reflection

В общежитии было тихо. Та особая, густая тишина, которая наступает только глубокой ночью, когда все, наконец, разбредаются по своим комнатам, устав от бесконечных репетиций, интервью и вечного шума, который восемь парней создают даже в состоянии покоя. Минги остался в гостиной один. Он вышел из душа, накинув лишь свободные домашние штаны с низкой посадкой, и остановился перед большим зеркалом, которое обычно служило им для отработки движений или проведения подкачек. Теперь же оно служило для другого. Минги медленно повернулся боком, прищурив темные глаза. За последние две недели он изменил программу тренировок, сместив фокус с плечевого пояса на то, что обычно остается скрытым под мешковатой одеждой. Ему было интересно. Сначала он просто хотел добавить устойчивости, улучшить технику сложных прыжков, но теперь… теперь это превратилось в нечто иное. Пальцы, еще влажные после душа, скользнули по выступающей тазовой кости, задержались на впадине паха, а затем медленно, с почти хирургической точностью, опустились ниже. Ткань серых трикотажных штанов натянулась на бедре, повторяя каждый миллиметр изменившегося рельефа. Раньше здесь была плавная, почти юношеская линия. Теперь же, стоило ему сжать мышцы, проступала крутая, твердая дуга. Ему не было противно. Наоборот. В этом было что-то первобытное, собственническое. Мое, — думал Минги, глядя на то, как его длинные пальцы вдавливаются в упругую плоть, оставляя на коже легкие розоватые следы. Он смотрел на свое отражение: тяжелый взгляд из-под мокрой челки, слегка приоткрытые губы, ключицы, выделяющиеся при каждом вдохе. И эти бедра. Они стали шире, плотнее. Когда он выступал вчера в облегающих кожаных штанах, фанаты, кажется, сошли с ума. Он делал вид, что не замечает, но сейчас, наедине с собой, Сон чувствовал удовлетворение. Более того — он чувствовал гордость. Это тело было его произведением искусства, его проектом, его шедевром. Он медленно двинул бедрами, наблюдая за игрой мышц под тканью. Сердце билось ровно, но с каждой секундой кровь разгонялась все быстрее, наполняя тело странным, вязким теплом. Минги опустил взгляд на свои руки, которые лежали на бедрах, и тихо выдохнул. Он любил это тело. Любил так, как, наверное, ни одно другое тело на земле. Каждый позвонок, каждое мышечное волокно, каждая новая линия, которая проступала под кожей от упорных тренировок — всё это было предметом его тихого, почти религиозного поклонения. Он мог часами стоять перед зеркалом, изучая изгибы, поворачиваясь под разными углами, проводя пальцами по животу, по груди, по внутренней стороне бедер. Иногда ему казалось, что если бы он мог физически раздвоиться, если бы рядом с ним стояла его точная копия — такая же гибкая, сильная, с такими же широкими плечами и тяжелыми бедрами, — он бы трахнул её, не раздумывая ни секунды. Без капли стыда, с полной отдачей, наслаждаясь каждым миллиметром собственного тела, словно это был самый желанный человек на свете. Мысль об этом ударила в низ живота, и Минги прикусил губу, чувствуя, как под тканью штанов становится тесно. Он завел руки за спину, сжал ягодицы, прощупывая глубину мышц, и представил, что эти пальцы принадлежат не ему, а его двойнику из зеркала. Что отражение сейчас шагнет вперед, прижмет его к холодному стеклу и… — Черт… — шепот прозвучал хрипло в пустой комнате. Он снова посмотрел на свое отражение, и в его глазах горело такое откровенное желание к самому себе, что стало трудно дышать. Он медленно провел языком по нижней губе, представляя, как эти же губы сейчас скользят по его ключицам, по соскам, опускаются все ниже, к впадине паха, к напряженному члену, который давит на ткань штанов. Он бы сделал это. Он бы сделал это с собой с удовольствием. Без тени сомнения. — Не думал, что ты занимаешься самооценкой так поздно. Минги вздрогнул, но не испугался. Голос был слишком знакомым, чтобы пугать. Он поднял глаза в зеркале и встретился взглядом с отражением Юнхо. Тот стоял в проходе из коридора, прислонившись плечом к косяку. Он был в старой растянутой футболке и свободных пижамных штанах, но его поза не была расслабленной. В темных глазах горел тот самый огонь, который Минги научился распознавать за годы их близости. Юнхо смотрел не на лицо. Его взгляд скользил по отражению рук Минги, застывших на ягодицах, по напряженному контуру бедер, по тому, как низко опущены штаны, по влажным следам, которые пальцы Минги оставили на коже.  — Не думал, что ты подглядываешь, — ответил Минги, не убирая рук. Сердце пропустило удар, а затем забилось с новой, опасной частотой. Внутри что-то сладко сжалось. Они были одни, но дверь в гостиную была открыта. В любой момент кто-то мог войти, решив проверить, откуда идет шум. Осознание этого ударило в голову острее любого алкоголя. Но еще острее было понимание, что Юнхо только что застал его в моменте поклонения самому себе, и это почему-то не смущало Минги, а наоборот — подстегивало. Пусть видит. Пусть смотрит, как он любит себя. Пусть знает, что даже в присутствии Юнхо его собственное тело остается главным объектом его желания. Чон сделал шаг вперед, бесшумно ступая по ламинату. Потом еще один. И еще. — Трудно не смотреть, когда ты так… увлеченно себя рассматриваешь, — его голос стал ниже, в нем появилась хрипотца, от которой у Минги всегда слабели колени. — Я думал, слухи фанатов — это просто шумиха. Но сейчас я вижу. Юнхо остановился прямо за спиной, не касаясь, но Минги уже чувствовал жар его тела. — Что именно ты видишь? — спросил Сон, и его голос сел до хриплого шепота. Он намеренно сжал мышцы бедер сильнее, наблюдая, как дернулся кадык Юнхо в отражении, как его глаза расширились, прослеживая движение. Минги повел бедрами еще раз, медленно, дразняще, позволяя Юнхо видеть, как движется плоть под тонкой тканью. — Вижу, как ты хочешь, чтобы я это увидел, — выдохнул Юнхо ему прямо в ухо, и Минги пришлось закусить губу, чтобы не выдать дрожи, которая пробежала по всему позвоночнику. — Я видел, как ты смотрел на себя. Как трогал себя. Хотел себя, да? От прямого попадания, от того, как эти слова — такие грубые, такие прямые — прозвучали в тишине гостиной, Сон судорожно вздохнул, и этот вздох превратился в полустон. В зеркале их взгляды встретились. — Хотел, — выдохнул Минги, не отводя глаз. — И мне не стыдно. — Знаю, — Чон провел кончиками пальцев по его шее, заставляя поднять голову выше, обнажая горло, и Минги послушно выгнулся, чувствуя, как этот жест подчинения заставляет кровь приливать к паху с новой силой. — Ты всегда любил себя. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Но знаешь что? Он замолчал, давя на горло Минги ровно настолько, чтобы дыхание сбилось, но не прекратилось. — Что? — прошептал Минги, и в этом шепоте было столько ожидания, что его собственные уши обожгло. — Ты не сможешь трахнуть себя так, как это сделаю я. Сон шумно выдохнул, чувствуя, как каждая клетка тела отзывается на эти слова, как мышцы сами собой расслабляются, подчиняясь. Он посмотрел на себя в зеркало — на свои расширенные зрачки, на приоткрытые губы, на то, как Юнхо держит его за горло, и это зрелище показалось ему самым возбуждающим из всего, что он видел за последние недели. — Руки убери. Это была не просьба. Это был приказ, от которого по позвоночнику пробежала горячая волна, концентрируясь в копчике, заставляя бедра напрячься. Минги медленно, дразняще, нарочито неспешно убрал ладони с ягодиц и опустил их по швам, оставляя свое тело беззащитным перед чужим взглядом. В зеркале он видел, как Юнхо смотрит — смотрит на его бедра, на то, как ткань штанов натянута, на то, как член упирается в резинку, очерчиваясь под тканью. — Повернись ко мне. Минги развернулся. Теперь они стояли лицом к лицу. Чон нависал, занимая собой все пространство, загораживая свет из коридора, создавая вокруг них маленький интимный мир, где не было ничего, кроме его горящих глаз и тяжелого дыхания. Он провел кончиками пальцев по ключице Минги, спустился к груди, надавил на сосок, заставив того дернуться и закусить губу, а затем толкнул его назад. Спина Сона коснулась холодной поверхности зеркала, и он вздрогнул от резкого перепада температуры. — Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — прошептал Юнхо, опуская взгляд туда, где ткань штанов Минги выдавала уже совсем недвусмысленную реакцию, и провел по ней пальцем, от головки до основания, заставив Минги выгнуться дугой. — Стоишь тут, трогаешь себя, смотришь на себя так, будто готов сожрать собственное отражение… А если бы сюда вошёл не я, а кто-то другой? Минги выгнул бровь, чувствуя, как внутри разгорается опасное пламя. Азарт от возможной опасности быть застуканными пьянил сильнее вина, заставляя сердце биться где-то в горле. — Но здесь не кто-то другой. Здесь ты. И вообще, что ты сделаешь? Юнхо не ответил. Он действовал. Одним резким движением он стянул с Минги штаны вместе с нижним бельем, не оставляя шанса на сопротивление. Ткань упала на пол мягкой грудой, обнажая длинные ноги, бедра, которые стали предметом стольких разговоров, и напряженную, уже влажную на головке плоть. Холодный воздух гостиной коснулся разгоряченной кожи, и Минги шумно втянул воздух сквозь зубы, чувствуя, как мурашки пробегают по ногам, по рукам, по животу. — Господи… — выдохнул Юнхо, и в этом выдохе было столько благоговения и неприкрытой, животной похоти одновременно, что у Минги подкосились колени. Он уперся ладонями в зеркало за спиной, чтобы не упасть, чувствуя, как стекло стало скользким от его пота. Юнхо наклонился и впился губами во внутреннюю сторону бедра, оставляя влажную дорожку, прикусывая кожу, слизывая солоноватый привкус его тела. Губы поднимались все выше, к паху, к тому месту, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Минги заскулил, и тут же прикусил костяшку пальца, чувствуя, как член дергается, касаясь щеки Чона. — Тише, — прошептал Юнхо, поднимая голову. Его губы блестели, подбородок был влажным, глаза потемнели до черноты, и в них горело такое откровенное желание, что Минги на секунду забыл, как дышать. — Или ты хочешь, чтобы все вышли и посмотрели? На то, как ты тут стоишь, дрожишь, пока я... Он не закончил. Вместо этого развернул Сона обратно лицом к зеркалу, резко схватив за бедра. Теперь его отражение было прямо перед лицом: растрепанный, с покрасневшими губами, которые он искусал почти до крови, с глазами огромными, с расширенными зрачками, с каплями пота, стекающими по вискам. А за его спиной — Юнхо, прижимающийся всем телом, снимающий с себя футболку одним движением, обнажая широкие плечи и мощную грудь. — Смотри на себя, — приказал Юнхо, одной рукой сжимая его бедро так, что на коже наверняка останутся синяки — темные, болезненно-сладкие следы, которые Минги будет рассматривать завтра в том же зеркале, — а другой рукой обхватывая его напряженный, уже мокрый от возбуждения орган. Минги выгнулся дугой, лбом упираясь в холодное стекло, и застонал, чувствуя, как пальцы Юнхо сжимаются вокруг него, как большой палец надавливает на головку, размазывая прозрачную каплю.  Юнхо двигал рукой медленно, мучительно медленно, смазывая предэякулятом, наматывая напряжение, как струну. Каждый раз, когда большой палец проходил по головке, надавливая на чувствительную щель, Минги видел в зеркале, как дергается его собственное тело, как непроизвольно поднимаются бедра навстречу руке, как напрягаются мышцы живота. — Юнхо… — выдохнул Сон, и это прозвучало как мольба. Тот не ответил. Вместо этого он убрал руку с члена, и Минги всхлипнул от потери контакта, чувствуя, как пульсация остается без ответа, как тело продолжает требовать трения. Но Юнхо уже скользнул ладонью ниже, по внутренней стороне бедра, с силой сжимая мышцу, которая напряглась от долгого стояния, а затем его пальцы двинулись дальше, к ягодицам. Он развел их в стороны, и Сон увидел в зеркале, как его собственное тело раскрывается. Кожа на ягодицах была влажной от пота, блестела в тусклом свете гостиной, и ложбинка между ними казалась темной, запретной. Пальцы Чона прошлись по ней — медленно, от копчика до самого низа, — и Минги закусил губу, чувствуя, как внутри все сжимается в ожидании. Когда подушечка пальца коснулась входа, Минги пробила дрожь. Юнхо надавил — ровно, уверенно, без колебаний — и мышцы сначала сопротивлялись, сжимались в тугой узел, но он не отступал. Держал палец на месте, не вводя, но и не убирая, давая телу Минги время привыкнуть к давлению, к ощущению чужого прикосновения там, где еще минуту назад ничего не было. — Расслабься, — голос Юнхо был низким, хриплым, и в нем слышалась легкая насмешка. — Ты же сам этого хотел. Минги сделал глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет легкие, как грудная клетка расширяется, и на выдохе мышцы поддались. Палец, смазанный естественной жидкостью, скользнул внутрь — медленно, но не останавливаясь, входя ровно настолько, насколько позволяло тело. Ощущение было странным — непривычным, чужим, но при этом не болезненным. Юнхо двигался аккуратно, чувствуя каждое сокращение, каждое напряжение, и когда палец вошел до второй фаланги, он остановился, давая Минги время привыкнуть. Одновременно с этим его вторая рука снова обхватила член Минги — не сжимая, просто держа, позволяя чувствовать тепло ладони, пульсацию, которая отдавалась в кончиках пальцев. Сон выдохнул, чувствуя, как тело постепенно расслабляется, как внутренние мышцы перестают сопротивляться и начинают привыкать к присутствию. Юнхо начал двигать пальцем — медленно, глубоко, находя те углы, которые заставляли Минги выгибаться и тихо постанывать. Каждое движение отдавалось в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев, которые вцепились в зеркало. А рука на члене двигалась в такт — сжималась на выдохе, разжималась на вдохе, создавая ритм, который Минги не мог контролировать. — Еще, — выдохнул Минги, чувствуя, как тело уже само требует большего. — Добавь второй. Чон вынул палец, и Минги всхлипнул от неприятной пустоты внутри. Но через секунду два пальца одновременно надавили на вход. На этот раз было теснее. Мышцы сопротивлялись, сжимались, не хотели пускать, но Юнхо был настойчив. Он давил ровно, без рывков, без спешки, и когда пальцы вошли до середины, Минги почувствовал, как растяжение становится почти болезненным. Он зашипел сквозь зубы, вцепившись в зеркало так, что побелели костяшки. Юнхо замер. Его свободная рука гладила бедро Минги — широкими, успокаивающими движениями, — и постепенно напряжение начало спадать, мышцы расслабились, приняли. — Вот так, — тихо сказал он, и в его голосе слышалось удовлетворение. Он начал двигать пальцами внутри — разводя их в стороны, сгибая, надавливая на простату так, что перед глазами Минги вспыхивали белые искры. Одновременно с этим его вторая рука ускорилась на пульсирующей плоти. Теперь это были не медленные ленивые движения — теперь Юнхо сжимал член Сона с каждым толчком пальцев внутри, сжимал так, что головка наливалась кровью, становилась темно-розовой, почти багровой, а каждая капля предэякулята, выступавшая на кончике, тут же размазывалась большим пальцем по всей поверхности. Минги не мог дышать. Ощущения были слишком острыми — пальцы внутри находили простату с каждым разом все точнее, рука на органе сжималась в такт, и две волны удовольствия сталкивались где-то внизу позвоночника, создавая непрерывную пульсацию, которая разливалась по всему телу. Он чувствовал, как напрягаются мышцы живота, как дрожат ноги, как член в руке Чона пульсирует все сильнее, готовый взорваться. Юнхо чувствовал это. Он чувствовал, как Минги сжимается вокруг его пальцев, как его тело начинает дрожать мелкими судорогами, как дыхание сбивается и становится прерывистым. И в тот момент, когда тот уже открыл рот, чтобы закричать, Юнхо остановился. Обе руки замерли одновременно. Пальцы внутри застыли, не двигаясь, рука на члене сжалась у основания, блокируя оргазм. Минги заскулил — громко, отчаянно, не в силах сдержать этот звук разочарования. Его тело тряслось, мышцы сводило судорогой, слезы катились по щекам, смешиваясь с потом, но Юнхо держал его на грани, не позволяя упасть. — Не так быстро, — голос был низким, хриплым, и в нем слышалась усмешка. — Я хочу, чтобы ты кончил, пока я нахожусь в тебе. Он вынул пальцы — медленно, позволяя Минги чувствовать каждое движение, каждое сокращение мышц, которые уже не хотели отпускать. За спиной послышался шорох одежды, и через секунду Сон почувствовал, как головка чужого члена упирается в подготовленное отверстие. Юнхо вошел резко. Не грубо, но уверенно — одним сильным движением ровно настолько, чтобы Минги почувствовал всю свою глубину и полноту. Он заскулил, ударившись ладонями о стекло, чувствуя, как мышцы растягиваются, принимая, как внутри разгорается жар, как каждый миллиметр органа Юнхо отдается в позвоночнике. — Смотри на себя, — сказал Чон, и его голос был низким, вибрирующим. — Смотри, и не отводи взгляд. Минги вновь поднял глаза на свое отражение. Его лицо было красным, мокрым от слез и пота, губы припухли и блестели, глаза были безумными — зрачки расширены настолько, что радужка почти исчезла. Юнхо начал двигаться. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев, которые скребли по стеклу. Минги чувствовал, как член скользит внутри, как расширяется, пульсирует, как находит те места, которые заставляют его выгибаться и сжиматься вокруг него с такой силой, что Юнхо тихо рычит, вцепившись в его бедра. Затем Чон ускорился. Медленные, глубокие толчки сменились резкими, короткими, которые заставляли Минги подскакивать на каждом ударе. Стекло перед ним ходило ходуном, запотевало от дыхания, под пальцами оставались мокрые разводы. Зеркало отражало месиво из тел — его собственное, согнутое, с разведенными бедрами, с лицом, прижатым к стеклу, и Юнхо за спиной, с напряженными мышцами, с ритмичными движениями бедер. Где-то в коридоре послышались шаги. Мягкие, шаркающие — кто-то шел в туалет. Минги замер, его сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Он вцепился в зеркало, пытаясь замереть, не издавать ни звука, но тело не слушалось. Мышцы сжались вокруг Юнхо с такой силой, что тот прикусил плечо Сона, заглушая собственный стон. Шаги прошли мимо. Дверь туалета открылась и закрылась. Риск миновал. Юнхо выпрямился, и его рука скользнула вперед, снова обхватив пах Минги. Он двигал ею в такт своим толчкам. Теперь ритм был быстрым, почти неистовым — толчок, сжатие, толчок, сжатие. Минги чувствовал, как напряжение нарастает где-то внизу живота, как тело начинает дрожать, как оргазм подкатывает с каждой секундой все ближе. Он смотрел в зеркало на свое отражение — на лицо, искаженное удовольствием, на раскрытый рот, на слезы, текущие по щекам, на то, как пульсирует его возбуждение в чужой руке, как каждая капля предэякулята растекается по всей длине. Он видел Юнхо за своей спиной — с закрытыми глазами, с напряженными мышцами, с лицом, на котором было написано такое же удовольствие, какое чувствовал он сам. Оргазм накрыл внезапно, смывая все мысли. Минги кончил с глухим, сорванным стоном, выдыхая в холодное стекло, чувствуя, как тело сводит судорогой, как мышцы сжимаются вокруг Юнхо с нечеловеческой силой, как семя заливает пальцы Чона и пачкает зеркало белыми, тягучими каплями. Юнхо замер на секунду, а затем сделал еще несколько толчков — глубоких, сильных, — и кончил сам, уткнувшись лицом в шею Минги, с тихим, протяжным стоном, чувствуя давление внутренних мышц. Несколько секунд они стояли, не в силах пошевелиться. Минги смотрел в заляпанное зеркало на их отражение — растрепанные, влажные, покрытые потом и следами друг друга. Глаза медленно скользили по собственной фигуре: по напряженным мышцам рук, по груди, которая тяжело вздымалась, по бедрам, на которых уже проступали багровые следы, по ягодицам, все еще сжатым, все еще помнящим каждое движение. Юнхо медленно вышел, и Сон почувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает тепло, смешиваясь с потом. Он вздрогнул от ощущения пустоты, от того, как тело медленно возвращается к нормальному состоянию. Юнхо развернул его к себе, прислонив спиной к грязному, запотевшему стеклу.  Он провел пальцами по щеке Минги, убирая влажные пряди волос, прилипшие к вискам. Затем большим пальцем вытер слезы, которые все еще катились по щекам, смешиваясь с потом. Взгляд скользнул по лицу Сона, по припухшим губам, по раскрасневшейся коже, по следам от зубов на нижней губе. — Ты как? Минги кивнул, чувствуя, как тело медленно отпускает напряжение, как мышцы расслабляются, становятся мягкими, почти ватными. Оглянулся на зеркало, на разводы, оставленные ими — мокрые отпечатки ладоней, капли пота, белые полосы семени на стекле. Должен был чувствовать неловкость, но вместо этого почувствовал удовлетворение — глубокое, почти эстетическое. Это было красиво. Он был красивым. Провел ладонью по своему бедру, по ягодице, чувствуя, как мышцы все еще подрагивают, как кожа влажная и горячая. Пальцы нащупали следы от рук Юнхо и он нажал на них, чувствуя, как боль смешивается с остаточным удовольствием. Минги любил себя. И сейчас, глядя на свое отражение, чувствовал, что любит еще сильнее.