Цена баланса

Алексей вышел из храма, и ночной лес встретил его тишиной. Не той напряжённой, злой тишиной, которая бывает перед бурей, а спокойной, принимающей. Будто лес знал, что он был внутри, и ждал, когда выйдет, чтобы снова обнять своей прохладой и шелестом. Он шёл медленно. Ноги несли сами, без команды. Мысли были тяжёлыми, вязкими, как смола. Он перебирал в голове каждое слово Селестины, каждый её взгляд, каждую интонацию. «Ты так быстро раскрыл дар!» «Скажи, а ты случайно не бог?» «Я сама могу стать наградой». И поцелуй. Этот поцелуй, который до сих пор горел на губах, хотя он стёр его тыльной стороной ладони ещё на пороге. «Она меня использует, — думал Алексей. — Дала дар, теперь требует услугу. Священник, проклятие, безумие. А потом — пирамида, ключ, Изначальный. А потом — может быть — домой». Он усмехнулся горько. «А может, и не домой. Может, она найдёт ещё что-то, что нужно сделать. И ещё. И ещё. А я буду бегать по её поручениям, как мальчик на побегушках». Он вышел на поляну, где горел костёр. Ллин сидел на своём обычном месте — на корточках, опершись спиной о дерево. В зубах — травинка. Глаза полузакрыты, но Алексей знал: леший не спит. Он всегда настороже. Увидев Алексея, Ллин не сказал ни слова. Только молча кивнул на место у костра, где уже лежала свежевыструганная чашка. Деревянная, гладкая, ещё пахнущая свежей древесиной. Внутри плескался тёмно-рубиновый напиток, от которого поднимался лёгкий пар. Алексей сел. Взял чашку. Дар включился мгновенно — без усилия, без концентрации, как второй пульс, как ещё одно дыхание. Он увидел напиток: лесные ягоды, горная мята, что-то ещё, похожее на чабрец, но не чабрец, и цветы, которых он не знал, но чувствовал их суть. «Проясняет разум. Успокаивает. Снимает напряжение», — пришло знание. Он сделал глоток. Вкус был изумительным. Мягкая, нежная сладость, не приторная, а какая-то… лесная. Нотки цветов — полевых, диких, тех, что растут там, куда редко ступает нога человека. Тепло разлилось по горлу, опустилось в желудок, а оттуда растеклось по всему телу — по плечам, по рукам, по ногам, по спине. Мышцы, которые он даже не осознавал напряжёнными, начали расслабляться одна за другой. Позвонки щёлкали, когда он выпрямился. — Вкусно, Ллин, — сказал Алексей. Голос звучал глухо, но тепло. — Спасибо. Леший молчал. Только смотрел на него — внимательно, изучающе. — Кажется, ты получил не то, что хотел, — сказал наконец Ллин. Не спросил — констатировал. Мягко, без насмешки. Алексей усмехнулся. Усмешка вышла кривой. — Я получил гораздо больше, чем хотел, — ответил он. Он допил напиток, поставил чашку на землю. Пламя костра плясало, отбрасывая тени на лицо лешего. — Завтра отведи меня в деревню, — сказал Алексей. — Там мы задержимся на пару дней. Нужно уладить кое-какие дела. Ллин кивнул, не спрашивая. Они начали устраиваться на ночлег. Ллин подкинул веток в костёр, поправил свою лежанку. Алексей расстелил куртку на земле, собираясь лечь. И тут он заметил взгляды. Леший смотрел на него странно. Не враждебно, нет — скорее озадаченно. Будто хотел спросить, но не решался. Короткие взгляды украдкой, когда Алексей не смотрел, и тут же отводил глаза, когда тот оборачивался. Алексей лёг, устроил голову на свернутой куртке. Посмотрел на небо — звёзды были чужими, но красивыми. — Я не могу тебе рассказать, — сказал он тихо. — То, что было в храме — таинство. Не для людей. Ллин хмыкнул. В темноте блеснули золотистые глаза. — А я и не человек, — напомнил он. — Селестина — богиня всех живых существ, — повторил Алексей слова, которые уже говорил. — Но это всё равно таинство. Прости. Леший помолчал. Потом вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Дела богов и их пророков — не моё дело. Но если что пойдёт не так, ты скажешь. Чтобы у нас не возникло проблем. Договорились? — Договорились, — ответил Алексей. Ллин отвернулся, устраиваясь поудобнее. Через несколько минут его дыхание стало ровным, глубоким. Алексей закрыл глаза. Но сон не шёл. Искра в груди волновалась. Не ярко, не больно — скорее тревожно. Как котёнок, который чувствует опасность, но не может понять, откуда она идёт. Тёплое свечение пульсировало в такт сердцу, но ритм был неровным, сбивчивым. Алексей лежал, слушая своё тело, пытаясь понять, что не так. Всё было в порядке. Напиток Ллина снял напряжение, мышцы расслабились, мысли успокоились. Но искра не унималась. «Что? — мысленно спросил он. — Что не так?» Ответа не было. Только тревога, которая росла с каждой секундой. Алексей сел. Огляделся. Костер догорал, угли тлели ровным красным светом. Ллин лежал на своей лежанке, свернувшись клубком, как огромный зверь. Его дыхание было ровным, спокойным. Алексей посмотрел на него, и мир изменился. Дар включился сам — он уже не управлял этим, не выбирал. Он просто видел. Тело Ллина стало… прозрачным. Не полностью — скорее, как если бы кто-то наложил изображение на рентгеновский снимок. Кожа, мышцы, шерсть — всё это стало полупрозрачным, и под ними открылось внутреннее. Органы. Алексей никогда не видел анатомию лешего. Но дар подсказывал, показывал, объяснял. Вот сердце — оно было больше, чем у человека, и билось медленнее, мощнее. Вот лёгкие — длинные, почти во всю грудную клетку. Вот желудок, печень, странные извитые образования, которые, как понимал Алексей, были чем-то вроде дополнительных органов чувств. Всё это было… правильно. Здорово. Дар показывал ровное, спокойное течение жизни. Кроме одного места. В левом боку, где-то между рёбрами и тазом, Алексей увидел пятно. Чёрное, тяжёлое, оно расползалось от точки в центре, проникая в окружающие ткани тёмными, паутинными нитями. Похоже на гематому, но не совсем. Что-то чужое. Инородное. Живущее своей, тёмной жизнью. Алексей сглотнул. «Рана, — понял он. — Старая рана. И она не заживает». Он вспомнил слова Ллина: «Лешие быстро заживают». И как он брал товша, и иглы впились в ладонь, и он не обращал на это внимания. Но эта рана… эта была другой. — Ллин, — позвал Алексей тихо. Леший не шевельнулся. Спал. — Ллин, — повторил он громче. Дыхание лешего сбилось на мгновение, потом снова выровнялось. Алексей помедлил. Не хотелось будить, не хотелось лезть не в своё дело. Но искра в груди билась всё сильнее, и дар показывал чёрное пятно, которое росло на глазах. — Ллин, — сказал он в третий раз, и в голосе прозвучала команда. Леший вздохнул. Не открывая глаз, пробормотал: — Чего тебе, странник? Спать мешаешь. — Болит ли у тебя бок? — спросил Алексей. Ллин замер. Молчание затянулось. Костер потрескивал, угли остывали, и тишина между ними становилась всё плотнее. — Болит, — сказал наконец Ллин. Голос его был странным — не насмешливым, не спокойным. Усталым. — Иногда. Когда погода меняется, когда устаю сильно. Или когда… — он запнулся. — Неважно. — Почему оно не заживает? — спросил Алексей. — Ты говорил, вы быстро заживаете. Ллин открыл глаза. В темноте они горели золотом — не ярко, тускло, как угасающие угли. — Полгода назад, — сказал он медленно, — я нарвался на охотников. Люди. Шли по лесу, шумели, ломали ветки. Я хотел их вывести, увести подальше от старой тропы. А они… испугались. Один выстрелил. Арбалет. Болт был… странный. Не такой, как обычно. Я его вытащил, рана затянулась. Думал, всё прошло. Но через месяц бок начал ныть. А потом — чернеть. — Он помолчал. — Старейшины сказали — проклятое оружие. Не заживёт. Придётся жить с этим. — А вылечить? Ллин усмехнулся. Усмешка вышла горькой. — Кто ж нас лечит? Мы сами по себе. Люди не ходят к лешим. Лешие не ходят к людям. Людские лекари способные вылечить такую рану как моя к нам не заглядыаают... а в храм где священник может вылечить нас не пускают. А других целителей в этих лесах нет. По крайней мере таких что могут справиться с этой раной— Он снова закрыл глаза. — Не беспокойся, странник. Не смертельно. Просто… неприятно. Алексей смотрел на чёрное пятно, которое пульсировало в теле лешего. Дар показывал: оно растёт. Медленно, но неумолимо. Через год — затронет сердце. Через два — Ллин просто не проснётся. — Я могу помочь, — сказал Алексей. Ллин открыл глаза. В них мелькнуло удивление. — Что? — Я целитель, — сказал Алексей. — Дар Селестины. Я могу попробовать. Леший сел на своей лежанке, уставился на Алексея. — Ты серьёзно? — спросил он. — Ты же… ты только сегодня получил этот дар. Ты сам сказал, что не умеешь им управлять. — А я и не управляю, — признался Алексей. — Он сам работает. Просто… скажи, я могу попробовать? Ллин молчал. Долго. Потом медленно кивнул. — Пробуй, — сказал он. — Хуже всё равно не будет. Алексей протянул руку. Как только его пальцы коснулись бока Ллина, дар взорвался. Алексей не ожидал этого. Он думал, будет так же, как с мозолью на руке — лёгкое тепло, приятное покалывание, и всё. Но здесь, в теле лешего, чужое, проклятое, вросшее в живую плоть, дар встретил сопротивление. Из источника его сути — из того места, где теплилась искра Селестины — хлынула энергия. Мощная, горячая, неудержимая. Алексей почувствовал, как она разливается по его рукам, по пальцам, устремляясь к точке контакта. Он почувствовал могущество. Не власть над миром — власть над материей. Над живой тканью, над болью, над смертью. Вдохновение захлестнуло его. Он знал, что делать. Не думал — знал. Как знал, как дышать, как шевелить пальцами. Он вытянул вторую руку, положил на бок Ллина, и дар вспыхнул. Из его ладоней полилось зелёное свечение. Яркое, насыщенное, оно окутало тело лешего, проникло под кожу, в мышцы, в ткани. Алексей видел, как свет растекается внутри, как он добирается до чёрного пятна, как обволакивает его со всех сторон. Пятно сопротивлялось. Это было… странное ощущение. Будто он пытался вырвать из живого тела что-то, что пустило корни. Чёрные нити, паутинки, тяжи — они не хотели отпускать. Они вцепились в плоть Ллина мёртвой хваткой и не собирались уступать. Алексей мысленно усилил жар. Зелёный свет стал ярче, горячее. Ллин застонал — тихо, сквозь зубы, но Алексей не отвлёкся. Он знал: нельзя. Нельзя останавливаться. Если отступить сейчас, чёрное пятно вернётся. Укоренится глубже. Станет сильнее. — Терпи, — прошептал он. Пятно нехотя, медленно начало сдаваться. Чёрные нити одна за другой отрывались от здоровых тканей, сворачивались, таяли под напором зелёного света. Тьма сжималась, уменьшалась, пока не превратилась в маленький, плотный комок — источник проклятия. Алексей ударил по нему всей энергией, какая у него была. Комок лопнул. Растворился. Исчез. Зелёное свечение погасло. Алексей убрал руки. Они дрожали. Пальцы плохо слушались. — Кажется, рана излечена, Ллин, — сказал он негромко. Ответа не было. Алексей посмотрел на лешего. Тот лежал неподвижно, но дыхание его было ровным, глубоким, спокойным. Лицо расслабилось — впервые с момента их встречи на нём не было ни настороженности, ни насмешки. Только мир. Ллин спал. По-настоящему, глубоко, впервые за многие месяцы, когда боль не давала забыться. Алексей улыбнулся уголком губ. Потом встал. Ноги были ватными, руки тряслись, в голове шумело. Энергия, которую он отдал на исцеление, была огромной — он чувствовал пустоту внутри, там, где ещё недавно клокотала сила. Он доковылял до своей лежанки, упал на неё, даже не чувствуя, как куртка сбилась под боком. «Ничего, — подумал он, проваливаясь в сон. — Завтра… завтра всё будет хорошо. Ллин здоров. Я справлюсь». Он закрыл глаза. Последнее, что он услышал, было ровное, спокойное дыхание лешего. И шелест листьев над головой.