце стучало в такт музыке, голоса людей не было слышно — все то, что Оскару не хватало в этот момент.       После пары разрывных треков, наступила «тишина» — менее громкий и активный ремикс, мелодичный, — и австралиец решил присесть на свободный диван. Перед глазами плыли мигающие пятна, которые меняли свои цвета в каком-то хаотичном порядке, стук сердца все еще звонко звучал в покрасневших ушах. Оскар чувствовал все: жар, духоту и странный аромат спирта, сладких фруктов и пота. Столько много ощущений отдавалось в теле, как маленькие удары тока, и это было безумно приятно. Но всякая приятность, как назло, заканчивалась там, где начинал говорить тот самый голос.       — Вау, Оск, вот это ты сегодня отрываешься! — Пиастри поворачивается медленно к источнику звука, неожиданно для себя оказываясь вплотную к Максу. Тот лишь улыбается, расплывшись на диванчике так, как будто он не хочет никого пускать к себе.       — Я мешаю? — Голос у Оскара осипший после выкриков, младший наклоняется к Ферстаппену аккуратно, говорит четко в чужое ухо. Тело от алкоголя начало ввести, но австралиец старался держаться, уже морально подготавливая себя к тому, что нужно будет это тело поднимать.       — С чего ты взял? — Голландец поднимает одну бровь, кладя руку на плечо парня: некий жест того, чтобы он не уходил. Пиастри лишь коротко кивнул, откидываясь на спинку дивана, слыша, как трек снова меняется. Что-то знакомое, отчего голова парня начала непроизвольно качаться в такт, что не осталось незамеченным со стороны. — Нравится такое?       — Ага… — Оскар посмотрел на лицо Макса и улыбнулся. Не зря говорили в интернете, что Ферстаппен был похож на того ленивца из мультика: голубые глаза широко распахнуты, длинные ресницы хлопали часто, будто пытаясь сфокусироваться. Почему-то он выглядел так нелепо, в нем не было ничего ни от чемпиона, ни от серьезного спортсмена, и это как-то успокоило Пиастри. Было легче общаться, когда вы на одном уровне, каким бы этот уровень не был.       — Вот как. — Голландец отвел взгляд от Оскара, наклоняясь ко столу. Тогда парень только заметил сколько пустых стаканов и стопок стояло на столике Ферстаппена. «Он пришел с кем-то или он один столько выпил?» — такой вопрос появился в голове у младшего, но Макс уже протягивал тому бокал с чем-то. — За встречу выпьешь?       Австралиец не видел повода отказываться от этого предложения. Он аккуратно выхватил стакан из чужих рук и попробовал аккуратно содержимое. Горло сразу обожгло крепким алкоголем, разбавленным по ощущением каплей лимонного сока, отчего Пиастри сморщился и откашлялся тихо. Парень поднимает удивленный взгляд на старшего, а тот лишь улыбается кончиками губ. Видно, что он хотел бы посмеяться с этой реакции, но почему-то этого не делал.       — Это что, джин? — Через пару мгновений спрашивает Оскар громко, в ответ получая лишь одобрительный кивок и поднесенный к губам кусок лимона. Капли лимонной кислоты заставили снова легко сморщиться, но парень все-таки открыл рот и закусил неприятный вкус спирта. Стало намного легче, Пиастри в благодарность кивнул и потянулся к тарелке с нарезанными дольками лимона.       — Ну так я обожаю джин с тоником, чувак. — Макс все-таки усмехается, крепче сжимая плечо парня, будто бы успокаивая. Оскар лишь наигранно закатывает глаза и снова пьет, в этот раз с такой легкостью, как будто он воду. От такого показательного действия Ферстаппен лишь подавился смешком, переводя тему. — Не думал, что тебя тут встречу.       — Я с Ландо пришел. — Пиастри пожимает плечами, бросая горькую кожуру на край тарелки, продолжая вести диалог со старшим как-то свободнее, чем раньше. Макса это удивляло несильно, больше радовало, что австралиец не был зажат. Необычно было видеть его пьяным, в хорошем смысле. — Он куда-то отошел… Я его потерял.       Оскар не заметил как-то, насколько Ферстаппен пристально на него смотрел. На фоне все еще играла громкая и приятная музыка, в которой хотелось раствориться. Только мурашки по рукам не давали забыть о присутствии соперника. Голландец вроде как и держал чужое плечо крепко, не давая совсем уплыть с дивана на пол, но в то же время аккуратно поглаживал одним лишь большим пальцем по ткани чужой футболки.       Пиастри после очередного глотка снова повернул голову в сторону собеседника. Время будто бы остановилось: лицо напротив глядело своими большими светлыми глазами, которые даже в полутьме клуба были хорошо видны, пухлые губы были в каком-то неестественном состоянии. Он будто держался за Оскара, как за последний плот в огромном и шумном океане. Так крепко, будто бы отчаянно, отчего стало все равно и на музыку, и на горечь алкоголя. Младшему стало любопытно.       Тогда в пьяном сознании Оскара всплыла та самая фраза Макса. Та тоже звучала непривычно нежно, что вызывало все больше недоумения. Что это все значит? Парень был плох в понимании чужих намерений, а особенно был плох в понимании чувств. Он свои-то чувства не показывал, а чужие и вовсе казались чем-то извне. Но сейчас хотелось от Ферстаппена одного — ответов, тех, которые удовлетворят любопытство и перестанут донимать Пиастри каждую бессонную ночь. И только парень подготовился, собрался с мыслями, чтобы наконец спросить о наболевшем, но вдруг он чувствует что-то иное.       На губах чувствуется незнакомый вкус, смешанный с кислинкой лимона и горечью напитка. Сами губы становятся влажными от чужой слюны, покрывающую всю небольшую площадь лица Оскара. Он медлит: затуманенный алкоголем разум не сразу понимает, что Макс сейчас его целует, больше становится обидно за то, что его перебили.Парень же хотел спросить очень важное, то, что его беспокоило давно. Ему не хотелось снова терять этот шанс.       Но вдруг к Пиастри возвращается частичка разума: его зрачки расширяются, щеки заливаются краской, сердце стало глухо биться в ушах, а губы приоткрылись от шока. Его… целуют? У парня сбилось дыхание, он попытался вдохнуть, но в воздухе чувствовался только запах Ферстаппена. Они будто оба выпали из реальности: только соприкосновение их губ волновало, но по-разному. Оскар был шокирован ситуацией и собирался с мыслями, а Макс лишь думал о том, как ему нравятся чужие губы. Такие мягкие, сладкие и желанные, еще с того самого дня, как произошла их первая стычка.       Еще мгновения хватило, чтобы насладиться этим странным поцелуем, и голландец сам отстраняется с еле видимой горечью где-то в глубине. Он понимал, что, возможно, слишком был резок сейчас. Но гонщик не мог пойти против себя — ему очень хотелось попробовать австралийца, особенно когда он не ожидает. Ведь удивленное лицо парня вызывало приятное чувство в груди, а красные щеки приводили в экстаз.       — Zo mooi — Протянул Макс еле слышно, пока рассматривал с неподдельным удовольствием за меняющимися эмоциями Оскара. В этот момент младший открывал рот, чтобы возмутиться или что-то еще сказать, но воздуха в груди не было. Ему будто ударили под дых, будто выстрелили прямо в висок, чтобы мозги перестали работать. В голове остался лишь один вопрос: «Что…?»       Вся эта клубная атмосфера развязывало не только языки, но и руки таким, как Ферстаппен. Поэтому, не увидев агрессии в карих глазах, голландец поднимает свое тело с дивана, отпуская Пиастри. Макс был доволен собой, доволен Оскаром, доволен вечером: не хотелось его портить какими-то выяснениями отношений. Парень этого не хотел сейчас — пришлось бы долго объяснять не самому вменяемому сейчас человеку. Да и к тому же, кто знает, может австралиец и правда сейчас возьмет и выбьет всю дурь и алкогольную смелость из него?       — Стой, Макс! — Чужая рука резко схватила Ферстаппена, отчего тот вздрогнул. Сейчас правда ударит, начнет кричать и наезжать. Макс уже видит, с каким трудом поднимается Оскар, но настойчиво. Он его сейчас не отпустит, не даст сбежать. Может, позвать охрану? — Что… что ты сказал?       Голландец повернул голову и удивленно посмотрел в те самые карие глаза, которые мало что понимали, но так хотели понять. Макс сначала совсем не понял сам суть вопроса, но до него как-то сразу дошло, что это из-за его фразочек на родном языке. «Боже, ты про мою привычку? Не бери в голову, я в эмоциональные моменты на него перехожу, особенно когда люблю кого-то, кто этого не видит уже весь год» — Хотел бы сказать сейчас Ферстаппен, но его что-то внутри остановило. Рано еще, Оскар сейчас не поймет его, оборвет ту тонкую ниточку взаимосвязи, которая у них есть. И парень сейчас был не готов слышать что-то про свои чувства. Поэтому он положил свободную руку поверх чуть трясущийся руки Пиастри, посмотрел прямо на него и с какой-то привычной уверенной улыбке сказал, перед тем как раствориться в темноте клуба:       — Что горжусь тобой, Оск.       Оскару хотелось что-то сказать в след, но было бесполезно. Его бы никто не услышал, особенно тот, кто должен это услышать. Но хотя бы за этот вечер решились проблемы с бессонными ночами от безответных вопросов. Один ответ был получен, любопытство было удовлетворено. Зато этот вечер Пиастри подарил другую головную боль — что он чувствует к Максу сейчас?