Недопетая баллада о рыжем шуте

      Сознание начало плавиться, превращаясь в вязкую, черную жижу. Реальность дробилась: то я видела перед собой изъеденные эрозией скалы, то вдруг мне чудился скрип половиц в магазине на Косой аллее. Галлюцинации накатывали тяжелыми штормовыми волнами. Мне казалось, что под саваном мое тело уже не принадлежит мне — оно гнило и возрождалось одновременно, переплавляясь в нечто, способное существовать в Нави.       Я шла через скалистый разлом, и каждый раз, когда железный каблук опускался на камень, в черепе вспыхивала сверхновая. Зубы ныли так, будто их по одному вырывали плоскогубцами без наркоза. Я чувствовала, как внутри сапог живое мясо окончательно сдалось. Пальцы левой ноги, вероятно, уже превратились в кровавое крошево; я не чувствовала их, зато чувствовала, как кость трется о раскаленный, пропитанный магией металл.       Внезапно воздух стал таким густым, что его пришлось заталкивать в легкие силой. Я споткнулась о выступающий корень, который в моем затуманенном сознании выглядел как костлявая рука, тянущаяся из-под земли. Падение было долгим. Я рухнула лицом в обледенелую крошку, и тяжелый рюкзак сверху впечатал меня в землю, вышибая дух.       Я лежала, уткнувшись щекой в вонючую, промерзшую жижу, и сквозь пелену боли видела, как из моих разбитых губ сочится на снег густая, почти черная жидкость. Это была уже не совсем кровь. Навь пропитывала меня, заменяя человеческие соки своим ядом.       Я дала себе слабину, я совсем забыла, что выйдя за порог домовины, я попала в плен трем верным спутникам, которые будут меня теперь преследовать на каждом шагу, пока я не дойду до Калинова моста.       Лихо Одноглазое стояло на границе зрения, ощерившись в мерзком подобии улыбки, подмигивая мне единственным глазом. Владыка несчастий.       Блокаторы на ключице и в позвоночнике выли, но я была слишком глубоко в аду собственного тела, чтобы реагировать. Перед глазами поплыли лица. Дед с его непроницаемым взглядом, Анфиса Петровна, Тим… Его глаза, полные отчаянной любви, жгли сильнее, чем мороз. Но лица эти, словно становились мне незнакомы, далеки, как будто из другой жизни. Я зацепилась за образ Тима, за его улыбку и мягкий взгляд. Затем, пришел образ Фреда, каким я запомнила его в последнюю нашу встречу.       На почтительном отдалении была видна Кривда. Царица злых иллюзий, что искажала, затирала мою память, подменивая мои якоря на вязкую смолу лжи.       — Ты… обещал… ждать… — прошептала я, пытаясь приподняться.       Боль в позвоночнике достигла апогея. Игла Водяного теперь не просто вибрировала — она словно вращалась, наматывая на себя мои нервы.       Третьим было Суседко, что будет высасывать по капле мои силы, на этой мучительной дороге.       Так хотелось спать. Так хотелось просто лежать на этой стылой земле, щекой в грязи, что была на самом деле прахом всех умерших, пропитанный сукровицей.       Я кое-как села, и снова вгрызлась в каравай, прямо в грязи, не вытирая лица. Железные опилки вошли в язык, как тысячи игл. Сознание окончательно поплыло. Я видела Фреда — он стоял на вершине следующего холма, его рыжие волосы светились в тумане, как затухающий костер. Он не улыбался. Он смотрел на меня с ужасом, видя, во что я превращаюсь ради него.       — Прочь — прошипела я, складывая пальцы в охранительном знаке. Издевательский хохот был мне ответом, но троица отступила в тени.       Отступила, но не ушла. Их тени всю дорогу будут за моим плечом, жадно ожидая следующего мига моей непозволительной слабости.       Я встала. Сапоги словно были частью моих берцовых костей, сваренные с ними магией боли.       Кажется, не вернусь… — осознание этого факта прошило мозг холодной молнией, но я заставила себя отогнать эту мысль. Она принадлежала не мне, а Кривде, что нашептывала мне ложь.       До входа в Навь оставались еще мили невыносимого страдания, но человеческая Вера Северная умерла здесь, на этом безымянном уральском склоне, захлебнувшись собственной кровью и железной пылью. Осталась только цель.       Ноги гудели так, будто в кости залили свинец. Через время, что казалось мне вечностью, я нашла небольшую прогалину, защищенную от ветра вывернутым корнем старой ели, и просто рухнула там. Я завернулась в плащ, подтянула колени к подбородку и провалилась в тяжелую, ватную темноту.       Сон пришел сразу. Я поняла, что это морок, почти мгновенно — слишком уж всё было чистым. Не было того липкого, серого тумана Нави, от которого першит в горле, не было могильного холода, пробирающего до печени.       Я стояла у «Норы». Дом Уизли выглядел так же, как в моих воспоминаниях: уютный, нескладный, будто его строил ребенок из разномастных кубиков. На крыльце, на самой верхней ступеньке, сидел Фред. Он был в своем любимом дурацком свитере с буквой «F», но не смеялся. Он подался вперед, упершись локтями в колени, и напряженно всматривался в стену леса, которая обступила дом плотным кольцом.       Его волосы казались тусклыми, припорошенными серой пылью. Он выглядел уставшим, как человек, который ждет поезда, опаздывающего на вечность.       — Фред, — позвала было я, но голос был похож на чуть слышное сипение. Словно во мне закончился разом весь воздух, а на грудь легла свинцовая плита. Я могла дышать, но слова весили по пуду, каждый.       Он не обернулся. Продолжал смотреть сквозь меня, туда, где за деревьями начиналась настоящая тьма. В этом сне он меня не видел. Это была просто картинка, слепленная из моей тоски и страха не успеть. Я хотела подойти, коснуться его плеча, стряхнуть эту проклятую каменную крошку с его волос, но сон начал осыпаться, как сухая штукатурка.       Я открыла глаза. Над головой всё то же низкое, бесцветное небо, где зависло мертвое солнце и мертвая луна, друг напротив друга. Никакого дома, никакого Фреда. Только холодный мертвый мох и запах гнили.       Пробуждение не принесло облегчения. Наоборот, суставы задеревенели, а железные сапоги казались приросшими к коже. Я с трудом поднялась, опираясь на камень. Каждая мышца протестовала, требуя остаться здесь, врасти в землю и больше не мучиться. Но образ Фреда на крыльце, пусть и придуманный моим измученным мозгом, засел в голове как заноза.       Я достала кусок хлеба, отломила сухую крошку — зубы снова отозвались ноющей болью — и заставила себя проглотить её. Нужно было двигаться дальше. Сапоги лязгнули о камень, и я побрела вглубь леса, надеясь, что сегодняшний переход приблизит меня к настоящему Фреду, а не к его печальному отражению.       Я надеялась, что Тим высадил меня у края, который ближе к центру, но тут же одернула себя. Глупая мысль. У центра нет ближних краев, особенно если этот центр — прокол в Навь. Ты либо снаружи, либо внутри, а расстояние здесь измеряется не километрами, а тем, сколько в тебе осталось человеческого.       Постепенно я начала замечать движение на периферии зрения. Что-то мелкое, приземистое мелькало между корней. Это были не звери. Звери пахнут мехом и мокрой землей, а от этих несло застарелой злобой и чесноком. Местная нечисть, которая помнила этот лес еще до того, как люди придумали слово «Россия», начала проявлять интерес к лязгающей железом девчонке.       Кольцо на пальце холодило кожу, Хризопраз в нем потемнел, предчувствуя работу. Нужно было держать руку наготове — если из папоротника выскочит какая-нибудь ичетик или аука.       «Почто́ ꙋбои́лани еси́? — ядовито шепнул внутренний голос, который всегда просыпался в самый неподходящий момент. — Ты́ бо Яга́ еси́. Во свое́й держа́вѣ пребыва́еши. Воззови́ на нѧ́ со вла́стію, и разбѣ́гнꙋтсѧ, поджа́вше хвосмы́ своя́.».       — Заткнись, — пробормотала я вслух.       Никакая я не Яга.       Хозяйки миров не ходят в министерских сапогах, которые натирают пятки до крови. Хозяйки миров не проваливают инициацию. Настоящая Яга вышла бы из той домовины победителем, а я… я вышла оттуда инвалидом. Леший не просто плоть мою сожрал, он откусил кусок моей уверенности. Я — недоделка, запечатанный контейнер с артефактами, который пытается обмануть смерть ради одного рыжего британца.       Шорох справа стал громче. Высунулась морда — плоская, поросшая бурым мхом, с глазами-плошками, в которых не было ни капли сострадания. Существо принюхалось, скаля мелкие, острые зубы.       — Не сегодня, — сказала я, глядя существу прямо в пустые глаза. — У меня ноги железные, подавишься.       Морда исчезла так же быстро, как появилась. Они чувствовали мой страх, но они чувствовали и железо. В этом мертвом лесу это был единственный универсальный язык. Я вытерла пот со лба и потащила свои пудовые сапоги дальше, в самую гущу, где деревья шептали на языке, который я понимала слишком хорошо, чтобы это мне нравилось.       Шорохи в кустах стали наглыми. Они больше не прятались, они приценивались. Я чувствовала их взгляды на затылке — липкие, как паутина. Один из них, покрупнее, с кожей цвета лежалой хвои и длинными, сучковатыми пальцами, перегородил мне тропу. Он не нападал, просто стоял и качался из стороны в сторону, перекрывая проход своим раздутым животом.       — Сил нет, — прохрипела я, останавливаясь. — И у меня, и у вас.       Внутренний голос подзуживал: «Врежь ему магией, Вера, покажи, кто тут хозяйка». Но я знала, что в этом лесу драка — это последнее дело. На выплеск моей силы придут другие, больше, злее, бескомпромиссные.       Я нащупала на поясе серп, такой же ржавый и мертвый, как все вокруг, и взрезала свою ладонь. По лесу пронесся низкий гул — нечисть почуяла угощение. Для них это была не просто еда, а концентрат человеческой боли и железа, редкий деликатес в их пресном мире гнили.       — Держи, пузатый, — я протянула ладонь, с которой капали черные словно нефть капли моей крови, существу.       Оно замерло. Его ноздри-дырки затрепетали. Длинная рука с черными когтями медленно потянулась к моей ладони. Я не отдернула руку, хотя холод от его пальцев пробирал до костей. Существо крадучись подобралось ко мне, и невероятно длинный, холодный, склизлый язык прошелся по ране на моей руке, словно извращенная ласка любовника. Меня затошнило, но я терпела ровно до момента, пока тварь обнаглев, не попыталась пустить в ход зубы. Я, не стесняясь огрела существо посохом, с грозным окриком. Тварь взвизгнула отскакивая, затем фыркнула словно лошадь, и скрылась в мертвом кустарнике.       В кустах закопошилось. Они пришли на запах крови, и я знала, что их много. Я пролила под ноги еще крови, чтобы занять их на какое-то время.       — Ешьте, — тихо сказала я. — Ешьте и дайте пройти. Мне не до вас сегодня.       Я пошла дальше, лязгая сапогами. Внутри было пусто и тошно. Я платила единственно понятной и принимаемой тут монетой — жертвой. Вообще, я могла бы взять какое-нибудь живое существо, перерезать ему глотку, и оставить тут на дороге. Это бы заняло больше тварей, на большее количество времени. Но, я об этом даже не вспомнила, и теперь, мне предстояло платить за свои шаги, своей же жизненной силой.       С каждым шагом мертвый лес вокруг меня становился всё более анатомическим. Стволы деревьев покрывались наростами, подозрительно напоминающими лимфоузлы, а под слоем палой хвои пульсировала черная, венозная сетка корней. Сознание, избитое бесконечным ритмом железных шагов, окончательно дало трещину.       Реальность превратилась в рваный монтаж.       Вспышка.       Я вижу лицо Джорджа Уизли. Он стоит в «Всевозможных волшебных вредилках», держит в руках какой-то порошок, и его лицо искажено беззвучным криком. Он что-то кричит мне, но вместо слов из его рта вылетает только сухая пыль и звук бьющегося стекла.       Удар.       Железный сапог находит острый край сланца. Мозг взрывается сверхновой. Боль в позвоночнике переходит на новый уровень — теперь это полноценное сверло, которое медленно входит в основание черепа. Я чувствую, как под кожей спины перекатываются блокаторы, они раскалены добела, они пытаются удержать мой распадающийся дух, но Навь тянет свои нити из каждой расщелины, и мои органы, кажется, начинают медленно менять свое положение, готовясь к вечному холоду.       Я снова упала.       На этот раз прямо в кусты черного папоротника, который пах сырым подвалом и старой кровью. Я не чувствовала своих рук — они казались чужими, синюшными ветками, примотанными к плечам.       Ноги…       Морана, мои ноги.       Внутри сапог происходило нечто запредельное. Смесь крови и пота превратилась в едкий электролит. Я чувствовала, как железо, напитавшееся моей агонией, начало медленно всасывать остатки живой кожи. Это был некротический экстаз — металл срастался с нервными окончаниями, прошивая икры и лодыжки стальной паутиной. Каждый вдох отзывался в ступнях электрическим разрядом, от которого темнело в глазах.       — Фред… — прохрипела я, уткнувшись лбом в мох.       Я видела его. Он стоял прямо передо мной, в паре шагов, в этом проклятом лесу. Его лицо было бледным, как у утопленника, а вместо глаз — две бездонные воронки. Он протягивал ко мне руку, и я видела, что его пальцы осыпаются каменной крошкой.       — Вера… — донеслось до меня, но это был не его голос. Это был шелест сухой листвы и скрежет камней в карьере. — Зачем ты пришла? Здесь нет жизни.       Я зарычала — дико, по-звериному. Дрожащими, окровавленными пальцами я выдрала из рюкзака последний на сегодня каравай. Я не стала его ломать. Я вгрызлась в него, как голодный пес в кость врага.       Зубы хрустнули. Один, кажется, сломался под корень — я почувствовала острую, чистую боль нерва и соленый привкус крови. Но я не остановилась. Я жевала это проклятое железо, глотая острые осколки, чувствуя, как они режут мой пищевод, как падают в желудок тяжелыми, смертоносными каплями.       И тогда морок исчез.       Лес вспыхнул багровым. Мои глаза застлала кровавая пелена. Сознание окончательно отделилось от тела и повисло где-то сверху, бесстрастно наблюдая, как существо, когда-то бывшее Верой Северной, поднимается с колен.       Это не было движением человека. Это был подъем механизма, собранного из боли и древнего проклятия. Кости хрустнули, вставая в пазы железных сапог. Я больше не чувствовала холода. Я не чувствовала даже страха.       — Я иду… — голос мой больше не принадлежал мне. Это был гул тектонических плит.       Я шагнула вперед, и земля под моим железным каблуком просела, выплевывая струю черной, вонючей жижи.       Галлюцинации стали ярче. Я шла через министерский коридор, а стены его состояли из лиц тех, кого я любила. Они плакали, они умоляли меня вернуться, но я проходила сквозь них, как раскаленный нож сквозь масло. Впереди, за сотни миль невыносимой, выжигающей душу пытки, пульсировала точка входа.       Я сделала следующий шаг. До Нави было еще бесконечно далеко, но я уже начала платить самую страшную цену — я переставала быть живой еще до того, как переступила порог.       Черный папоротник, ростом выше меня, хлестал меня по лицу, оставляя багровые полосы, но я не вытирала кровь. Она была мне нужна, чтобы не забыть, что я всё еще Вера. Хотя бы на одну миллисекунду.       Что это было за чувство — нежность? Как пахли сушки в квартире на Петроградке?       Память вымывалась, замещаясь скрежетом металла. Я шла вглубь, и каждый мой шаг был ударом сердца самой смерти.       Тайга начала хлюпать под подошвами. На смену твердой мерзлой почве пришла черная жижа, прикрытая обманчиво ярким, изумрудным мхом. Запах прели стал невыносимым, к нему примешался душок тухлых яиц и чего-то сладковатого, как гниющие яблоки.       Я старалась наступать на корни деревьев, но в железных сапогах это превратилось в отдельный вид садомазохизма. Одно неловкое движение — и тяжелый металл тянет ногу вглубь, как якорь. Приходилось буквально выдирать себя из чавкающей грязи с каждым шагом.       В какой-то момент кочка под моей левой ногой просто ушла вниз. Я пошатнулась, вскинула трость, чтобы поймать равновесие, и в этот миг поверхность болота в паре метров от меня вздулась огромным пузырем.       Из жижи медленно, как всплывающий лог, показалась голова. Ну, если это можно было так назвать. Огромный череп, облепленный тиной, кусками торфа и водяными лилиями, которые выглядели на этом страшилище как нелепое украшение. Глаза — два мутных, желтых фонаря — уставились на меня с ленивым плотоядным интересом.       Болотник.       Старый, разжиревший.       —Дале́че ли ше́ствовати ꙋмы́слила еси́, ко́стѧная? — голос у него был такой, будто в пустой бочке перекатывают мокрые камни.       — Мимо, — отрезала я, перехватывая трость. — Не по твою душу, дед. Пропусти по-хорошему.       Он издал булькающий звук, который, видимо, заменял ему смех. Вода вокруг него закипела от мелких пузырьков.       Из пасти Болотника выплеснулась струя вонючей жижи, и он медленно пополз на берег, волоча за собой туловище, больше похожее на груду гнилых кишок, обмотанных корягами.       — По-хоро́шемꙋ… — прохрипело существо, и его желтые глаза сузились. — По-хоро́шемꙋ здесь то́лько черви́ в тлѣ́нѣ спѧ́тъ. А ты́… ты па́хнешь ме́талломъ и сла́дкимъ го́ремъ. Желѣ́зо твоё мнѣ́ не по зꙋба́мъ, но внꙋтри́-то ты всѣ́ еще́ мѧ́гкая. Сли́зкая. Жива́я.       Я почувствовала, как Игла Водяного в моем хребте забилась в истерике. Сознание поплыло. Мне казалось, что я не на Урале, а в какой-то камере пыток, где стены сделаны из сырой плоти.       Я попыталась сделать шаг назад, но сапог застрял. Железо впилось в лодыжку с такой силой, что я услышала сухой хруст собственной кости. Боль была такой чистой и высокой, что на мгновение я ослепла.       — Глѧди́-тко, — Болотник высунул длинный, раздвоенный язык. — Сапожки́-то тѧ́нꙋтъ. Зємлѧ́ тебѧ́ уже́ е́сть нача́ла, а ты всѣ́ идє́шь. Кого́ и́щешь въ На́ви? Мертвеца́ своего́? Та́мъ онъ не тако́й, каки́мъ ты єго́ по́мнишь. Та́мъ онъ — то́лько па́мѧть о бо́ли.       — Заткнись… — выдохнула я.       Я не могла больше терпеть этот звук. Я выхватила из кармана заговоренный сухарь Анфисы Петровны — маленький, невзрачный кусочек хлеба, пропитанный молитвами и солью.       — На, подавись! — я с силой швырнула его прямо в разверстую пасть Болотника. Магия Петроградки столкнулась с болотной хмарью. Раздалось шипение, как будто на раскаленную сковороду плеснули ледяной воды. Болотник взвыл, его череп начал дымиться, а водяные лилии на макушке мгновенно почернели и обуглились. Он начал оседать обратно в жижу, захлебываясь собственным воплем.       Я, не теряя ни секунды, рванула ногу. И вырвалась.       Боль больше не была чем-то внешним. Она стала моей атмосферой. Я шла дальше, и каждый вдох ощущался как глоток битого стекла. Перед глазами стоял туман, сквозь который прорывались вспышки: рыжий локон Фреда, окровавленные руки Джорджа, холодный взгляд деда.       — Дойду… — шептала я, кусая губы в кровь, чтобы не потерять остатки сознания. — Дойду, даже если в конце от меня останутся одни железные подковы.       Мертвая тайга за моей спиной сомкнулась, поглощая вопли раненого Болотника. Воздух стал соленым от чужих слез и горьким от вечного забвения.       Болото выплюнуло меня на твердую полоску земли, поросшую серым, ломким лишайником. Я сидела, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали.       Тишина в лесу была абсолютной. Даже хлюпанье трясины за спиной затихло.       Я привалилась к обледенелому стволу, пытаясь унять дрожь в руках, но кольцо на пальце жило своей жизнью. Хризопраз в кольце налился густой, застойной чернотой, и я почувствовала, как камень вгрызается в фалангу, прорастая холодными иглами прямо в нервы.       —Почто́ оцепенѣ́ла еси́, па́далице? — голос Яги не прозвучал в ушах, он всплыл из самого низа живота, тошнотворный и древний. — Все́ ли объ обрꙋ́бцѣ твое́мъ ры́жемъ пече́шися? Гни́ль бо е́сть ꙋже́ и трꙋха́ подоро́жная. Зри́ о́крестъ, дѣ́вице. Слы́шиши ли, ка́ко лѣ́съ ды́шетъ? Се́ пло́ть твоя́ грѧдꙋ́щая е́сть.       Это был яд, который она цедила мне прямо в мозг, стараясь размыть границы между мной и этой чащей.       — Брось хлеб, — шептало кольцо, и я видела, как от камня к моему запястью тянутся тонкие, как волоски, черные вены. — Почто́ тебе́ мертве́цъ, а́ще сама́ ты́ госпожа́ надъ вся́кимъ пра́хомъ еси́? Изми́ сапоги́ желѣ́зны, стꙋпи́ босо́ю но́гою на мо́хъ. Ощꙋти́, я́ко земля́ тебе́ ча́етъ. Бꙋ́ди лѣ́сомъ, Ве́ро. Бꙋ́ди тишино́ю. Забꙋ́ди и́мя твое́, ничто́же бо ти́ здѣ́ е́сть. Здѣ́ то́чію си́ла довле́етъ, любо́вь же — на́кипь е́сть и шелꙋха́ боя́щимся тмы́.       Она не пыталась мне помочь. Она заманивала меня в сторону от тропы, туда, где за буреломом не было никакой «Норы», а был только вечный, голодный покой Нави. Старухе не нужна была внучка, ей нужен был сосуд — новый, крепкий, запечатанный железом, чтобы снова править этим гнилым царством. Я сжала зубы так, что хрустнуло в ушах, и накрыла кольцо здоровой ладонью, пытаясь заглушить этот скрежещущий шепот.       — Заткнись, — выдохнула я, изо всех сил вжимая железную подошву в мягкий мох, чтобы почувствовать боль. — Я иду за ним. А ты… ты просто труп. Камень.       — Камень, — эхом отозвалось кольцо с издевательским смешком. — Дне́сь ка́мень еси́. Егда́ же сапоги́ послѣ́днія сотре́ши, ꙋ́зримъ, ко́е се́рдце въ пе́рсехъ твои́хъ би́тися и́мать — дѣви́че ли, иль грани́тно.       Я поднялась, чувствуя, как после этого разговора мир вокруг стал чуть более серым.       Я шла вперед, вбивая железные подошвы в податливый мох. Каждый шаг отдавался в челюсти, но я старалась не слушать гул в костях. В голове было только одно: «Заткнись, падаль».       Заткнись — правая нога.       Падаль — левая.       Я представляла Ягу — не великую древнюю силу, а просто старую, высохшую каргу, которая застряла в своем лесу и от скуки пытается прибрать к рукам чужую жизнь. Обычная жадная покойница, которой мало места в могиле. Эта злость помогала лучше любого спирта.       Физически я была на пределе. Левая нога горела, правая — онемела до самого бедра.       Сапоги казались приросшими к мясу. Хотелось просто сесть, привалиться к какой-нибудь коряге и закрыть глаза всего на минуту. Морок нашептывал: «Сядь, отдохни, Фред подождет, время здесь не властно».       — Черта с два он подождет, — прохрипела я, закусывая губу до крови.       Я сосредоточилась на кольце. Нужно было пробить эту пелену, разодрать фальшивую картинку, которую подсовывал лес. Я представила, как моя воля, колючая и злая, расширяется вокруг меня, сметая серый туман.       — Почто́ бье́шися, а́ки ры́ба въ мре́жахъ? — Яга смеялась уже не в голове, а где-то в районе моего крестца. — Сапоги́ твои́ — ꙋзы́ сꙋ́ть. Ка́ждый ша́гъ тво́й — гво́здь въ гро́бъ тво́й. Ты́ мни́ши, я́ко и́деши къ немꙋ́? Не́тъ, дѣ́вице. Ты́ враста́еши въ ме́нѧ.       Я рухнула на четвереньки. Мох под ладонями ощущался как влажная кожа покойника. Я попыталась вдохнуть, но легкие словно заполнились железными опилками. Сознание начало гаснуть, сжимаясь до крошечной точки невыносимого страдания.       Боль была настолько запредельной, что мозг, пытаясь защититься, начал отключать чувства одно за другим.       Сначала исчез слух. Потом — зрение. Осталось только осязание: я — кусок мяса, зажатый в тиски древнего проклятия.       И вдруг среди этой черной агонии я почувствовала его. Не образ, не галлюцинацию, а холодный, затихающий след Фреда. Он был где-то там, впереди, за этой стеной гнили. Он звал не меня — он звал жизнь, которой во мне оставалось на донышке.       Я вцепилась зубами в собственное запястье, прокусывая кожу до мышц, чтобы через новую вспышку боли вернуть себе контроль. Вкус собственной крови, солоноватый и уже отдающий металлом Нави, подействовал как дефибриллятор.       Я поднялась. Мое тело было разбито, уничтожено, превращено в кровавое месиво внутри стальных оболочек, но воля была цела.       Я сделала шаг.

***

      На ветке низкого кустарника, среди колючек и серой хвои, запутался лоскут яркой ткани. Оранжево-красный, полосатый.       Галстук.       Я рванулась вперед, забыв о боли. Сердце ухнуло куда-то в район желудка: неужели нашла? Неужели он был здесь?       Схватила. Но ладонь сжала пустоту. Полосатый лоскут пошел рябью, как отражение в луже, и рассыпался серым пеплом. Иллюзия. Проклятая, дешевая лесная обманка. Проделки Кривды.       Из-за того, что я рванула вперед слишком резко, инерция пудовых сапог сыграла со мной злую шутку. Нога поехала на скользком корне, и я, взмахнув руками, полетела прямиком в черную жижу, которая чавкала в паре сантиметров от тропы.       — Сссука… — выдохнула я, в последний момент успев вонзить посох в островок твердой кочки. Лихо тоже не дремало.       Из густой ряски, прямо перед моим лицом, вынырнула морда, похожая на сморщенную, перезревшую сливу. Мелкие глазки-бусинки светились ядовитым задором, а рот, забитый тиной, растянулся в ухмылке.       — Гы-гы-гы! — зашлась в сухом, надсадном хихиканье кикимора. — Ви́ждь ны́нѣ, Ꙗ҆ги́шна на́ша во гно́и то́нетъ! Ка́мѡ грѧде́ши, лю́баѧ, чесо́ ра́ди за рѣ́пицею поле́зла? Ры́жаго ли ищеши? Нѣ́сть є҆гѡ̀ здѣ́сь, нѣ́сть! Мы́ бо ко́сти є҆гѡ́ по лѣ́сꙋ растащи́хомъ, во коси́цы своѧ̑ вплето́хомъ!       Она захлебнулась собственным смехом, пуская пузыри.       Злость, холодная и колючая, накрыла меня с головой.       — Растащили, значит? — я выпрямилась, опираясь на посох, и с трудом вытащила одну железную ногу из засасывающей грязи. — Ну, попробуй теперь мое железо на вкус, плесень подзаборная.       Я не стала тратить магию на заклятия. Просто сделала шаг вперед, прямо туда, где копошилась эта тварь. Мой сапог весил достаточно, чтобы превратить ее в лепешку, и кикимора это поняла. Она взвизгнула, кувыркнулась назад и скрылась в глубине, только мутные пузыри пошли по поверхности.       Я стояла, тяжело дыша. Силы были на исходе, а лес продолжал ржать мне в спину сотнями невидимых голосов. Яга внутри меня довольно ворочалась: «Ну́ же, Вѣ́ра, разъяри́сѧ по-и́стинѣ! Ста́ни та́кожде скве́рною, ꙗкоже и҆ ті́и со́ть, и҆ púть са́мъ подъ но́зѣ твоѧ̑ простре́тсѧ».       — Не дождетесь, — прошептала я, вытирая грязное лицо.       Я достала из кармана остатки железного хлеба. Есть его не хотелось — тошнило от запаха сырости — но я заставила себя проглотить крошку. Если я сейчас упаду, я стану частью этого болота.       Дни и ночи перемешались в какую-то серую, вязкую кашу. Я перестала считать, сколько раз просыпалась от собственного вскрика, когда судорога сводила правую ногу, и сколько раз засыпала прямо на ходу, привалившись к склизким стволам. Время сбоило: иногда казалось, что я иду вечность, а иногда — что замерла на одном месте, а лес просто прокручивается вокруг меня, как декорация в старом кино.       Я почти забыла вкус нормальной еды. В голове набатом стучало только одно имя: «Фред». Это было единственное, что не давало мне окончательно раствориться в наведенном тумане и превратиться в очередную лесную корягу.       Обитатели леса ждали, когда я упаду, чтобы устроить пир на моих костях.       Мои зубы шатались в деснах, а волосы, казалось, выпадали клочьями, оставаясь на ткани савана.       — Зри́, ка́ко пло́ть твоя́ тлѣ́етъ, — голос Яги из кольца стал невыносимо громким, он заполнял черепную коробку, вытесняя мысли о Фреде. — Тщетно́ е́сть рве́ніе твое́. Ты́ ꙋже́ не го́сть здѣ́, но до́лжница. Ка́ждый ша́гъ — пе́нѧ кро́вію. Отда́й мнѣ́ се́рдце, и я́ преставлю бꙋ́рю сію́. Забꙋ́деши бо́ль, забꙋ́деши ры́жаго, ста́неши ка́менемъ прича́льнымъ ꙋ вхо́да въ Сме́рть.       — Пошла… вон…       Я не хотела думать о том, во что превратилось моё лицо — в маску из запекшейся крови, пепла, грязи и безумия. Сейчас я была не женщиной, а хтоническим инструментом, заточенным для одной цели.       А потом был Он.       Я не помнила, в какой момент я увидела его, сознание вытеснило дорогу, прошедшую в мучительной пытке, чтобы максимально обостриться в начале? Середине боя? Я лежала на земле, тело болело, и вероятно именно эта боль пробудила меня из бессознательного.       Леший возвышался надо мной горой из гнилого дерева и живого камня. Это не был сказочный дед; это была опухоль самой земли — существо тридцати футов ростом, чье тело состояло из переплетенных, сочащихся смолой стволов, между которыми копошились белые черви. Вместо лица — разверстая пасть, полная острых кремниевых сколов, и один единственный глаз, светящийся гнилостным фосфором, в котором отражались тысячи лет моей будущей пытки.       — Вѧжися, гаде! Вѧжися, корень злый! — я выкрикнула формулу и с силой метнула окровавленный пук волос в сторону твари. Когда я связала его? Чьи были волосы? Мои?       Но ветер Нави, ледяной и яростный, подхватил легкую прядь, развеяв мой аркан в метре от его морды. Леший издал звук, похожий на камнепад, — он смеялся. Огромная нога, похожая на комель столетней ели, поднялась над моей грудной клеткой, готовая превратить меня в мокрое пятно.       — Нет… — прохрипела я, вскидывая руку.       Хризопраз в кольце вспыхнул ядовитым, пульсирующим светом. Я начала ломать пальцы в жесте «костяного замка», выкручивая суставы до хруста.       — Окаменися, рꙋка древяная! — мой голос сорвался на ультразвуковой визг. — Стрибогъ вѣтромъ плюетъ, а я кро́вію заклинаю! Зеленъ камень — очи твои выжжетъ, корень твой изꙋвѣчитъ!       Я направила луч из кольца прямо в его слепящий желтый глаз. Воздух между нами задрожал и закипел, запахло паленой шерстью и озоном. Леший взревел, отшатываясь, его лапа-комель с грохотом опустилась рядом, едва не раздробив мою левую голень.       Я быстро крутанула кольцо на пальце другой рукой, чертя в воздухе руну «Исток-Смерть», пока тварь трясла головой, пытаясь стряхнуть с себя магическое пламя. Это был лишь первый раунд. Я видела, как из его груди, из-под наслоений мха, начинают прорастать новые, острые как пики сучья, нацеленные прямо мне в горло.       Яростный рев Лешего качнул само небо, и на меня обрушился град из щепы и мерзлой хвои. Тварь не собиралась играть — она пришла заканчивать то, что начала годы назад. Огромная лапа, усеянная наростами, впечаталась в землю в дюйме от моего бедра, взметнув фонтан грязи..       — Изъ-подъ камени синя, изъ-подъ рѣчки черна! — выплюнула я, вычерчивая кольцом дрожащую дугу. — Стани, тынъ желѣзенъ, отъ земли до небеси! Заклинаю тя, вѣхꙋ черную, корень гнилой, словомъ крѣпкимъ, аки смерть сама!       Хризопраз брызнул ядовитыми искрами, воздвигая перед лешим призрачную преграду из черных шипов. Тварь наткнулась на нее, завыла от ярости и начала рвать магический щит зубами-кремнями, выплевывая ошметки силы, как горящий деготь. Это дало мне три секунды. Всего три.       Я выдернула еще прядь волос, — моим единственным шансом на связывающий аркан. Но пальцы, лишенные чувствительности от холода и шока, подвели. Прядь выпала и канула в глубокий, рыхлый снег из пепла, мгновенно перемешиваясь с грязью.       — Нет! — хрип сорвался на свист.       Леший почувствовал мою слабину. Его глаз-фонарь вспыхнул багровым. Прежде чем я успела сложить новый жест, из-под земли, прямо под моими ребрами, выстрелил живой корень. Он был острым, как пика, и твердым, как мореный дуб.       Удар подбросил меня в воздух. Сук прошил бок насквозь, выходя под лопаткой. Раздался мерзкий, влажный звук разрываемой плоти. Я повисла на этом древесном когте, как тряпичная кукла, суча ногами в тяжелых сапогах, которые теперь тянули меня вниз, увеличивая рану, раздирая внутренности.       — Грызи мя… но подавися! — закричала я, чувствуя, как рот заполняется горячей пеной.       Я вцепилась руками в пронзивший меня сук, игнорируя то, как колючки впиваются в ладони. Кольцо оказалось прижато прямо к живой древесине Лешего.       — Яко пламя во чревѣ, яко соль во глазехъ! — зашептала я первородную формулу, чувствуя, как сознание меркнет от кровопотери. — Пій кровь мою, подавися желѣзомъ моимъ!       Я направила всю ярость хризопраза внутрь пронзившей меня ветки. Сук внутри моего тела начал обугливаться, запечатывая рану. Леший взревел и дернул лапой, стряхивая меня с себя.       Тварь занесла надо мной кулак-корневище, застилая обзор. Я видела каждую чешуйку на его коре. Это была не драка, а методичная разделка мяса. Я едва успела вскинуть дрожащую руку с кольцом, выгадывая еще одну секунду жизни ценой собственной целостности.       Бой превращался в мясорубку, где я была единственным куском живой ткани среди торжествующего мертвого леса.       Мир вокруг схлопнулся до размеров пульсирующей раны в боку. Сквозь липкий, багровый туман, застилающий зрение, мелькнуло что-то невозможное — яркое, рыжее, как всполох костра в зимней ночи. Фред. Его смех, тепло его пальцев…       «Не смей подыхать, — прохрипел внутренний голос, сочащийся ненавистью. — Ты обещала вытащить его из этой гнили».       Я рванулась в сторону. Боль в развороченном боку была такой, что сознание на миг погасло, оставив лишь животный инстинкт. Левый сапог, полный горячей жижи, волочился следом, оставляя на сером поле жирный, черный след. Леший занес лапу для последнего удара, но я успела перекатиться за ствол мертвого дуба.       Дерево взорвалось над моей головой в ту же секунду. Щепки, острые как бритвы, располосовали мне щеку, но я не почувствовала. Я смотрела на свои пальцы. Там, запекшись в корке моей собственной крови, застряли два — всего два! — длинных, черных волоса с моей головы.       Это был мой последний шанс.       — Ни́ть мертва́, пло́ть жива́, стѧжи́ ᲂу҆злы̀ сама́ тма́! — я сплела их, выкручивая пальцы.       Когда дуб окончательно разлетелся в пыль, я выскочила из-за обломков. Леший уже тянул ко мне свои когти-ветви, но «мертвый аркан», напитанный моей агонией, уже летел в цель. Тонкая, почти невидимая нить коснулась его коры и мгновенно превратилась в раскаленную цепь, вгрызающуюся в древесину. Тварь взвыла, ее движения сковало, она начала оседать, ломая собственные сучья.       Я знала — этого не хватит. Я чувствовала, как внутри меня, за всеми печатями и блоками, ворочается то, что маги называют «изначальной солью». Сырая магия. Первобытный хаос, который не знает границ и не терпит сосудов. Если я открою этот шлюз, от Веры Северной не останется даже пепла.       Я сорвала невидимую чеку в своем солнечном сплетении. — Разве́рзисѧ, бе́зна! Гори́, ꙗко съ́лнце первоти́пное! — закричала я. — Пожзи́ до ко́рене, и҆спепели́ до пра́ха! Азъ єсмь пла́мѧ, азъ єсмь коне́цъ!       Из моих ладоней ударила волна жидкого, белого света, выжигающая саму реальность.       Она прошла сквозь Лешего, превращая его древнюю плоть в облако раскаленного пара.       Тварь не успела даже вскрикнуть — ее просто стерло, превратив в обугленный остов, который рассыпался в ту же секунду.       Волна ударила дальше, валя деревья, испаряя снег на сотни метров вокруг. Я чувствовала, как мои вены закипают.       Сила ушла, оставив после себя выжженную пустыню внутри.       Я рухнула лицом в землю. Пар поднялся над поляной, скрывая истерзанную фигуру в железных сапогах. Последнее, что я услышала перед тем, как окончательно провалиться в черноту, был звук собственного сердца — тяжелый, медленный, словно удары молота по наковальне.