Nummer één

      До следующего сезона оставалась неделя. После похода в клуб Оскар решил себя порадовать, отправившись на месяц домой. Как раз в зимнее время в Австралии было особенно жарко, так что настроение автоматически улучшалось, а неурядицы забывались. Парень сам для себя решил не вспоминать про существование какого-то Макса Ферстаппена до гонок — так было проще. Раз тот после инцидента так и не написал или не попытался что-то сделать, значит это была просто шутка. Глупая шутка.       Но, конечно, Пиастри не мог об этом забыть насовсем: множество заголовков и медиа, связанные с его работой, напоминали о голландце будто бы назло. Чтобы Оскар постоянно вспоминал этот смутный вечер. Все эти яркие цвета, громкую музыку в ушах, собственный стук в сердце, вкус чужих губ… Каждый раз парень об этом вспоминал, мучаясь от предположений и догадок, с каждым разом все более и более становясь раздраженным. Нужен был ответ, нужно было вернуть спокойствие.       Наконец Оскар оказался дома, в своих апартаментах. Эти редкие моменты особенно ценны — тишина, отсутствие каких-либо лишних голосов. Все, что нужно. Здесь он был, как в крепости: никто бы не посмел его выдергивать из приятно нагретой постели, кроме курьеров. Как раз один из них должен был скоро подойти, а пока австралиец лишь наслаждался компанией каких-то видео на ютубе, пытаясь не задумываться о своих чувствах.       Почему он не хотел об этом думать? Пиастри было всю жизнь как-то трудно рефлексировать над своими чувствами — не из-за какой-то проблемы, а просто потому что. Поэтому ему всегда было легко держать все в себе, ведь если не думать о раздражении, то оно и пройдет. Такая философия только подкреплялась на протяжении жизни, пока в мир Оскара не ворвались эти глубокие, проницательные голубые глаза. Буквально из-за Макса жизнь парня начала меняться, конфликтуя с прошлыми убеждениями.       Поэтому он и не хотел думать о Ферстаппене, но постоянно это делал подсознательно. Парень мог бы жить спокойно, если бы в тот раз не поддался накопившейся усталости. Но теперь его жизнь изменилась, карточный домик обороны от чувств пал, теперь Пиастри позволял себе расслабиться: на людях и перед камерой радоваться, злиться, грустить. И тогда наконец он будто дышал полной грудью, будто все в жизни стало мягче и добрее. За это австралиец мог только поблагодарить Макса, за остальное хотелось ему смачно врезать.       Вдруг послышалось треск звонка — пришел курьер. Это быстро вернуло в чувства Оскара, он встал с уютной кровати и лениво подошел к двери, по дороге прихватив карту. Парень открыл дверь, поднял глаза и увидел то, что казалось бывало только в каких-нибудь низкосортных ситкомах.       — Макс?.. — Успел проронить Оскар, смотря на силуэт в своих дверях и, почему-то, с пакетами с маркой доставки в руках.

***

      Ферстаппен был таким человеком, который не мог оставаться на одном месте. Воспитанный как гонщик, ему не хватало адреналина всегда. Оттого он светился на различных видах гонок во время межсезонья. Такой образ жизни позволял Максу чувствовать себя немножко живее, немножко эмоциональнее, чем обычно. Но, этот год научил его быть сдержаннее в своих желаниях и тяге к движению, ведь в его жизни появился тот, кто покрывал все недостающие и такие отчаянные эмоции, кто показал голландцу некую гармонию.       Началось все в начале сезона. В команду McLaren приходит новичок — тихий парень с постоянно бегающими темными глазами. Ферстаппен не придал этому значение, но, проехав одну гонку, он почувствовал потенциал Пиастри. Хоть он и совершал ошибки, но большую часть времени старался быть на трассе. Тогда старший выражал похвалу и некую даже гордость, мол «Такой молодой, прям как я пару лет назад». Тогда искренность Макса была встречена лишь кратким и очень напряженным кивком от Оскара, и больше ничего. Ни благодарности, ни колкости — это голландца очень удивило. Как он остается таким сдержанным всегда?       Тогда в Максе проснулось любопытство, которое, возможно, никто и не видел, но парень ничего намеренно не скрывал. Он стал подмечать, как от давления австралиец часто ошибался и врезался в стены, как на интервью его кадык дергался каждый раз от неприятных вопросов. Ферстаппен не понимал почему Оскар так себя ведет, почему ну просто не пошлет всех и не сделает так, как хочет? Все так гонщики делают, в особенности чемпион прошлого сезона. Тогда парень и подумал, что в Пиастри нету той энергии, что есть у него. И тогда пришла идея подтолкнуть новичка к этой мысли.       Как раз тогда, когда они оба были на подиуме. У Макса сердце колотило от счастья, что младший смог совладать с собой и болидом, смог доехать вторым. Это же прекрасно, так держать! Ферстаппен очень хотел это высказать, прокричать в микрофон, что он гордиться успехами молодого гонщика, но в тот момент что-то дернуло сказать по-другому. То ли восторженные глаза Оскара, смотревшие будто бы в душу голландца, то ли ажиотаж сразу после гонки. Тогда он выразился не так, как хотел, что тоже повлекли за собой последствия.       Он увидел этот огонек в глазах, когда на следующих гонках пересекался с соперником. Но, лицо Оскара было чуть более напряженным, чем обычно. Макс не знал из-за чего это, но в душе гордился тем, что смог повлиять на молодого парня. Только потом дошло осознание, что австралиец и правда был зол, в первую очередь на чемпиона. Как раз оно дошло тогда, когда рука Пиастри сжимало пару секунд шею парня. Беспощадно, со всей чувственностью, которая хранилась будто бы всю жизнь под замком. Карие глаза были затуманены злобой, обидной и жуткой усталостью — голландец отлично знал эти глаза. Он также смотрел на себя в зеркало после неудач в картинге, после ошибок на трассах в юности. Теперь стало ясно, почему Макса так цепляла эта реакция Оскара — этот блок на чувствах давил настолько сильно, что мешал жить.       Тогда Ферстаппен очень хотел успокоить новичка, объяснить ему свою точку зрения, помочь как-то. Видно, что младшему было тяжело. Но в тот момент рука Оскара могла лишить Макса дыхания насовсем, поэтому парень начал рефлекторно брыкаться и вырываться наружу. В тот момент сознание Пиастри вернулось к нему, он расслабил руку, дав так нужный кислород для голландца. Парень выглядел бледный от ужаса, по телу бегала мелкая дрожь. Видимо, сам не ожидал, что делает. Тогда Макс не злился, просто меж ребер кольнуло это неприятно тянущее, но при этом нежное чувство — ему страшно за состояние Оскара. Что он еще может сделать с собой или с другими, если продолжит стоять особняком от своих эмоций?       Голландец тогда обронил фразу на родном языке, которая осядет в сознании младшего на пару недель. Но это было чистой правдой — он считал Пиастри номером один не только в гонках, но и по жизни. Наверное, нужно было сказать это напрямую, как обычно получалось у парня со всеми остальными. Но сказать что-то красноречивое Оскару в лицо — было беспокойно за его реакцию. Макс тогда решил для себя оставить новичка в покое — пусть придет в себя, подумает. Возможно, даже сможет понять, что Ферстаппен не желал ему зла и никогда его не желал. С того момента начала зарождаться влюбленность.       Пару недель до инцидента в клубе Макс следил за активностью Оскара: у того вышло пару интервью, каких-то промо роликов от команды и пару постов в соцсетях. Чувствовалось, что что-то поменялось — в постах проскальзывал откровенный сарказм и ирония, иногда и комментарии под постами были пиком комедии. Это забавляло, голландец был бы не прочь и вслух такие остроты послушать. Только самообладание и указы пиар-менеджеров останавливали гонщика от того, чтобы лайкать и комментировать посты австралийца. Однажды сердце Ферстаппена пропустило удар: в ленте попались фотографии McLaren с новой фотосессии. Конечно, профессиональность фотографий вызывало восхищение, но больше парня зацепил одно конкретное фото. Там Пиастри стоял в полутьме, лицо по-обычному напряжено, но на лице была легкая улыбка. Темные глаза казались черными большими точками на фоне лица, которые смотрели прямо на зрителя. Макс был впечатлен, тогда он позволил себе на небольшую реакцию под постом. Вроде, его даже за это похвалили менеджеры.       Следующее столкновение произошло через неделю. Голландец сначала пришел с Шарлем и его знакомыми, но те слишком быстро покинули столик, оставив парня наедине с барным меню. Можно ли считать это их ошибкой? Макс отмахнулся тогда от этой недели и заказал себе столько алкоголя и закусок, сколько хотел. Ни в чем в себе не отказывал, притом что такая музыка его совершенно не интересовала. В тот момент вопрос об уходе по-тихому стоял очень остро в голове, но все изменилось, как в толпе показалось знакомое лицо. Потом Оскар рухнул рядом на диван, довольно пьяный и разгоряченный. Вот уж совпадение.       Тогда Макс позволил себе лишнее. Его тяготило чувство заботы и восхищения младшим, а еще странное чувство где-то в районе живота. Парню хотелось целовать Пиастри целую вечность, настойчивее, пробуя тонкие светлые губы на вкус, пока не пересохнет во рту. Тяга к адреналину привела голландца к тому, чтобы целовать своего соперника в губы. Было не важно кто и как на них посмотрит, что напишут наутро в соцсетях — главное, что рядом был правда любимый человек, которого хочется открыть для себя и для других. Но губы австралийца не сдвинулись, не потянулись в ответ. Это дало понять Ферстаппену, что он поторопился.       После этого он старался отпустить Оскара для себя. Занялся гонками на других машинах, купил еще одного кота к себе в квартиру. Максу было стыдно за то, что он дал своим эмоциям не тот выход. Наверное, парень, отдыхающий сейчас счастливо в Австралии, был зол на голландца, возможно даже оскорблен. К негативной реакции нельзя подготовится, как бы кто не пытался — Ферстаппен это понял, когда ходил покупать очередную милую игрушку для кота. Тогда он решил взять все в свои руки и наконец сказать прямо, правильно, чтобы его поняли. Через пару сообщений знакомым он получил адрес Пиастри. Оказалось, что жил он в другом районе от Макса, но это было лучше: вдруг парень снова струсит и по-быстрому убежит к себе?       Погода в тот день была чудесной: солнце палило не сильно, теплый ветер подталкивал идти быстрее по холмистым дорогам. Сегодня у Макса Ферстаппена была цель — поговорить наконец обо всех непонятках, накопившимися между двумя пилотами. Почти у дверей к апартаментам парень столкнулся с курьером, он как раз дозванивался до Оскара в этот момент. Появился план: голландец мягко попросил оставить пакеты ему, расплачиваясь за чужую еду. Тот лишь поблагодарил и моментально уехал, оставляя Макса одного перед дверью с громко бьющимся сердцем. Так они встретились снова.

***

      — Привет, Оск. — Парень глянул мельком квартиру за спиной австралийца, поднимая пакеты перед собой. — Впустишь?       — Что ты здесь делаешь? — Оскар вскидывает бровь удивленно, складывая руки у себя на груди и опираясь на дверной косяк. Он не хотел хлопать дверью перед носом гостя, но и пускать без веской причины тоже не было желания.       — Хотел поговорить… — Макс опускает взгляд на лицо напротив, изучая мимику и пытаясь предугадать, какие слова приведут его к сегодняшней цели.       Пиастри удивленно хмыкнул, выражая полное недоумение. С чего бы он сейчас стал впускать человека, который не отвечал ему прямо, чтобы с ним поговорить? О чем им обоим говорить? Парень взглянул снова на пакеты со своей едой, выдохнул и, поняв, что хитрый голландец уже заплатил за его заказ, отошел, пропуская гостя внутрь. Ферстаппен слегка улыбнулся и прошел вперед, ставя пакеты на столешницы и начиная помогать Оскару их разбирать. От тишины неловкость витала в воздухе и была готова разорвать обоих в клочья от любопытства и страха. Первый решил начать говорить Макс — раз он хотел говорить, значит надо начать первым.       — Хотел извиниться перед тобой… — Макс выдохнул тяжело, не поднимая глаз на хозяина квартиры, только вытаскивая очередные продукты из пакета. — В клубе я позволил себе лишнего.       — Не бери в голову. — Оскар был поражен такой откровенностью и некой нежностью, но решил не терять бдительности. Все-таки недомолвки у них копились уже пару месяцев, не мог голландец просто ради одного извинения приходить под чужую дверь. Но, дабы не казаться совсем холодным, Пиастри положил свою ладонь на плечо Ферстаппена, слегка его сжимая. Как в тот раз. — Все мы бываем пьяные и все такое-       — Я хотел этого.       Младший остановился, сжав чужое плечо крепче. Слова были сказаны будто бы с трудом, но так искренне, что думать о каком-то подвохе не приходилось. Получается, Макс хотел его поцеловать? После всего того, что между ними было? Сквозь таких вопросов прорезался мягкий голос Ферстаппена, а кожа на руке почувствовала нежное, теплое прикосновение другой руки.       — Понимаешь, когда ты только пришел… — Голос Ферстаппена стал ниже и более хриплым, обстановка становилась интимной, только стук сердца был помехой в том, чтобы расслышать этот почти что шепот гонщика. — Я почувствовал в тебе эту искру, потенциал. Честно, я радовался, когда ты не разбивался и меньше ошибался. И я правда гордился тем, когда мы были вместе на подиуме. Ох, neuken, мне трудно подбирать слова, извини.       Оскар не верил в то, что сейчас происходит. На его кухне чемпион мира откровенничал с ним так, как будто они были друзьями с самого детства, но не говорили о своих чувствах. Парень слушал это внимательно, всякое недоверие с каждым предложением смягчилось, превращая это все в тихое понимание. Пиастри в этот момент вспоминал и про свою злобу и обиды на Макса — все это оказалось неправдой. Макс был все это время за него рад, оказывается, а австралиец обрушил на него свой накопившийся гнев. Боже, в своих глазах парень казался самой последней мразью на земле.       — В общем… — Ферстаппен положил свою руку поверх руки Оскара, мягко касаясь, боясь испортить этот тихий момент. — Ты прекрасен, Оск. Я не могу об этом молчать больше.       Пару мгновений они стояли молча. Пиастри лишь глядел прямо в голубые глаза мужчины, лицо которого покрылось этой робкой краснотой, а Макс взглядом бегал от глаз младшего, до его губ. Нужно что-то ответить, нужно сказать хоть что-то, чтобы их перестала душить эта тишина. Оба они хотели ответы друг от друга, на разные вопросы у них был один и тот же ответ. Оскару лишь тяжело было сказать о своих чувствах вслух, но когда-то же надо переступать через себя, правда?       — Макс. — Робко начал парень, чувствуя, как кончики ушей начинали гореть. То ли от смущения, то ли от страха. — Послушай, мне тоже о таком трудно говорить. Просто, ты так резко поменял что-то во мне, сначала я думал, что ты надо мной издеваешься, — На этом моменте у Ферстаппена поджались губы, видимо, это правда была искренняя забота. — После клуба ты вообще пропал. Я. дай мне подумать, просто дай мне секунду!       Макс молча кивнул, собираясь уже уходить, но рука на плече его держала крепко. Пиастри сейчас был на полной панике: он хотел подумать обо всем, но не хотел отпускать голландца прямо сейчас. Ему не хотелось снова испытывать это мучительное чувство недосказанности, придумывать себе несуществующие сценки. Он хотел откровений от Макса, но и в то же время сам хотел быть откровенным. Поэтому он выдохнул шумно, склоняя голову на чужом плече — такой вот жест, когда Оскар сдался. Чувств было слишком много, чтобы держать их в себе: хотелось их всех выкричать, вытянуть из себя, чтобы перестали скребсти душу.       — Просто… Я не знаю, мне правда понравилось то, что было в клубе. — Австралиец говорил тихо, еле сдерживая всхлипы и свои слезы, больше сжимая край чужой футболки и чувствуя запах пота. — Я просто правда не понимаю твое отношение ко мне. И, честно, свое к тебе. Я бы… я бы правда хотел узнать тебя лучше.       Тогда Ферстаппен почувствовал, насколько Оскару тяжело. Ему не привычно находится на постоянном адреналине, быть всегда в каком-то нереально скоростном потоке. Было ощущение, что он будто столкнулся на огромной скорости в стену и начал уже терять сознание. Максу было очень жаль за то, что заставил любимого человека плакать, это ужасно. Голландец аккуратно положил свободную руку на волосы младшего, поглаживая их еле-еле касаясь головы. Он хотел защитить, показать, что он может быть опорой. Максу было важно, чтобы сейчас Пиастри не сделал что-то на эмоциях, не сломался окончательно под давлением.       — У нас есть время узнать друг друга. — Ферстаппен прошептал это так тихо и так уверенно, что у Оскара побежали мурашки по затылке. Значит, так зарождаются отношения? Не с долгоиграющего флирта, не со единичной пьяной страсти. А с обычного, тихого разговора. Парень улыбнулся так, что щеки начали болеть. Ему было приятно видеть Макса таким: тихим, спокойным и очень уверенным. Прямо как чемпион.       — Тогда… — Пиастри отстранился, хватая голландца напротив за плечи и поднимая глаза, встречаясь с большими голубыми глазами. — Скажи мне то, что ты мне тогда сказал на голландском.       Макс лишь усмехается, смотря в эти растерянные кофейные глаза. Ему было и правда интересно? Сделав задумчивое выражение, как будто и правда вспоминал, что он тогда сказал, парень наклонился вперед так, чтобы кончики их носов почти касались друг друга, и тихим, но крайне серьезным голосом сказал.       — Ты для меня номер один, Оск.