Недопетая баллада о рыжем шуте

      Таможню в Хитроу проскочили на удивление легко. Магловская часть нами вообще не интересовалась, а магический контроль лишь мазнул по нам скучающим взглядом. У Тима документы опричника в порядке, у меня — чистый британский вид на жительство. Офицер сухо бросил, что нас «ждут снова», хотя по его кислым минам было ясно: он мечтает, чтобы мы провалились сквозь землю прямо в этом терминале.       В самолете Тим чувствовал себя как кот в переноске. Он втиснулся в узкое кресло, сердито пристегнул ремень и теперь буравил иллюминатор таким взглядом, будто пытался испепелить крыло самолета.       — Слушай, Северная, — хмуро начал он, когда двигатели взревели на взлете. — Объясни мне еще раз, на кой черт мы заперлись в эту железную коробку? Почему нельзя было переместиться как нормальные маги? Я подписался на многочасовое сидение в консерве, которая летает по законам, известным одному богу. Тут же ни капли магии, Вера. Только керосин и молитвы пилотов.       Сидевший через проход пухлый британец бросил на нас неодобрительный взгляд, но, услышав русскую речь, тут же уткнулся в газету. Мы для него были просто парой шумных туристов из диких земель.       — Тим, угомонись, — я поудобнее перехватила трость, стараясь найти положение, в котором блокиратор меньше давил бы на позвонки. — Колдомедики, которые вшивали в меня эти железки, сразу сказали: забудь про камины и трансгрессию. Максимум — короткие прыжки по городу, и то есть риск расщепления.       Я повернулась к нему, глядя в его серо-зеленые глаза своими желтыми, совиными.       — Вырванный позвоночник или ключица, оставшаяся на другом континенте — это не то, что бодрит субботним утром. Магловский самолет в моем случае — самый безопасный вариант. Железо к железу, понимаешь?       Я сделала небольшую паузу и ядовито добавила:       — Но ты-то мог не геройствовать. Мог бы спокойно аппарировать до Питера, встретил бы меня в Пулково с цветами и плакатом. Чего потащился-то со мной в эту «коробку»?       Тим только зубами скрипнул и еще сильнее вжался в кресло.       — Да щас, оставишь тебя одну.       Он закрыл глаза, явно пытаясь медитировать, чтобы не думать о высоте в десять тысяч метров. Я отвернулась к окну. Под нами расстилались облака, похожие на клочья серой шерсти Прохора. Где-то там, далеко впереди, ждал Петербург со своими гранитными набережными, холодным ветром и Министерством, которое меня совсем не ждало.       — Тим, ну серьезно, — я подмигнула ему, стараясь игнорировать то, как тянет поясницу при каждом повороте корпуса. — Ты же в сборной по квиддичу загонщиком был. Летал выше облаков, ловил бладжеры на лету, а сейчас вцепился в подлокотники так, будто они — твой последний шанс на спасение. Где твоя хваленая опричная отвага?       Тимур перевел на меня взгляд. Если бы глаза могли метать режущие заклятия, я бы уже истекала кровью прямо на гигиенический пакет.       — Метла, Северная, не заключает тебя в герметичную консервную банку, — отчеканил он сквозь зубы. — На метле у тебя есть воздух, маневр и, главное, ты сам ею управляешь. А тут нас везут какие-то маглы, которые даже не знают, с какой стороны за палочку держаться. Это унизительно. И противоестественно.       Когда командир корабля объявил о начале снижения, самолет ощутимо провалился в воздушную яму. Пулково встречало нас типичной предзимней хмурью. Я увидела, как на скулах Тима заходили желваки. Он побледнел, а пальцы, сжимавшие пластик кресла, побелели.       Я не выдержала. Протянула руку и накрыла его ладонь своей — ледяной и костлявой, но сейчас, кажется, вполне способной поддержать.       — Ну всё, всё, — прошептала я, подражая тону воспитательницы в детском саду. — Сейчас чуть-чуточки тряханет, колесики коснутся земельки, и пойдем кушать пышки. Потерпи, маленький.       Тим придушенно выдохнул, глядя прямо перед собой.       — Я тебя прокляну, Вера. Клянусь всеми павшими некромантами, я тебя прокляну так, что ты икать будешь на древнеболгарском до конца своих дней.       — О, и как именно? — я заинтересованно подалась вперед. — Это будет что-то из архивов Третьего отделения? Или личная наработка? Давай, описывай структуру заклинания, пока летим.       — Это будет… — начал он, набрав в грудь воздуха, чтобы выдать тираду, но в этот момент шасси с грохотом ударились о бетонную полосу.       Самолет подбросило, послышался визг резины и рев реверса. Тим дернулся, его челюсти с лязгом сомкнулись. — Бл… А-а-ай! — он тут же схватился за рот, согнувшись пополам. — Твою… сука… я з-зык прикусил!       Я не выдержала и прыснула в кулак.       — Ну вот, видишь? Навь не хотела твоего проклятия. Родная земля тебя сразу заткнула, чтоб не позорился. С возвращением в Россию, Воронцов.       Тим только мычал что-то нечленораздельное и злобно зыркал на меня, пытаясь разглядеть в иллюминаторе серые очертания Пулковского терминала. А я почувствовала, как блокиратор в спине отозвался странным гулом — не болезненным, а скорее узнающим. Навь была здесь, совсем рядом, под слоем этого бетона и асфальта. Она ждала.       Мы вышли в серый питерский кисель, который здесь гордо именовали воздухом. Тим все еще морщился, прижимая ладонь к челюсти и поминая матерей всех авиаконструкторов мира.       Магический контроль в Пулково — это не британские будочки с вежливыми клерками. Это неприметные мужики в строгих кителях, чей крой неуловимо отсылал к временам империи. У одного из них на лацкане тускло блеснула серебряная буква «М». Он мазнул по нам взглядом, задержался на моей трости и коротко кивнул в сторону едва заметной двери в стене.       — Пройдемте.       Комнатка оказалась тесной, пахнущей казенной бумагой и старой магией. За столом сидел еще один «китель» — постарше, с лицом, похожим на сушеную воблу. Стоило нам войти, как его глаза впились в меня с такой неприязнью, что в воздухе физически похолодало.       — Северная? — проскрипел он, даже не глядя в документы. — Что ты здесь забыла? Тебе же ясно дали понять в прошлый раз…       Тим преобразился мгновенно. Куда делся тот бледный парень, который только что готов был вывернуть желудок в бумажный пакет? Воронцов расплылся в своей фирменной кошачьей улыбке, расправил плечи и превратился в того самого обаятельного повесу, который по какой-то нелепой случайности числится в Опричне.       — Ну, здорово, Семеныч! — Тим по-хозяйски оперся на край стола. — Чего ты такой бука? Я вот сопровождаю госпожу Северную на медобследование. Экстренный случай, понимаешь?       Он многозначительно поиграл черными бровями, сделав такое лицо, будто мы привезли в чемодане как минимум голову василиска.       — Сами же знаете… — добавил он шепотом, который был слышен в каждом углу комнаты. — Ну, то самое. Издержки производства.       «Семеныч» нахмурился, снова посмотрел на меня, потом на Тима. Я промолчала, только крепче сжала набалдашник трости. Да уж, «сами знаете». В целом вся магическая Россия была в курсе моего «диагноза», а уж родной Петербург — в особенности.       — Сопровождаешь, значит? — буркнул Семеныч — Схватка с Лешим в пятнадцать лет, потеря органики, незавершенная инициация, — продолжал он, методично перечисляя факты, которые я и так знала наизусть. — Вы ведь понимаете, что ваш статус «следующей Яги» в наших реестрах никто не отменял? Вы для нас — потенциальная зона катастрофы. — сказал он, вперив в меня неприятный тяжелый взгляд.       — Я прилетела к дедушке, — ответила я спокойно. Мой голос звучал ровно. — За консультацией личного характера. Александр Северный знает о моем визите. Семеныч и Тим переглянулись. Причем Тим выразительно вздернул брови, как будто говоря — ну я же говорил. Имя деда в этих стенах всё еще имело вес, хотя многие его и недолюбливали за то, что он не «зачистил» меня тогда, в домовине на курьих сваях, а предпочел превратить в живой замок.       — Консультация личного характера, значит, — мужчина захлопнул папку. — Надеюсь, вы не забыли, что на территории РФ использование тяжелой артефакторики без спецразрешения приравнивается к государственной измене.       Я лишь слегка приподняла брови.       — Я здесь не для того, чтобы пугать местное население. Мне просто нужно поговорить с семьей.       — Обижаешь, начальник! — Тим ловко подхватил наши паспорта. — Мы тихонечко. К деду и обратно.       Мы вышли в общий зал, и Тим тут же сдулся, возвращаясь к своему привычному ворчливому состоянию.       — Видала? — шепнул он, толкая меня плечом к выходу. — Мастерство не пропьешь. Ну что, сразу в Министерство? Или по ресторациям загудим?       — Тим, ты шут гороховый — вздохнула я — сразу в министерство.       — Зато — красивый — хмыкнул Воронцов, тормозя какой-то ужас магловского автопрома, и называя адрес.       Министерство магии РФ располагалось в бывшем дворце одного из опальных князей. Это был тяжелый массивный камень, лепнина с грифонами и кованые решетки, за которыми угадывался дух старой монаршей России. Высокие своды, мраморные лестницы, которые, казалось, помнили еще балы позапрошлого века, и бесконечная череда парадных залов, перегороженных теперь скучными канцелярскими перегородками.       Магическое общество России в этом плане мало чем отличалось от английского — та же консервативность, то же упорное нежелание замечать, что мир за окном давно пересел на автомобили и пользуется интернетом. Разница была лишь в деталях: в Лондоне пахло старым деревом и воском, здесь — ладаном, пылью государственных архивов и дорогим табаком. Вместо уютного беспорядка Косого переулка — холодная, вышколенная дистанция.       — Ненавижу это место, — прошептала я, посильнее опираясь на трость. — Здесь даже воздух пахнет так, будто его утвердили в трех инстанциях.       Тим, который уже успел вернуть себе вид скучающего аристократа, только хмыкнул, поправляя воротник пальто.       — Привыкай обратно, Северная. Это тебе не уютная лавка Уизли с хлопушками. Здесь если чихнешь без гербовой печати — запишут в диверсанты.       Мы миновали пост охраны, где два опричника в полной выкладке проводили меня такими взглядами, будто примеряли на мои запястья кандалы из холодного железа. Я чувствовала их настороженность кожей — Навь внутри меня ворочалась, отвечая на их безмолвную агрессию глухим, вибрирующим рыком где-то на границе слуха.       — Спокойно, девочка, — шепнул Тим, незаметно коснувшись моего локтя. — Мы просто идем к деду. Без резких движений.       Кабинет Александра Северного находился в самом конце длинного коридора, за тяжелыми дубовыми дверями, украшенными резьбой в виде переплетенных корней. Дед всегда предпочитал символизм силе, и эти корни были четким напоминанием о том, кто именно держит фундамент этого здания.       Тим постучал — три коротких, четких удара.       — Входите, — донесся из-за двери голос.       Мы вошли.       Кабинет деда за эти годы не изменился: стеллажи до потолка, забитые свитками, запах горькой полыни и тяжелый письменный стол из мореного дуба. Сам Александр Сергеевич сидел в глубоком кресле, окутанный сизым дымом трубки. Когда он поднял голову, я невольно вздрогнула — он постарел, но глаза остались прежними. Два провала, в которых мерцало знание, непосильное для обычного смертного.       Я смотрела на него через сизый табачный дым и видела не просто родственника, а монумент. Александр Сергеевич Северный был воплощением имперской дисциплины, отлитой в сталь. Если бы не тяжелая, давящая аура, его можно было бы принять за оживший портрет из учебника истории — отставного генерала Генштаба или высокопоставленного сановника времен Александра III, который каким-то чудом проспал весь двадцатый век и проснулся в своем кресле.       Его лицо представляло собой безупречную геометрию власти. Седые как лунь волосы были подстрижены коротко и уложены волосок к волоску — ни одна прядь не смела нарушить приказ владельца. Тонкие, по-военному подкрученные усы и аккуратная бородка-эспаньолка лишь подчеркивали жесткую, почти гранитную линию подбородка. На лбу и в уголках глаз пролегли глубокие морщины, похожие на трещины в древнем камне, но сама кожа сохраняла странную, «законсервированную» свежесть. Ему на вид нельзя было дать больше шестидесяти, но это была ложь, оплаченная магией.       Но самым живым и одновременно пугающим в нем были глаза. Зеленые, как свежий весенний мох или хвоя в глубине чащи, они болезненно контрастировали с идеальной белизной его седины. В них не было моей желтизны — не тот род.       Он всегда носил мундир. Не ту современную форму, которую выдавали нынешним чинам ММ РФ, а нечто переходное: темно-зеленый суконный китель со стоячим воротником, расшитый по петлицам золотым терновником. На груди теснилась россыпь орденов — эмалевые кресты на неброских лентах, за каждым из которых стояла либо усмиренная хтоническая тварь, либо запечатанный прорыв. Сапоги его всегда сияли так, что в них можно было увидеть свое отражение, а пахло от него неизменно: дорогим английским табаком «Dunhill» и свежей типографской краской.       Дед был человеком протокола. Для него магия никогда не была искусством или полетом души — только дисциплиной, ответственностью и бесконечными инстанциями. Он верил в иерархию и гербовые печати. Его кабинет был крепостью, где хаос первобытного леса был усмирен бюрократическим порядком, а каждый свиток знал свое место.       Его движения были экономными, почти скупыми. Он никогда не жестикулировал. Когда он раскуривал трубку, весь мир вокруг должен был замереть — это был ритуал, требующий абсолютной тишины. Говорил он негромко, но с той интонацией, от которой в коридорах Министерства замолкали все в радиусе десяти метров. В его голосе не было пафоса, только усталая, тяжелая констатация фактов.       Порой мне казалось, что дед — единственный в этой стране, кто по-настоящему понимает, какую цену пришлось заплатить, чтобы эти стены до сих пор стояли.       Он смотрел на меня сквозь призму государственных интересов и магических законов, но я видела, что за этой броней прячется глубоко несчастный старик. Человек, который своими руками похоронил сначала жену, которая сгорела от болезни, а потом, убил собственными руками сына и невестку.       Но не смог убить меня.       Второй раз у него не поднялась рука, когда он меня покалеченную обнаружил в домовине Яги. Мои приемные родители, Морозовы, отказались от меня, не найдя в себе силы справиться с тем, кем я стала. Он взял меня под крыло, и все каникулы я проводила в его квартире на Петроградке, которая стала моим домом, и семьей, состоящей из деда, с его неизменным юморком, его домработницы-колдуньи, домового Тишки, и кота Михалыча, который выглядел скорее как порождение мрачного леса - черный как ночь, с желтыми глазами и скверным характером.       — Вера, — произнес дед, не вставая. — Я ждал тебя только через неделю. Тимур Викторович сказал что купил вам билеты, но я не ожидал что так скоро тебя увижу.       — Здравствуй, дедушка, — я остановилась в паре метров от стола.       Дед перевел взгляд на Тимура, который застыл у двери в позе образцового адъютанта.       — Воронцов, ты всё еще присматриваешь за этой ходячей катастрофой? Похвально. Но сейчас оставь нас. Нам нужно обсудить семейные дела.       Тим бросил на меня быстрый взгляд, я едва заметно кивнула. Когда дверь за ним закрылась, дед отложил трубку и в упор посмотрел на мои глаза.       — Желтые, — констатировал он с горечью. — Совсем как у неё перед концом. — Ну, — голос его прозвучал хрипло. — Выкладывай, с чем пришла. По глазам вижу — не просто так через океан летела.       Я глубоко вздохнула. Репетиции перед зеркалом не помогли, слова казались лишними.       — Я пыталась убежать, дед. Думала, в Лондоне, за всеми этими склянками и британской вежливостью, я смогу просто быть собой. Не вышло. Судьба — штука липкая. Как бы наше Министерство ни ставило на мне крест, как бы ни запечатывало мои кости железом… похоже, это неизбежно.       Дед молча разглядывал мое лицо. Его взгляд задержался на моих зрачках чуть дольше обычного. Он снова потянулся к кисету, набивая трубку свежим табаком.       — Вижу, — коротко бросил он. — Глаза уже не зеленые, как у отца. Желтизна пошла. Настоящая яггская порода. Кровь берет свое, как её ни трави.       Он щелкнул зажигалкой, раскуривая табак. Клубы дыма окутали его голову, делая его похожим на старого лесного духа.       — Подойди ближе, Вера.       Голос деда не изменился — сухой, ровный, лишенный всяких эмоций, кроме усталости. Я сделала два шага, трость гулко стукнула по паркету. Александр Сергеевич медленно выпустил струю дыма.       — Тридцать восемь лет я возглавляю это ведомство, — произнес он, наконец подняв взгляд своих хвойных глаз на мои желтые. — За это время я видел сотни тех, кто пытался обмануть Навь. Кто-то крал из могил, кто-то приносил кровавые жертвы, кто-то пытался договориться. Но ты… ты переплюнула их всех. Ты решила использовать старый протокол Выкупа. Железные сапоги, железный хлеб.       Он сделал паузу.       — Ты хоть понимаешь, что это значит для Опричнины? Если внучка главы ведомства, ответственного за стабильность Грани, отправится за мертвецом в обход всех инстанций… Это не «семейные дела», Вера. Это государственное преступление. Это дыра в безопасности, которую мне придется латать собственной репутацией и, возможно, головами тех, кто тебя пропустил.       Я сцепила пальцы на трости.       — Я приехала не за разрешением, дед. Я приехала за помощью. Ты сам говорил: Ягу нельзя остановить. Я уже не просто Вера Северная. Я — инструмент, который лес заточил под себя. И этот инструмент сейчас требует свое.       Дед резко отложил трубку. На его лице не дрогнул ни один мускул, но глаза стали темными, как лесное озеро в грозу.       — Твое «свое» — это британский мертвец, — отчеканил он. — Один из Уизли. Погиб в локальном конфликте, зафиксированном нашими коллегами из Министерства Магии Великобритании. Его дело закрыто, душа распределена. Ты хочешь вскрыть пласт реальности ради того, кто даже не принадлежит нашей почве. Знаешь, как это называется на языке протокола? Контрабанда высшего порядка.       Понятно. Тим рассказал деду всё. Когда только успел?       — Он не контрабанда, дед. Он — якорь.       Я подалась вперед.       — Мать пыталась вернуть отца, потому что не могла жить без его любви. Это был эгоизм, и ты сам убил то, что она притащила обратно. Ты сделал это, потому что та «тень» была системной ошибкой. Она была пустой. А я… я не прошу вернуть мне Фреда, чтобы он сидел со мной на кухне и пил чай. Я собираюсь пройти путь Ногами. Я оплачу его возвращение своим временем, своей плотью, своим железом. Это не кража, это Сделка. .       Александр Сергеевич молча разглядывал меня. В его взгляде не было сочувствия — только холодный аналитический расчет. Он взвешивал риски.       — Ты хочешь использовать закон Руси, чтобы выкупить иностранца, — медленно проговорил он. — Это создаст прецедент. Если ты вернешься, Грань в этом месте истончится настолько, что нам придется выставлять там полк опричников на десятилетия.       — Или я стану новой Ягой, которая будет держать этот участок лучше любого полка, — парировала я. — Ты же сам понимаешь. У тебя есть выбор: либо я сорвусь здесь, в Питере, и устрою некротическую катастрофу на Петроградке, либо ты дашь мне уйти в Лес и закончить это по правилам.       Дед закрыл глаза. В этот момент он действительно выглядел на все свои восемьдесят с лишним. Его безупречная осанка никуда не делась, но я увидела, как тяжело он дышит.       — Твоя мать… — он замолчал, подбирая слова. — Она была дилетантом. Она думала, что любовь — это универсальный пропуск. Ты же… ты действуешь как Ведающая. И это пугает меня гораздо сильнее.       Дед молча вытянул из ящика стола связку ключей на старом стальном кольце и толкнул их в мою сторону по зеленому сукну. Металл звякнул сухо и коротко.       — Поживешь у меня на Петроградке, — буркнул он, снова потянувшись к трубке, та еще дымилась. — Лавку свою в Лондоне пока забудь. На такие прогулки разрешения за пять минут не выписывают. Мне нужно поднять архивы, найти старых мастеров и, что самое паршивое, как-то объяснить коллегам, зачем мне понадобился спецпаек из госхрана.       Я взяла ключи.       — Спасибо, дед.       — Не за что тут благодарить, — отрезал он. — Думаешь, я в восторге? Думаешь, мне в радость смотреть, как ты добровольно лезешь в пасть, из которой мы тебя почти десять лет назад по кускам вытаскивали?       Он тяжело вздохнул, и в этом звуке было столько неприкрытой усталости, что мне на секунду стало стыдно. Александр Северный всю жизнь боролся с хаосом, запечатывал дыры в реальности, а его единственная внучка решила стать этой самой дырой.       — Я ведь понимал тогда, в больнице, что мы просто тянем время, — продолжил он тише. — Блокаторы, Лондон. Мы просто отсрочили неизбежное. Яга — это не бабка в лесу, Вера. Это стихия. Как оползень или лесной пожар. Его нельзя остановить, можно только отойти в сторону и надеяться, что не зашибет.       Он снова посмотрел на мои желтые глаза, и я увидела в его зрачках свое отражение — чужое, хищное, не принадлежащее этому кабинету.       — Иди, — он махнул рукой. — Жди новостей.       Я вышла из кабинета, прикрыв тяжелую дверь настолько тихо, насколько это позволяло старое дерево. Тим подскочил со скамьи мгновенно — опричная выправка взяла верх над дорожной усталостью. Он вгляделся в мое лицо, пытаясь расшифровать результат по плотно сжатым губам.       — Ну? — шепнул он. — Дед благословил на подвиги или выписал путевку в одиночку с усиленным режимом?       — Сказал, что я дура в восьмом поколении, — я поправила сумку на плече и направилась к выходу, стараясь чеканить шаг тростью по мрамору. — Но ключи от квартиры на Петроградке выдал. Сказал ждать.       Тим присвистнул, и этот звук дерзко отразился от высоких сводов Министерства. Несколько чиновников с папками синхронно обернулись, наградив нас такими взглядами, будто мы только что принесли в храм навоз на сапогах.       Мы вышли на крыльцо. Питер встретил нас колючим, пропитанным солью ветром с Невы. Город словно пробовал меня на вкус, касаясь лица влажными холодными пальцами.       Тим поймал машину — на этот раз приличную иномарку, а не тот «ужас автопрома», на котором мы приехали. Мы загрузились на заднее сиденье.        — Значит, ждем. Слушай, а давай пока время есть… может, хоть в «Север» зайдем? Пышек ты хотела. Или тебе теперь только сырое мясо и кровь девственниц подавай, госпожа будущая Яга?       Я не выдержала и толкнула его в бок здоровым локтем.       — Заткнись, Воронцов. Хочу пышек. С сахарной пудрой. И чтобы кофе был в граненом стакане, как в детстве.       — Ну вот, — он расплылся в улыбке, в которой снова прорезался тот самый дворовый мальчишка, с которым мы когда-то воровали яблоки в министерском саду. — А то «Навь», «закон», «смерть»… Обычная ты девчонка, Северная. Просто с очень плохим характером и очень странным вкусом на парней.       Машина тронулась, унося нас мимо замерзших грифонов и суровых фасадов вглубь города, который умел хранить тайны получше любого британского банка.

***

      Сахарная пудра еще таяла на языке, и мир казался почти терпимым, пока этот голос не разрезал воздух, как тупой скальпель.       — Верочка? Северная, ты ли это? Неужели из самого Лондона соизволила вернуться?       Я замерла. Оборачиваться не хотелось, но Тим уже засиял своей дежурной улыбкой «кота-баюна». Перед нами стояла Алина — холеная, в безупречном пальто и с выражением лица, будто она только что обнаружила в своей сумочке что-то дохлое, но очень породистое.       Она тут же повисла на Тимуре, едва не мурлыча. Тим привычно-вежливо отвесил ей пару дежурных комплиментов про «прекрасный цвет лица», но мягко, почти незаметно отстранился. Типичный Воронцов: коснулся, очаровал и ускользнул, оставляя за собой шлейф легкого разочарования.       — Мы как раз тут неподалеку в «Европе» собрались, — приторно пропела она, не сводя глаз с Тима, но обращаясь ко мне. — Почти все наши из Колдовстворца. Стас, Катя, Боря… Верочка, ты просто обязана зайти! Нам всем безумно интересно послушать про твои… лондонские приключения. Говорят, ты там какими-то горшками торговала?       Я почувствовала, как внутри, что-то нехорошо шевельнулось. Воспоминания о выпускном, когда эти «все наши» превратили мой вечер в парад тихой травли и громкого смеха за спиной, кольнули старой обидой.       Я схватила Тима за локоть и отвела на пару шагов в сторону.       — Мы идем туда, — прошипела я ему в лицо.       Тим удивленно вскинул брови.       — Верунчик, ты уверена? Там же концентрация яда на квадратный метр превышает все нормы безопасности. Или ты думаешь, что Стас за эти годы забыл вкус моего кулака? Я могу напомнить, мне не сложно.       — Никого бить не надо, Тим. Оставь свои кулаки для опричных разборок. Я просто хочу… — я посмотрела на Алину, которая нетерпеливо поправляла локон, — хочу наконец закрыть этот гештальт. Навсегда отвадить этих мразей. От себя, от тебя, от нашей памяти.       Тим замолчал, внимательно вглядываясь в мои глаза. Там, в глубине желтых зрачков, сейчас плавилось что-то очень темное и злое.       — Ого, — выдохнул он, и в его кошачьей улыбке появилось нечто по-настоящему хищное. — Кажется, кто-то в Лондоне отрастил зубки.       Он обхватил меня за талию, притягивая к себе, и обдал ухо горячим шепотом:       — Ладно, идем. Но если ты решишь превратить их всех в жаб — предупреди заранее, я хочу запечатлеть это на колдографии.       Мы вернулись к Алине.       — Веди, — коротко бросила я. — Посмотрим, как вы тут без нас не скучали.       Ресторан «Европа» встретил нас тяжелым запахом запеченной утки, дорогих сигар и тем специфическим холодком, который исходит от людей, чьи фамилии значат больше, чем их поступки. Алина вела нас между столиками, сияя как начищенный медный таз, предвкушая шоу.       Я крепче перехватила руку Тима. Блокираторы в спине натянулись, отзываясь на магический фон помещения, но я лишь расправила плечи, стараясь не хромать.       Они сидели в глубине зала за круглым столом. Настоящий террариум в сборе.       Стас, всё такой же приторно-правильный, с идеально уложенным чубом — второй «первый парень» школы после Воронцова. Рядом Катя, его вечная «королева», чье лицо за пять лет, кажется, окончательно застыло в выражении легкой брезгливости к окружающему миру. Боря… боже, он стал еще шире. Если в Колдовстворце он просто напоминал шкаф, то теперь это был полноценный платяной гардероб, обтянутый слишком тесным пиджаком.       И Ира.       У меня на мгновение перехватило дыхание. Ира, которая делила со мной учебники, секреты и одну мантию на двоих в те ледяные зимы в школе. С одиннадцати до пятнадцати мы были одним целым. Пока она не стала смотреть на меня так же, как остальные.       — Глядите-ка, кого Алина поймала! — Стас вальяжно откинулся на спинку стула, крутя в пальцах бокал. — Неужели сама Вера Северная? Как там туманный Альбион? Всё еще пахнет овсянкой и безнадегой?       Я не ответила. Мы подошли вплотную, и я медленно обвела их взглядом. Тишина за столом воцарилась такая, что было слышно, как лопаются пузырьки в их шампанском.       Катя первой выронила вилку. Стас осекся на полуслове, его самоуверенная ухмылка медленно сползла куда-то в район галстука. Боря перестал жевать, забавно выпучив глаза.       Они смотрели не на мою трость. И даже не на Тима, который стоял рядом с видом сытого леопарда. Они смотрели в мои глаза.       В полумраке ресторана мои зрачки светились нездоровым, едким желтым светом. Птичьим. Хищным. Совсем не тем нежно-зеленым, который они привыкли травить.       — Вера? — голос Иры дрогнул. Она побледнела, прижимая ладонь к горлу. — Твои глаза… что с ними?       — А что с ними, Ир? — я слегка наклонила голову, чувствуя, как Тим ободряюще сжимает мою ладонь. — Просто посмотрела на мир немного под другим углом. В Англии это называют «новым взглядом на вещи». А у нас… ну, вы и сами знаете, как это называется.       — Это что, проклятие? — Боря наконец проглотил кусок и отодвинулся вместе со стулом, подальше от греха. — Северная, ты что, притащила сюда какую-то заразу из своих трущоб?       Тим негромко хмыкнул, и этот звук заставил Борю втянуть голову в плечи.       — Борис, друг мой, — ласково произнес Воронцов, — единственная зараза за этим столом — это твой парфюм.       Мы с Тимом сели. Я не стала снимать дублёнку — во-первых, под ней была простая футболка, в которой я смотрелась среди их шёлка и запонок как приблудная кошка, а во-вторых, костяная нога в тепле меньше ныла.       Алина окинула мой овчинный воротник взглядом, в котором читалось всё: от ценника до сочувствия моим «финансовым затруднениям».       — Верочка, неужели в Лондоне совсем перевелись приличные мантии? Или это сейчас такой… экологичный шик? Выглядишь так, будто только что с лесоповала.       — Алина, — я спокойно положила руки на скатерть, — если ты позвала нас, чтобы поупражняться в остроумии, то выбери объект попроще. Слишком много чести — тратить на тебя моё время. Зачем мы здесь, если кроме шпилек у тебя за пазухой ничего нет?       Алина победно вскинула подбородок, картинно поправив тяжелый браслет.       — Ой, ну какие мы нежные. А о чём с тобой ещё говорить? О котлах? О травах? Можешь идти, если не нравится, а Тимочку оставь нам. Мы его подлечим от скуки.       Тим рядом со мной опасно затих, но я даже не удостоила её ответом. Подошёл официант — вышколенный парень с пустыми глазами человека, привыкшего к капризам магической элиты.       — Стакан Живой Воды на два пальца, — бросила я. — Чистой.       Живая Вода — это не просто спирт. Это вытяжка из корней белого лютика, настоянная на утренней росе и очищенная через серебряную крошку. Бьёт по мозгам не сразу, сначала по венам разливается жар, а в ушах начинает звенеть тонкая, едва уловимая струна.       Пока заказ несли, я молча сверлила Алину взглядом. Я не мигала. Просто смотрела, как её уверенность медленно сменяется суетливостью. Она начала поправлять причёску, теребить салфетку.       — Чего ты лыбишься, Северная? — не выдержала она, сорвавшись на визг. — Умом, что ли, совсем скорбна стала в своём тумане?       — Знаешь, Алина… — я медленно обвела взглядом стол, задержавшись на Ире, которая сидела ни жива ни мертва. — Умом тут скорбны почти все. Но это лечится.       Принесли заказ. Я взяла стакан, прикрыла глаза и сделала глоток. Горло обожгло ледяным пламенем. Секунда — и струна в голове лопнула, рассыпаясь искрами. Я поставила стакан на стол.       Я заговорила. Голос мой изменился, стал глухим и низким. Слова на старорусском, тягучие и горькие, как полынь, сами ложились на язык:       — Ꙋ́момъ ѕлѝ, дꙋше́ю ма́лїи, сло́вомъ гни́лїи…— воздух над столом ощутимо загустел. — Не бы́ти ва́мъ въ дѣ́лѣхъ ꙋда́тными, ни ви́дѣти стезе́й свѣ́тлыхъ, до́ндеже ѕло́ во се́рдцахъ сво́ихъ лю́бите. Бꙋ́детъ сло́во моѐ ка́менемъ на вы́и лежа́ти, до́ндеже кі́йждо ва́съ се́дмь дѣ́лъ блáгихъ, ѿ се́рдца чи́ста, а не ѿ стра́ха, не сотвори́тъ. По сло́вꙋ моемꙋ́ — да бꙋ́детъ та́ко.       Тишина стала абсолютной. Катя побледнела так, что её тональный крем стал казаться желтушным пятном. Стас застыл с открытым ртом. Даже Алина съёжилась, вжавшись в спинку стула, будто я только что хлестнула её нагайкой.       Я допила остаток Живой Воды и встала, опираясь на трость.       — Пойдём, Тим. Здесь стало слишком душно.       Воздух на улице показался неприлично чистым после ресторанного угара. Я прислонилась к холодной стене здания, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Живая Вода внутри еще грела, но откат от сказанного уже начинал давить на виски.       Тим встал рядом, засунув руки в карманы и глядя себе под ноги.       — Знаешь, Северная, — подал он голос, — по-хорошему, я как опричник, пусть и в отпуске, обязан выписать тебе штраф. Использование несанкционированных вербальных формул в общественном месте, да еще и с применением старославянского… Это тебе не в Лондоне палочкой махать.       — Оштрафуй, — глухо отозвалась я. — Перо дать?       — Да брось. По факту-то, это даже не проклятие. Никто не сгниет, не разложится, и душа в пятки не уйдет. Скорее… воспитательная мера. Шоковая терапия для зажравшихся снобов. Но дед твой точно узнает, даже не сомневайся.       Я только вздохнула.       — Тим, проводи меня до Петроградки. Ноги совсем не держат.       Мы шли молча мимо темных арок и подсвеченных витрин. Петербург подмигивал нам желтыми огнями, но я видела только тени. У подъезда дедовского дома Тим остановился. Его лицо в свете старого фонаря казалось непривычно серьезным.       — Ну вот и всё, Вера. Тут уже есть кому за тобой присмотреть. За порогом этой квартиры я тебя контролировать не могу. Пожалуйста… будь аккуратнее. И с дедом, и с сапогами. Это не игрушки.       — Вот так, значит? — я сердито нахмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает дурацкое раздражение. — Опять. Только я к тебе привыкла, как ты, махнув хвостом, убегаешь в свою опричную тьму. И так со всеми. А я ведь даже любовницей твоей никогда не была, Тим. Обидно как-то.       Воронцов хмыкнул, и в его глазах промелькнула странная, горькая искра.       — Оно и к лучшему, Вер. Что не была.       Я прищурилась, внимательно вглядываясь в его лицо.       — Слушай, Воронцов, что с тобой всё-таки не так? Может, на тебе венец безбрачия висит? Или ты родовое проклятие какое схлопотал на последнем задании?       Тим шагнул ближе. Его кошачья улыбка на мгновение осветила его лицо, но теперь в ней не было фальши.       — Не трогай мою холостую корону, Северная, — прошептал он, склоняясь ко мне. — Она мне идет.       Он быстро, почти невесомо коснулся губами моего лба. От него пахло кожей, горьким табаком и немного — опасностью.       — Бывай. Я на связи.       Он развернулся и пошел прочь, растворяясь в густых питерских сумерках. Я стояла у тяжелой дубовой двери и смотрела ему вслед, пока его силуэт не исчез окончательно. С каждым его шагом мне казалось, что из мира выкачивают тепло.       Я осталась одна. Я, моя железная нога и тень мертвого рыжего парня, который ждал меня там, куда живым ходить не положено.       В носу противно щипало.