Недопетая баллада о рыжем шуте

      Утро пахло железом и валерьянкой. Квартира на Петроградке, обычно наполненная уютом Анфисы Петровны, вдруг ссохлась, став чужой и холодной.       Анфиса Петровна плакала — тихо, в кухонное полотенце, стараясь не мешать моим сборам. Она совала мне в карманы заговоренные сухари, шептала под нос охранные молитвы, путая их с кулинарными рецептами, и всё порывалась перекрестить мою неживую ногу.       — Ну будет вам, Анфиса Петровна, — я попыталась улыбнуться, но лицо ощущалось как маска из застывшего гипса. — Вернусь. Хлеб тяжелый, сапоги крепкие, я дойду.       Дед ждал меня в дверях. Александр Сергеевич Северный сегодня выглядел старше своих лет. Шинель сидела на нем безупречно, но под глазами залегли тени. Он молчал, пока мы спускались по лестнице, и только в машине, когда за окном поплыли серые фасады просыпающегося Питера, заговорил.       — Послушай меня, Вера, — сказал он, поправляя воротник шинели. — Я сделал всё, что мог. Но если ты там заиграешься в наследницу Нави и вернешься сюда неуправляемой мертвой тварью, которая не помнит родства… Я даю тебе слово, что лично пущу тебя в расход. Рука не дрогнет.       Я ехидно улыбнулась.       — Спасибо за тепло и искренние переживания, дедушка. Ты всегда знал, как подбодрить перед дальней дорогой. Прямо чувствую, как семейные узы согревают.       — Не паясничай, — буркнул он.       Аэропорт встретил нас суетой. Маглы спешили на рейсы, а мы шли через служебный проход, где пространство искривлялось, ведя к терминалу магической авиации. И тут, прямо у стойки регистрации, я увидела его.       Тимур стоял, привалившись к колонне. Он был в полной опричной выкладке, сердолик на кольце полыхал алым, а в глазах застыла такая решимость, что даже дед замедлил шаг.       — Воронцов? — голос Александра Сергеевича прозвучал как удар хлыста. — Какого лешего ты здесь делаешь? У тебя предписание в канцелярии лежать должно.       — Александр Сергеевич, — Тим выпрямился, и его «кошачья» улыбка сегодня была больше похожа на оскал. — Я беру отгулы. За свой счет. Сопровождаю объект до точки входа на Урале.       — Ты что, оглох, парень? — дед шагнул к нему, и между ними буквально затрещало статическое электричество. Два мощных мага, начальник и подчиненный, стояли друг против друга, и воздух вокруг них стал густым. — Это не прогулка по Невскому. Это операция уровня «А». Ты туда не пойдешь.       — Пойду, — Тим не отвел взгляда. — Я её одну в эти карьеры не пущу. Там хмарь такая, что она со своими сапогами в первом же болоте утопнет. Как опричник — я выполняю долг. Как… как друг — я иду с ней.       — Друг? — дед скрипнул зубами. — Ты под трибунал пойдешь, Воронцов. Я лично тебя разжалую до чистильщика конюшен у домовых.       — Хоть в упыри записывайте, — отрезал Тим и перевел взгляд на меня. — Идем, Вера. Регистрация заканчивается.       Дед замер, его рука непроизвольно сжалась, камень сверкнул красной искрой. Секунду мне казалось, что прямо здесь, среди магов-челноков и сонных чиновников, начнется бой.       Но Александр Сергеевич только тяжело выдохнул, и облако табачного дыма окутало его лицо.       — Черт с тобой, Баюн, — прохрипел он. — Иди. Если с ней что случится — из-под земли достану и обратно в Навь загоню. Обоих.       А потом вдруг сделал то, чего не делал почти никогда в жизни. Он притянул меня к себе и крепко обнял. От него пахло старой кожей, табаком и специфическим министерским одеколоном, который я ненавидела всё детство.       — Вернись, слышишь? — прошептал он мне прямо в ухо, и голос его на секунду дал трещину. — Просто вернись живой. Я… я на правнуков всё-таки надеюсь. Хоть раз в жизни дай мне побыть нормальным дедом, а не цербером на цепи.       Я замерла, уткнувшись носом в жесткое сукно его пальто. В горле встал ком. Мне очень хотелось сказать ему что-то утешительное, пообещать тихую семейную жизнь и ораву детей, но внутри меня ворочалась холодная пустота. С моей полумертвой сутью, с блокаторами в позвоночнике и наследством Яги, шансы на «нормальный исход» стремились к нулю. Мертвые не рожают живых. Но я промолчала.       — Постараюсь, дед, — ответила я, отстраняясь и заставляя себя улыбнуться.       Он резко развернулся, и пошел не оборачиваясь.       Тим подхватил мой рюкзак, несмотря на мой протестный возглас — он ведь заговорен, но для Тимура вес моего горя всё равно был ощутим — и потащил меня к выходу на летное поле.       — Дурак ты, Тим, — шепнула я, едва поспевая за его широким шагом. — Дед ведь не шутит про трибунал.       — Пускай не шутит, — он обернулся, и в его взгляде на мгновение мелькнула та самая нежность из рюмочной. — Мне плевать на погоны, Северная. Мне не плевать, если ты там заблудишься раньше, чем найдешь своего Уизли.       Потом был перелет до Екатеринбурга, а оттуда — выматывающая тряска на ведомственном УАЗике до самой кромки леса. Тим сопровождал меня до последнего кордона. На каждом посту местные вояки и министерские ищейки пытались сунуть нос в мой рюкзак — их так и подмывало узнать, что так бешено фонит Навью и пахнет гарью. Но Тим обрывал их на полуслове, просто предъявляя мандат и глядя так, что у проверяющих желание задавать вопросы отсыхало вместе с языком.       И вот, последний гейт. Дальше — только просека, уходящая в сизую уральскую хмарь, где деревья стоят плотно, как ребра в грудной клетке.       Тим остановился у магического заслона. Он долго смотрел на лес, потом на мои железные сапоги, которые я стоя в декабрьской погоде надевала на голые ноги.       Железо вгрызалось в кожу, высасывая последние капли тепла, но я упрямо затягивала крепления. Каждый щелчок замка отзывался в позвоночнике глухим рокотом — Навь приветствовала свою обувь, которая садилась по размеру моей ноги. Первая пара из трех.       Когда я выпрямилась, Тим стоял совсем рядом. Его лицо, обычно подвижное и полное лукавства, сейчас казалось высеченным из уральского гранита.       — Ну вот и всё, Северная, — сказал он, и голос его прозвучал непривычно низко. — Мои полномочия закончились на той коряге. Дальше я для Грани — просто кусок мяса, а ты… ты там у себя дома.       Он протянул руку и поправил выбившуюся прядь моих волос, спрятав её под шапку. Движение было медленным, почти болезненным. Его пальцы задержались на моем виске, и я почувствовала, как сердолик на его кольце напоследок плеснул в меня жарким, солнечным импульсом. Словно он пытался зарядить меня жизнью впрок, зная, что там, солнце не светит.       — Помни, что я тебе сказал в рюмочной, — Тим шагнул еще ближе, заставляя меня поднять голову. — Плевать на трибунал, плевать на деда. Если поймешь, что не вывозишь, если Хлеб окажется слишком горьким — поворачивай. Слышишь? Я буду ждать тебя здесь. Месяц, два, год… Я каждый день буду приходить к этому кордону и жечь костры, чтобы ты видела, куда возвращаться.       — Тим, не надо… — я покачала головой, чувствуя, как под иллюзией плоти костяная нога начинает вибрировать от близости перехода. — Не жди. Ты же знаешь, что из этой двери выходят другими. Если я вообще выйду.       Он вдруг резко обхватил моё лицо ладонями, заставляя смотреть прямо в его серо-зеленые глаза.       — Выйдешь. Ты — Северная. Ты ведьма, от которой у чертей изжога. Ты найдешь своего мертвеца и притащишь свою задницу обратно на Петроградку. Потому что если нет… — он запнулся, и на его щеке дернулся шрам. — Если нет, я сам за тобой приду. И мне будет плевать на все уставы опричников. Я Навь по бревнышку раскатаю, Вера.       Он приник к моему лбу своим, и мы замерли на несколько секунд — два существа, разделенные магией, долгом и одной огромной, невозможной любовью. Я чувствовала его дыхание, и на мгновение мне захотелось сорвать эти проклятые сапоги, бросить рюкзак в снег и просто остаться здесь, в безопасности его рук.       Время вышло.       Я медленно отстранилась.       — Прощай, Баюн, — прошептала я. — Береги деда. И не жги костры зря.       Тим ничего не ответил. Он только сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и отступил на шаг. Его фигура в черной шинели на фоне белого снега выглядела как последнее предупреждение живого мира.       Я развернулась и сделала первый шаг в хмарь. Я не оборачивалась. Я знала, что он стоит там и смотрит мне в спину, пока серый туман не сомкнется за моими плечами, отрезая Питер, министерские инстанции и тепло человеческих рук.       Впереди была только Навь. И Фред, который, я очень надеялась, умел ждать.       Шлагбаум остался позади, и вместе с ним исчезли звуки цивилизации: рокот мотора, далёкий лай собак и человеческие голоса. Тайга приняла меня сразу, обступив плотной стеной замшелых елей. Здесь, под пологом вечных сумерек, время текло иначе — густо и неохотно.       Интересно, чем сейчас заняты ребята в Лондоне? Джордж, наверное, всё ещё пытается навести порядок в магазине, ворча на поставщиков, а Гарри зарылся в очередное расследование. Ждут ли они вестей? Наверное. Только вот новости отсюда доходят долго, если вообще доходят. Мой путь — это не прогулка по Косому переулку, здесь совы не летают.       Каждый шаг давался с боем. Эти министерские сапоги были сущей пыткой. Мало того что весили они по пуду каждый, так ещё и железо, казалось, вгрызалось в саму кость, вытягивая тепло. Левая нога онемела от холода, а правая — та, что из мёртвой плоти и магии — отзывалась тупой, вибрирующей болью в позвоночнике. Я шла ужасно медленно, лязгая металлом о корни и камни. Звук был таким громким, что казалось, весь лес наблюдает за моим позорным продвижением.       Не знаю, сколько прошло часов — пять или десять. В этом лесу солнце не светит, оно лишь угадывается серым пятном где-то за пеленой тумана. Силы кончились внезапно. Колени подогнулись, и я буквально рухнула на поваленный ствол сосны, покрытый скользким лишайником.       Желудок скрутило от такой дикой, животной рези, что в глазах потемнело. Физическая нагрузка в этих колодках сжигала ресурсы быстрее, чем я успевала соображать. Дрожащими руками я вытянула из рюкзака сверток, пахнущий гарью и старой солью.       Я развернула ткань и достала первый каравай. Он был холодным, как надгробный камень. Я поднесла его к лицу. Запаха свежей выпечки не было — пахло ржавчиной и пыльным ветром.       Я зажмурилась и с силой вгрызлась в край.       Раздался отчетливый хруст — это мои зубы встретились с железной стружкой и каменной рожью. Боль прошила челюсть, но я не отстранилась. Вкус был ужасным: горький, металлический, с едким привкусом соли тех самых… нет, просто очень горьких слез. Хлеб не жевался, он крошился во рту острыми осколками, царапая небо и десны.       Но как только я проглотила первый кусок, по венам разлилась ледяная ясность. Боль в ноге притупилась, а сапоги вдруг перестали казаться чужеродным грузом. Я почувствовала, как железо внутри меня узнает железо снаружи. Это была не еда для жизни. Это была еда для того, чтобы стать частью этого леса. Чтобы выжить там, где живым делать нечего.       Я сглотнула кровь, сочившуюся из поцарапанной десны, и посмотрела вглубь чащи. Теперь я была готова идти долго.       Я сделала следующий шаг.       Боль от «хлеба» в желудке начала трансформироваться. Это было похоже на то, как если бы я проглотила горсть раскаленных углей, обернутых в колючую проволоку. Каждая молекула моего тела теперь протестовала против того, что я с ним делала.       Я чувствовала, как под джинсами, там, где живая плоть соприкасалась с краем железного голенища, кожа лопалась. Мороз и металл работали в паре, как два изощренных палача: сначала железо примораживало живое мясо к себе, а при каждом движении отрывало его с корнем, слой за слоем. Я буквально чувствовала, как внутри сапога становится тесно от натекающей крови, которая тут же густела, превращаясь в липкую, ледяную смазку.       Навь не терпит слабости, она питается ею. Чем больше я слабела как человек, тем сильнее становилась та тварь, что просыпалась внутри под воздействием блокаторов и железной диеты. Я видела, как мои пальцы на трости становятся тонкими, почти прозрачными, а ногти темнеют, приобретая синеватый, трупный оттенок.       Дорога пошла круто вверх, в обход карьеров, где когда-то Хозяйка прятала свои сокровища. Теперь здесь не было ни малахита, ни золота — только голый, выжженный магией камень, который вибрировал под моими ногами. Сапоги теперь не просто весили по пуду — они стали живыми. При каждом шаге они словно сжимались, дробя мелкие косточки стопы, подгоняя их под свою нечеловеческую форму.       Я остановилась, когда тропу перегородил поваленный ствол, покрытый инеем, острым, как бритвы.       Я опустилась на карачки. Грязь и лед впитывались в ладони, но я не чувствовала холода — только всепоглощающую, яростную пульсацию в позвоночнике. «Игла Водяного» пела, требуя новой порции боли. Я снова потянулась к рюкзаку.       Мои десны кровоточили, губы потрескались и превратились в одну сплошную рану, но я снова вгрызлась в железный край каравая. На этот раз вкус был слаще — Навь подмешивала в мои чувства дурман, чтобы я не сошла с ума раньше времени. Кровь, хлеб и металл смешались в единую субстанцию, которая текла по моему горлу, обжигая его, как расплавленный свинец.       Я закрыла глаза и привалилась спиной к ледяному камню.       — Я иду, слышишь? — прохрипела я в пустоту, и мой голос вернулся ко мне многократным эхом, в котором слышался смех старой Яги. — Я иду, и мне плевать, сколько железа мне придется сожрать по дороге.       Я поднялась на ноги, которые больше не ощущались как мои. Это были две железные сваи, вбитые в саму ткань мироздания. Я сделала шаг, сминая камни в пыль. Боль больше не была моим врагом. Она стала моим единственным доказательством того, что я всё еще существую       Из тумана проступила она. Изба-домовина.       Маленькая, почерневшая от вечной сырости, она возвышалась на липовых сваях — скользких, словно обглоданные кости утопленников. Здесь я гнила сорок дней, слушая, как шевелится под полом вечный холод, пока Леший не пришел за своей долей, содрав плоть с моей ноги так легко, будто снимал кожу с перезревшего плода. Во все времена — врата, для входа в преднавье. Чтобы идти дальше, я должна была себя похоронить.       Я остановилась в десяти шагах от неё, и Домовина замерла, почуяв неладное. Её брёвна, изъеденные могильным грибком, заходили ходуном, издавая звук, похожий на скрежет зубов в цинковом гробу. Из щелей между венцами потекла густая, вонючая смола — так потеет мертвец, которого заставляют двигаться против его воли.       Сознание плыло, вымываемое волнами невыносимой, пульсирующей боли в лодыжках, но я знала: если я сейчас не переломлю её хребет, она раздавит меня своими липовыми сваями, превратив в удобрение для этого проклятого леса.       Первая пара сапог уже истончилась, пока я шла сюда, и вот тут, уже «мертвая» я должна была надеть вторую пару.       А потом, у самого Калинова Моста, наступит время третьей пары.       Я раскрыла рот, и из него потекла древняя, вязкая речь. Горло мгновенно обожгло, будто я глотнула расплавленного свинца       — Азъ есмь кость от кости твоея, чрево от чрева гнилости! — Слова падали на мох тяжелыми, невидимыми камнями. — Вѣдай мя, сущая во тлѣ! Не чужая приде, но плоть твоя, желѣзом запечатанная!       Домовина содрогнулась. Её сваи-коряги подкосились, она осела на один бок, и я услышала, как внутри неё с грохотом покатились пустые чугунки и зазвенели цепи. Из трубы вырвался сгусток жирной копоти, который сложился в очертания кричащего лица и тут же развеялся. Она сопротивлялась. Ей не хотелось признавать власть девчонки, в которой ещё билось живое сердце.       Я шагнула ближе. Кольцо на пальце раскалилось добела, прижигая кожу, и я направила эту ярость прямо в почерневший фасад избы.       — Покорися! — Взвыла я, и мой голос раскололся надвое: один — человеческий, полный слез, другой — утробный рык бездны. — Отверзи уста своя, яко гробъ отверзается! Несть во мнѣ страха, точію воля желѣзная! Вспѧть обратися, ликомъ къ Нави, хребтомъ къ мїрꙋ!       Домовина издала протяжный, захлебывающийся стон. Это был звук ломающегося позвоночника великана. Её бревна начали выворачиваться, скрипя и выстреливая щепками прямо мне в лицо. Она неохотно, с омерзительным хлюпаньем выдирала свои «ноги» из черной жижи, разворачивая всё своё грузное тело ко мне.       Изба рухнула передо мной, как побитая собака. Дверь, сколоченная из гробовых досок, сорвалась с запоров и с глухим ударом распахнулась, обнажая зияющую черноту нутра.             Оттуда пахнуло таким ледяным холодом и застарелым человеческим страхом, что у меня перехватило дыхание.       — Истиннѡ глаго́леши, ма́ти… — проскрипел порог голосом мертвой бабки.       Я ступила на первую ступеньку. Дерево под моим железным сапогом жалобно хрустнуло.       Домовина вздрогнула, принимая меня внутрь своей гнилой утробы, и я почувствовала, как её стены сжимаются, пробуя меня на вкус, решая — проглотить или подчиниться.       Сознание подернулось багровой дымкой. Я знала: это не победа. Это просто временное перемирие с самой Смертью. Я зашла внутрь, и дверь за моей спиной захлопнулась с таким звуком, будто в крышку гроба забили последний гвоздь.       Путь в Навь теперь лежал не через лес, а через этот дом, который сам был живой могилой. И я была его хозяйкой.       Внутри было темно, хоть глаз выколи, но некротическое зрение, проснувшееся вместе с багровой дымкой в сознании, рисовало картинку в тонах разлагающейся плоти и старой засохшей крови.       Изба была низкой.       Потолок давил на макушку, заставляя ссутулиться, сгибаясь под тяжестью векового тлена. Это место никогда не предназначалось для жизни; оно было срублено как последний приют, как склеп, в котором Яга должна была гнить вечно, перерождаясь в саму суть этого проклятого леса. Воздух здесь застыл десятки, сотни лет назад. Он был густым, маслянистым, насыщенным запахом формалина, старой пыли и сладковатым, приторным ароматом некроза.       — Хозяйка приде… — прошептали углы, и этот шепот прошел сквозь мои кости, заставляя блокаторы на позвоночнике взвыть.       Я сделала шаг по скрипучим половицам. Железный сапог ухнул в дерево, и из-под подошвы брызнула темная, соленая влага. Под ногами, впитавшись в саму структуру древесины, зияли темные, почти черные потеки. Они тянулись от порога к центру комнаты, обрываясь там, где десять лет назад я, пятнадцатилетняя дура, рухнула на пол, заходясь в беззвучном крике, после того как Леший с чавканьем обглодал мясо с моей правой ноги. Эти пятна были моей первой платой за право стоять здесь. Моя кровь, моя плоть, оставленные как залог.       Прямо передо мной, у дальней стены, стояла длинная, грубо обтесанная лавка, замещающая кровать. На ней, прикрытая истлевшим саваном, покоилась прежняя Яга.             Десять лет назад я сорок дней сидела рядом с ней, слушая, как мухи пируют на её трупе, пока он не превратился в этот иссохший, почерневший муляж. Саван почти полностью сгнил, обнажая костлявые руки, сложенные на груди, и лицо, превратившееся в маску из пергаментной кожи, обтягивающей череп. Глазницы были пусты, но мне казалось, что из этой темноты на меня смотрит сама Вечность.       Сапог снова лязгнул, задевая что-то на полу. Я опустила взгляд. Между лавкой и печью стояла тяжелая каменная ступка с пестиком. Внутри неё копошилась жизнь — мерзкая, гнилостная масса, которая не погибла, а лишь стала гуще и злее. Там, в буром, склизком месиве, плавали куски чьих-то ногтей, клочья седых волос и что-то, подозрительно похожее на сушеные человеческие глаза. Удушливый, едкий запах разложения шибанул в нос, пробиваясь даже сквозь окровавленный шарф на моем лице. В этой ступке варилась сама смерть, и она всё еще была голодна.       — Почто́ приде́, па́далице? — голос старухи, мертвой и сухой, прозвучал будто из стен, и одновременно — из открытого рта трупа на лавке. — Все́ ли о ры́жемъ рыда́еши? Гни́ль е́сть со́кръвище твое́. Изми́ сапоги́, стꙋпи́ босо́ю но́гою на кро́вь свою́ ста́рꙋю. Бꙋ́ди мо́ею.       Я сжала зубы так, что хрустнули челюстные суставы.       — Я иду за ним, бабка, — прохрипела я. — И твой гнилой дом меня не остановит.       Я должна была пройти, даже если для этого мне пришлось бы содрать с себя последнюю человеческую кожу и стать такой же сухой и мертвой, как эта старуха на лавке. До Грани было еще бесконечно далеко, но я уже начала платить за вход. Кровью, болью и осколками собственной души.       Дрожащими пальцами, я достала очередной кусок железного хлеба. Я втиснула его в рот, чувствуя, как края окалины мгновенно разрезают губы и впиваются в небо. Рот наполнился густой, горячей кровью, но я жевала, давясь и всхлипывая. Железо должно было стать частью меня, укрепить мой дух перед тем, что ждало снаружи.       Позже, я нашла в углу ржавый серп — старый, зазубренный инструмент, которым когда-то жали хлеб для тризны. Его лезвие было покрыто пятнами древней крови и патиной. Я перехватила его поудобнее и, не колеблясь, полоснула по левой ладони.       Сталь вошла глубоко, до сухожилий. Я не почувствовала боли, только холодное удовлетворение. Широкими, яростными мазками я начала вымазывать этой жижей стены избушки, чертя знаки, от которых само дерево начинало стонать и выгибаться.       — НЕСТЬ СЕ МОГИЛА, НО ОБИТЕЛЬ ЖИВЫМЪ! — выкрикнула я. — ИЗМЕНИСЯ, СУЩАЯ ВЪ ТЛѢ! ЯВИ ОГНЬ ЧИСТИЛИЩНЫЙ, ЯВИ ХЛѢБЪ ПОСЛѢДНІЙ! БУДИ ДОМОМЪ, ЯГГЕ ПОВЕЛѢВАЕТЪ!       Избушку затрясло в конвульсиях. Бревна начали выворачиваться наизнанку, скрывая гниль и обнажая свежую, сочащуюся янтарной смолой древесину. Запах некроза мгновенно сменился яростным ароматом хвои, березовых веников и раскаленного камня.       Пространство внутри начало растягиваться. Угол, где раньше стояла ступка, провалился вниз, превращаясь в глубокую лохань, из которой повалил густой, тяжелый пар. Печь, прежде холодная и мертвая, взревела, выбрасывая снопы искр; в её нутре затрещали невидимые дрова, обдавая комнату жаром, способным плавить свинец. На столе, который мгновенно очистился от пыли, материализовалась снедь — не человеческая еда, а ритуальная трапеза: черная соль, лепешки, замешанные на полыни, и чаша с густым медом, пахнущим вереском и забвением.       Это была баня на краю бездны.       Я стояла посреди этого преображенного пространства, глядя на свои руки. Кровь на ладони начала сворачиваться, запекаясь черной коркой. Слишком быстро для человека, но ровно как надо, для мрачной сказки.       Мне предстояло последнее омовение. Нужно было смыть с себя пот тайги, прежде чем ступить на мост. И последняя трапеза — чтобы воля, запечатанная железом и мертвой магией, не дрогнула перед тем, что ждет на том берегу Смородины.       Я начала стаскивать с себя одежду, чувствуя, как раскаленный пар касается моих шрамов, обжигая и одновременно возвращая странную, пугающую чувствительность.                   Я сняла железные сапоги, первую пару, и с невообразимой легкостью закинула в печь металл, который стал не тяжелее и толще фольги, истончившись за проделанный до избы путь. Сколько я прошла?       До́лгѡ ли, кро́ткѡ ли?       Я тряхнула головой, и шагнула в пар, готовая выжечь из себя остатки Веры Северной, чтобы на Калинов мост взошло нечто иное.       То, что сможет забрать Фреда у Нави.       Пар в бане стоял такой плотный, что казался осязаемым — живая, горячая известь, облепляющая кожу. Я шагнула в лохань, и вода, кипящая, пахнущая щелоком и горькими травами, приняла моё истерзанное тело. Кольцо с хризопразом под водой тускло мерцало, точно глаз тонущего зверя.       Я начала омываться, и из моей груди вырвался звук, который не был ни криком, ни стоном. Это был «плач» — древний причет, которым на Руси провожали тех, кто больше не вернется. Я оплакивала не Фреда. Я оплакивала себя.

      Ѡ̑, разлучи́ мѧ ро́къ съ бѣ́лымъ свѣ́томъ,

ѿреко́хсѧ а́зъ ѿ ро́да и҆ пле́мене земна́гѡ.

Ни бо̀ по землѝ грѧду́ — по сырѣ́й ко́сти ступа́ю,

ни возду́хомъ ды́шꙋ — чре́мнымъ ча́домъ задыха́юсѧ.

      Голос мой дрожал, сливаясь с шипением пара.       Я запустила пальцы в свои волосы. Они были спутаны. Я расплетала их медленно, ритуально, перебирая пальцами полотно, продолжая надрывно петь. Слезы сами собой побежали по моим щекам. Так было правильно, так было нужно.

Прости́-проща́й, дѣви́це-душе́, во́ле во́льнаѧ,

коса́ ру́саѧ твоѧ̀ во сырѣ́й землѝ и҆стлѣ́етъ.

Не зрѣ́ти тебѣ́ бо́лѣ со́лнца кра́снагѡ,

не слы́шати пѣ́нїѧ пти́цъ небе́сныхъ.

      Я промывала прядь за прядью, чувствуя, как горячий пар выжигает грязь и память о человеческом тепле. И всё это время я не умолкала, завывая на одной высокой, вибрирующей ноте.       Закончив промывать, я снова заплела их — туго, в одну косу.

Воздви́жесѧ пре́до мно́ю ты́нъ желѣ́зенъ,

затвори́шасѧ врата́ мѣ́дна, нескрипу́чїѧ.

Гряду́ а́зъ, раба́ безслове́снаѧ, во тму́ кромѣ́шнꙋю,

идеже рѣка́ Сморо́дина кипи́тъ кро́вїю,

идеже мо́стъ Кали́новъ сто́нетъ мѣ́дїю раскале́ннѡю.

      Я вышла из воды, окутанная облаком пара, и повернулась к лавке. Старуха лежала неподвижно, но её саван… Он преобразился вместе с домом. Теперь это было тончайшее, ослепительно белое полотно, расшитое по краям черным шелком — узорами трав и закрытых глаз.       Я подошла и сняла саван с мертвеца, не выражая никакого почтения. Труп Яги глухо стукнулся о дерево, обнажая нагие, серые кости, но мне было всё равно. Я натянула холодную, хрустящую ткань на своё мокрое тело. Саван облепил меня, как вторая кожа, длинный, до самых пят.

      Ма́ти-Мора́на, прїими́ пло́ть мою̀ и҆стлѣ́вшую,

запеча́тай ѻчи моѝ пе́пеломъ на́вїимъ.

Ни бо̀ коры́сти ра́ди грѧду́, ни ко грѣхꙋ̀ сме́ртномꙋ,

на́ паче за дꙋшо́ю свѣ́тлою, во ледѣ́хъ зате́ртою.

Да пла́витъ желѣ́зо черевї́й мои́хъ ко́сти сыры́ѧ,

да припека́етсѧ са́ванъ бѣ́лыи къ се́рдцꙋ моемꙋ́

      Я прервалась лишь на мгновение. Сев за стол, я начала трапезу. Черная соль скрипела на зубах, лепешки с полынью жгли гортань, а вересковый мед казался густым ядом, парализующим остатки воли. Я ела жадно, механически, заталкивая в себя силу земли и забвения.       Допив мед, я поднялась. Плач возобновился с новой силой — теперь он стал ниже, утробнее.       Я достала вторую пару железных сапог, мельком поморщилась, при виде изувеченной кожи на здоровой ноге. Огляделась, взяла серп и повесила его на плечо. Тут же, в углу стоял старый посох, древесина из мертвого дерева, на навершии маленький череп, а глазницы горели зеленым мертвым светом, как гнилушки на болоте. Подхватила котомку с хлебами и последней парой сапог, и толкнула дверь избушки. Снаружи мир изменился. Деревья перекрутились, то тут то там я видела шныряющих тварей. Прежде чем сделать новый шаг, я допела плач:

      Аще не и҆зведꙋ́ ла́дꙋ моего́ и҆зъ за́води méртвыѧ —

то́ и҆ мнѣ́ здѣ́сь ка́менемъ прича́льнымъ ста́ти,

вѣ́ки вѣ́чныѧ во тлѣ́ пребыва́ти.