Недопетая баллада о рыжем шуте

      Какое-то время спустя,

где-то в тайге.

      Чашка из толстой, грубой глины обжигала ладони, но для моих новых пальцев это тепло было едва ощутимым, почти игрушечным. Горячий отвар из сушеной чаги, брусничного листа и зверобоя пах горько, плоско, как и вся еда в Яви, когда в твоих жилах вместо нормальной крови снова ворочается тяжелая, ледяная ртуть Нави.       Я сидела за скобленым столом, лениво глядя, как пар над чашкой растворяется в полумраке Избушки. Снаружи, за толстыми бревенчатыми стенами Домовины, глухо ворочалась сибирская тайга. Зима доживала последние недели, и лесное зверье вместе с местной нежитью это прекрасно чуяло. Февральская оттепель сводила мертвяков с ума: в ущельях за рекой вторую ночь кряду выли голодные нави, потревоженные близким дыханием весны, а мелкие лешаки оборзели настолько, что вчера пытались подкопаться под липовые сваи Избы. Домовина тогда знатно рявкнула — так, что бревна затрещали, — и шуганула тварей, но проблему это не решало. С этой расшалившейся швалью нужно было что-то делать, пока они не поперли к маглам на тракты. Завтра же придется брать костяной нож и идти чистить просеки…       Мысли оборвал резкий, панический стук в окно.       Стекло жалобно звякнуло. За ним, безумно хлопая крыльями и оставляя на изморози грязные полосы от перьев, билась крупная полярная сова. Птица выглядела так, словно удирала от стаи навий прямо через бурелом: половина маховых перьев выдрана, клюв раскрыт в беззвучном, истерическом клекоте.       Я поднялась.       Стоило мне толкнуть раму, как сова, даже не пытаясь влететь в тепло, судорожно швырнула мне в лицо запечатанный конверт. Она не просто улетела — она рухнула камнем вниз, чудом выровнялась у самого наста и дунула прочь над верхушками елей с такой панической скоростью, будто за ней по пятам гнался сам Кощей. Я проводила её тяжелым взглядом. Местное зверье и пришлые почтовые твари за милю чуяли, чем несет от этого сруба. От меня пахло Мертвым источником. Навья невеста, вернувшая себе корону.       Я закрыла окно, смахнув натекший снег, и вернулась к столу. На грубой бумаге конверта кособоким, размашистым почерком Тимура было выведено мое имя. На сургуче красовалась приплюснутая печать Отдела тайн нашего Министерства — тяжелая, министерская бюрократия, запечатанная сырым воском.       Я сломала печать, развернула плотный лист.       «Верунь, привет. Все круги этого чиновничьего ада в обеих странах мы наконец-то закрыли. Документы подписаны, некромантский статус твоего англичанина классифицирован как «контролируемый феномен Яви» (не спрашивай, сколько золота и люлей ушло на эту формулировку в обоих Министерствах, кланяюсь твоему деду). В общем, Фреда пустят к тебе. С визитом. На официальное свидание под надзором Комитета, так что суши сухари и прибирай свою избушку. Он прибудет через три дня портключом до Иркутска, оттуда наши доставят. Держись там. Т.В.»       На моих бледных губах сама собой выползла кривая, жесткая улыбка. Я бережно разгладила пальцами измятый край письма и положила его на чистый деревянный стол, прямо рядом с остывающей чашкой.       Три дня. Живой Уизли приедет сюда, в это гнилое болотное преддверие.       Глядя на неровные строчки, написанные чернилами оттенка ночного неба, я мельком вспомнила, как он выл над моим остывающим телом там, в занесенной снегом тайге.       Гул Смородины сменился другим звуком. Высоким, надрывным, скрежещущим по нервам.       Плач.       Кто-то плакал надо мной, и эти слезы, горячие и соленые, падали на мое обожженное лицо, причиняя невыносимую боль.       — Нет, нет, нет… — это был голос Тимура. Тимур Воронцов, мой друг. Я знала его запах — пахнуло табаком, дорогим парфюмом и… страхом. — Вера, не смей! Ты не можешь вот так уйти! Какого черта, Вера! Проклятие… проклятие на этот лес, на это министерство, на всё это дерьмо! Бляблябля! Открой глаза, Верунь, Пожалуйста…       — Как ей помочь? — услышала я другой голос, Фред, еще больше растерянный и паникующий, в нем тоже звенели слезы.       — Я не знаю! — сорвался на крик Тимур. — Целуй ее, делай искусственное дыхание, массаж сердца!       У меня возникло ощущение, что душа начала отделяться от тела. Может быть, она там и была? Просто затаилась перед уходом, не желая того?       Я слышала и другие голоса — резкие, командные, пахнущие министерскими коридорами и снобизмом. Они кричали что-то о несанкционированном использовании сырой магии, о некромантии, о Яге. Но голос Тимура перекрывал их всех, он звал меня, он умолял меня вернуться.       Я чувствовала и не чувствовала чьи-то губы на своих.       Вроде бы меня поцеловали дважды?       Я хотела сказать ему, что я здесь, что я победила, что Фред жив.       Я плыла.       Без боли, без веса, без железных сапог.       Гул в костях стих, уступая место блаженному оцепенению.       Я смутно понимала, что меня куда-то левитируют. Я чувствовала легкое покачивание, как в лодке на тихой реке, и это было первое приятное ощущение за всё это бесконечное время.       Моё тело, разбитое, уничтоженное, выжженное до основания, наконец-то отдыхало.       А потом всё закончилось.       Левитация прекратилась, и я почувствовала, как мои лопатки, сожженные и покрытые шрамами, коснулись чего-то твердого. Это было дерево — осклизлое, гнилое, пахнущее старой гарью и трупом.       Осклизлый деревянный пол.       Изба-домовина. Она подхватила свою хозяйку. Мертвая магия Яги не отпустила меня даже сейчас, запечатывая обратно в этот склеп на курьих ножках. Я вернулась туда, откуда начала. И это ощущение осклизлого пола под лопатками было самым страшным, самым жестоким облегчением в моей жизни.       Где-то внутри меня что-то билось и орало, требуя прекратить. Сказать Тимуру, что он сейчас пиздец как ошибся, что он заканчивает ритуал, приковывая меня к этому месту.       Гребаный Тимур, гребаная изначальная.       Меня обманули.       Тимур не осознав всего, просто вернул меня куда нужно было им.       Я сделала последний глоток горького чая. На дне чашки осел темный, мутный осадок.       — Ну что, родная, — тихо, проговорила я в пустоту Избы. — Слышала? Гость у нас будет. Рыжий. Настоящий.       Избушка в ответ мелко, довольно задрожала всем своим столетним срубом, словно предвкушая, как через три дня в эту мертвую, промерзшую до костей глушь наконец-то ворвется чужое, оглушительно теплое солнце Яви.       Я лежала на гнилых досках, и холод домовины всасывался в мои открытые раны, как изголодавшийся паразит. Боль вдруг начала меняться. Она густела. Она превращалась в тяжелый, неповоротливый монолит, срастающийся с моим позвоночником.       Я не умерла. Но то, что осталось от Веры Северной, медленно растворялось в слизистом полу избушки.       Внезапно пространство вокруг меня лопнуло. Звуки леса, причитания Тимура, скрежет свай — всё исчезло. Я оказалась в месте, где не было ни верха, ни низа. Только бесконечное, слепящее ничто, пахнущее озоном и первородной тьмой.       Она стояла прямо передо мной.       Я ожидала увидеть чудовище. Я ждала старуху с провалившимися глазами и гнилыми зубами, как выглядели по итогу все, кто были после. Но передо мной была женщина такой ослепительной, хищной красоты, что само зрение причиняло физическую муку. Ее кожа была белее первого снега на могиле, а волосы — потоком чистой полночи, в которой мерцали искры еще не рожденных звезд. На ней не было одежды, лишь узоры из инея и запекшейся крови, обвивающие ее тело, как живые змеи. Ее глаза были не желтыми — они были золотыми колодцами, в которых топились эпохи.       — ꙁꙋрѧ̀ догрѧде́, — ее голос прошивал мое тело насквозь, заставляя каждую разорванную связку вибрировать. — ѧгге нꙑ́нѣ поро́гъ стрѣже́тъ. ѿвѣ́къ рече́но, костїю̀ запеча́тано.       — Нет… — мой голос был едва слышным хрипом. Я попыталась отползти, но мои пальцы погружались в ничто. — Я отреклась. Я отдала всё… Я выбрала смерть. Я отдала суть… Я хотела быть просто человеком. Просто умереть рядом с ним!       Женщина наклонилась. Ее движение было текучим, невозможным, лишенным человеческой механики. От нее пахло ледяным ветром и чем-то сладостным, тошнотворным — ароматом разложения, возведенного в абсолют.       — бѣ́ꙁꙋмнаѧ̀, — она коснулась моей щеки пальцем, который был холоднее космического вакуума. — то̀ и҆ єсть стано́вленїе. кꙋ́плѧ кро́вїю, мо́стъ ѡ҆гне́мъ. ве́сь пꙋ́ть тво́й — ѿ пе́рваго вꙁдо́ха до послѣ́днѧгѡ кри́ка на сморо́динѣ — є҆ди́нъ ритꙋа́лъ бꙑ́сть. ты̀ не ѿрѣкла́сѧ. ты̀ ꙁакрѣпи́ла ꙋ҆ꙁе́лъ. ты̀ ста́ла єю, ибо то́кмо ꙗгга мо́жетъ ѿда́ть то̀, что̀ єй не принадлежи́тъ.       — Ты не понимаешь… — слезы закипали в моих глазах, испаряясь, не успев скатиться. — Я люблю его!       Ее лицо осталось неподвижным. Ей были неведомы человеческие концепции любви или горя. Она была функцией. Она была Гранью.       — любо́вь — чре́во длѧ̀ бо́ли. бо́ль — ко́рмъ длѧ̀ домови́нꙑ. крꙋ́гъ ꙁамкнꙋ́лсѧ.       Она выпрямилась, и внезапно ее красота начала осыпаться, как сожженная бумага. Белая кожа треснула, обнажая то, что скрывалось под ней миллиарды лет. Ее тело начало расширяться, заполняя всё «безвременье».       — ꙁрѝ сꙋ́щь мою҃, — прогрохотало отовсюду. — ꙁрѝ и҆ ѹ҆бо́йсѧ.       И я увидела.       Это не была женщина. Это была колоссальная, хтоническая воронка из костей, звезд и гнилой плоти. Миллиарды рук тянулись из ее груди, плетя нити из живых сухожилий. Ее чрево было открытой могилой, в которой рождались и тут же пожирались миры. Вместо ног — извивающиеся корни древних дубов, пропитанные кровью богов. Это была Изначальная. Дочь Мора. Существо, для которого жизнь была лишь мимолетной плесенью на лике вечной смерти.       Ее истинный лик был в самом жутком смысле этого слова: анатомическое пиршество распада и созидания, пульсирующая масса плоти, лишенная стыда и морали. Она была самой Смертью, которая совокуплялась с Бытием, чтобы породить Вечность.       — ꙗꙁъ єсмь коне́цъ. ты̀ єсмь две́рь. стрѣжѝ, костѧна́ѧ.       Вспышка багрового пламени ослепила меня.       Я снова лежала на осклизлом полу избушки. Тишина. Только мерный, тяжелый стук — это моя костяная нога сама собой билась о доски в такт биению сердца, которое больше не принадлежало человеку.       Я открыла глаза. Желтый зрачок хищно сузился. За дверью, в тайге, кто-то закричал, и я почувствовала этот крик на вкус.       Он был соленым. Он был моим.       Я поднялась, и избушка радостно заскрипела, приветствуя свою истинную хозяйку. Вера Северная умерла на мосту. Ягге заняла свой пост.

      Яростная, первобытная магия Яги, запертая в моих венах, неохотно, но всё же подчинялась, когда дело доходило до обустройства берлоги. Прежняя хозяйка — карга, чей взвар чуть не вывернул меня наизнанку, — уютом не заморачивалась. В её времена по углам годами кисли пучки болотного мха, пахло тухлым салом, а на полках вместо порядка царил хтонический хаос из сушеных мышиных хвостов и склянок с ядом.       Я перекроила здесь всё.       Теперь бревна изнутри светились мягким, глубоким янтарным светом, словно сосна до сих пор плакала теплой смолой. Полы были выскоблены дочиста, пахли свежим можжевельником и ржаным хлебом, который как раз допревал в печи. На широких, ровных полках вдоль стен в строгом, почти армейском порядке — привет выучке Колдовстворца — выстроились чистые горшки, банки с сушеной земляникой и мешочки с заговорными травами. Раз уж Навь намертво привязала меня к этому деревянному гробу и жить мне здесь предстояло невесть сколько, превращать свой ковчег в свинарник я не собиралась. В самом дальнем, глухом углу, подальше от сквозняков, стояла широкая низкая кровать, застеленная тяжелыми, мягчайшими волчьими шкурами. Я провела по жесткому меху ладонью — ладонь всё еще оставалась ледяной, но шкуры под пальцами сохраняли густое, плотное тепло Яви.       Это было нужно. Для него. Да и для меня, чего греха таить. Чувство, с которым я засыпала, перебирая мячайдую шерсть, запуская туда пальцы, грезя о рыжих волосах и сильных руках на моих бедрах, было слаще меда.       Сразу за внутренней дверью, в глубоком пристрое, скрывалась баня. Снаружи её не разглядел бы ни один министерский шпион — Изба выпускала её наружу только тогда, когда я сама этого хотела. А сейчас я хотела.       За ночь Домовина ходко, мерно вбивая сваи в обледенелый наст, дотащилась до окраины заброшенного магического поселка, и там опустилась на землю, становясь ничем не примечательным одноэтажным срубом, ехидно сверкая теплой, светлой, свежей древесиной, отращивая уютное крыльцо, витиеватые наличники на окнах, гордо выставляя пристройку-баню.       Местные к моему соседству привыкли быстро. Веру Северную здесь не просто принимали — её ждали. Костяная нога костяной ногой, но когда у кого-то чах ребенок от наговора или корова харкала кровью после встречи с болотником, бежали именно к Домовине. Я лезла в темную, бездонную память ушедших до меня старух, вытаскивала оттуда злые, цепкие заговоры, правила кости и ставила на ноги безнадежных.       «Добрая Яга, — усмехнулась я про себя, накидывая на плечи тяжелый шерстяной платок. — Прямо сказка на ночь».       Я толкнула дверь и вышла на крыльцо. Ледяной утренний воздух швырнул в лицо горсть мелкой снежной крупы. Тайга вокруг поселка шумела тише, по предвесеннему умиротворенно.       Мимо, увязая короткими валенками в рыхлом снегу, шла Нина — пожилая, подтянутая ведьма в пуховом платке поверх строгого пальто. Когда-то она гоняла нас в Колдовстворце по канонам заговорной магии, заставляя зубрить старославянские формулы до кровавых мальчиков в глазах, а теперь вот ушла на почетную пенсию, осев в этой глуши подальше от министерских интриг.       — О, привет, Вер, — Нина подняла руку в пуховой рукавице, щурясь от блеклого солнца. Голос у неё остался прежним — сухим, командирским, но без былой профессорской желчи. — Гляжу, избушка у тебя сегодня причесанная. К дождю, что ль?       — Доброго утра, Нина Васильевна, — я оперлась о перила, и дерево под моими пальцами согласно заурчало. — К гостям. Из министерства бумагу с совой спустили. Пустят моего… англичанина. На пару дней.       Нина хмыкнула, поправила выползшую из-под платка седую прядь и подошла ближе к крыльцу, внимательно вглядываясь в мое бледное лицо.       — Продавила, значит, систему? — в её глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение. — Воронцов, с Сашей небось, все пороги в Иркутске обил? Парень горячий, хоть и курит как не в себя. Ну, дело хорошее. Англичанин твой как? Оклёмывается?       — Ходит, — я дернула плечом, вспоминая строчки из письма. — Сказали, магия в нем устоялась. Только бледный очень и рыжий чересчур. Навьи следы так просто не смыть.       — Навьи следы ничем не смыть, Вера, сама знаешь, — старуха посерьезнела, глянув на янтарные бревна Избы. — Но коли живой водой напитала — сдюжит. Вы, молодые, вообще девки дурные. Из-за мужика в самое пекло прыгаете. Ладно, не хмурься. Я чего хотела-то… У меня там у Митьки, соседа, малый третьи сутки в лихорадке бьется. Травки мои не берут, кажись, подменыш ночной шепчет. Заглянешь к вечеру? Мы тебя позже жлали, с первыми ручьями, но славно сложилось.       — Загляну, — кивнула я. — Бане задам, чтоб протопилась как следует, и приду. Посмотрю, что там за шептун завелся.       — Ну и ладно. Сахарку тебе принесу нормального, человеческого, а то твой небось совсем горький, — Нина махнула рукой, разворачиваясь к тропке. — Готовься давай к свиданке своей. Мыло только в бане нормальное положи, не полынное. Нюх у этих иностранцев нежный.       Она побрела по насту, мерно хрустя снегом, а я осталась стоять на крыльце, глядя ей вслед. Внутри, под ледяным панцирем, впервые за долгое время было тихо и почти… тепло.       Через несколько дней, полных привычных забот, воздух на окраине поселка лопнул с тяжелым, сухим хлопком — словно плетью перетянули по натянутому брезенту.                         Закрутившийся вихрь из колючего наста и сухих еловых игл опал, и посреди тропы, соткались две фигуры. В руках у Тимура Воронцова дымилась тусклым сизым неоном старая, погнутая консервная банка — отработавший портключ.       Редкие прохожие из местных — пара баб и старый дед в заячьем треухе — мазнули по прибывшим скучающими взглядами. В этой глуши, где у каждого второго в подполе сидел прирученный овинник, к внезапным хлопкам и министерским визитерам привыкли давно. Оглянулись без интереса и побрели дальше, хрустя валенками по насту.       Я стояла у калитки, вцепившись пальцами в обледенелый штакетник. Время остановилось.       Фред Уизли стоял посреди сибирской тайги, тяжело дыша, и из его рта вырывался густой, белый пар Яви. Живой пар. Живой человек. Он был чертовски бледным, под глазами залегли глубокие, свинцовые тени — Навь неохотно отдавала свои игрушки, — но его шевелюра полыхала на фоне белого снега таким яростным, чистым рыжим пламенем, что у меня на мгновение перехватило дыхание.       — Ну, принимай товар, Верунь, — Тимур выбросил банку в сугроб и шагнул вперед, широко раскинув руки.       Он сгреб меня в охапку с размаху, сминая мой шерстяной платок, и зарылся носом куда-то в макушку. От него, как всегда, перло дорогим табаком, морозной свежестью и тяжелым министерским парфюмом. Воронцов улыбался своей привычной, наглой кошачьей улыбкой, но я слишком хорошо его знала — в глубине его зрачков, за этой маской столичного щеголя, копошилась глухая, несмываемая вина. Он знал это. И я знала. Наверное, мучимый этой виной, Тимур, (как в прочем и остальные), игнорировал моей новое имя и новую суть. Все так же я для него была Веруня, или Северная.       Длинная, сильная рука бесцеремонно оттеснила Тимура в сторону.       — Подвинься, приятель, ты нарушаешь мою личную очередь, — хрипло бросил Фред.       В следующее мгновение его пальцы, обжигающе горячие даже сквозь шерстяные перчатки, намертво впились в мои щеки. Он притянул меня к себе и вжался в мои губы голодным, злым поцелуем, от которого у меня внутри всё перевернулось. Это был не тот серый, пыльный поцелуй в Преддверии. Сейчас от Фреда пахло жизнью, настоящим теплом и той сумасшедшей, шальной силой, которую я по крупицам вырывала у Живого Ключа. Я заново плавилась в его руках, забывая, как дышать, чувствуя, как ледяная ртуть в моих венах начинает испуганно, сладко бурлить, отступая перед его жаром.       — О-о-о, ради всего святого, — преувеличенно громко и страдальчески вздохнул за нашими спинами Воронцов, демонстративно отворачиваясь к лесу и доставая пачку сигарет. — Имейте уважение к сопровождающему лицу. Я вообще-то месяц не спал, согласовывая этот некромантский блуд с Лондоном.       Я с трудом оторвалась от губ Фреда, тяжело дыша и чувствуя, как горят щеки. Он не отпускал мою талию, собственнически прижимая к своему боку, словно боялся, что я прямо сейчас рассыплюсь туманом. Его шальные глаза блестели, изучая мое бледное лицо и шрам на щеке.       — Ну и как тебе наш местный колорит, Уизли? — спросила я.       — Чертовски холодно, Снежинка, — ухмыльнулся он, косясь на заснеженные ели. — И деревья у вас какие-то… слишком угрюмые. А уж твоя избушка вообще выглядит так, будто собирается меня сожрать. Чего она на меня так пристально смотрит?       — Тебе кажется, — быстро соврала я, хотя Домовина действительно слегка подалась вперед, принюхиваясь к чужаку. — Тим, как там дед? Как Анфиса Петровна?       Воронцов щелчком пальца сбил пепел в снег, улыбнулся своей кошачьей улыбкой, от которой мне всегда становилось тепло.       — Дед как всегда — хмыкнул он — строит опричников, смолит трубку, держится молодцом. Вроде как собирается к тебе в гости весной — он посмотрел на Избушку — а может и раньше, он хотел дождаться когда ты сюда прискачешь внутри своего троянского коня, чтобы не искать тебя по всей тайге. Обрадую старика. Анфиса? — Он задумчиво затянулся. — Да как всегда, переживает, соскучилась. Кормит меня каждый раз как в гости заглядываю так, что скоро перестану в китель помещаться.       Я фыркнула в воротник овчинного тулупа. Я могла бы, конечно, греться и магией, как большинство тут — круглогодично ходили в рубашках да джинсах, но мне нравилась некая аутентичность образа.       И тулуп нравился, потому что подарок деда.       — Ну, пусть заглядывают в гости. Я повернула и чуть задрала голову, глядя на Фреда. В животе сладко сжалось, я поняла что скорее хочу остаться с ним наедине. — Ладно Тим, тебе пора.       Я ухватила Фреда за рукав его дурацкого, слишком легкого для Сибири пальто и буквально потащила к крыльцу, преувеличенно торопливо прощаясь. Время шло на минуты, и делиться своим ожившим чудом даже с лучшим другом я не собиралась.       —Эй! — преувеличенно обиженно крикнул нам вдогонку Воронцов. — Могла бы хоть на чай пригласить для приличия! Тварь ты неблагодарная, Вера! Я к ней со всей душой, а она меня на мороз!       Я даже не обернулась, лишь показала средний палец через плечо, толкая тяжелую дубовую дверь.       Фред перешагнул порог, и дверь за нашими спинами захлопнулась с глухим стуком, отрезая весь остальной мир.       Англичанин замер посреди комнаты. Магия Избы тут же окутала его — янтарный свет бревен мягко лег на его бледное лицо, запах можжевельника, свежего хлеба и горячей чаги ударил в нос. Он медленно снял перчатки, оглядывая выскобленные полы, аккуратные полки с заговорными травами и низкую кровать, укрытую тяжелыми волчьими шкурами в углу.       Фред засунул руки в карманы, покачал головой и тихо, со своим фирменным смешком, протянул:       — Ну и ну, Снежинка… Никогда бы не подумал, что мы с тобой окажемся в… гробу. Но должен признать, у тебя тут куда уютнее, чем в подвале Малфоев. Кофе найдется?       Я поставила перед ним глубокую, дымящуюся миску с горячими щами из квашеной капусты и жирной говядины — настоящей, плотной едой Яви, от которой по комнате пополз густой, сытный дух. Следом на скобленый стол опустилась большая глиняная кружка с черным, как деготь, кофе. Я варила его на углях, щедро плеснув туда густых деревенских сливок.       Фред ухватил кружку длинными пальцами, зажмурился от удовольствия и принялся старательно, по-детски дуть на обжигающую пенку. Его рыжая макушка в янтарном свете Домовины казалась живым, домашним очагом.       Я села напротив, подперев кулаком щеку, и просто смотрела. Мои желтые глаза жадно ловили каждое его движение: как дергается жилка на его шее, когда он сглатывает, как смешно морщится его нос от кофейного пара, как возвращается на его бледные скулы нормальная, человеческая кровь. Я любовалась им с той первобытной, жутковатой собственнической нежностью, на которую способна только ведьма, вырвавшая свою добычу из зубов у преисподней.       Фред вдруг замер, не донеся кружку до губ, и скосил на меня свои голубые шальные глаза.       — Слушай, Снежинка, — он выдавил ухмылку, хотя в его голосе промелькнула легкая дрожь. — Ты так на меня смотришь… Знаешь, с таким же выражением лица на меня в последний раз смотрела только моя мама, когда я… вернулся.       Я фыркнула, лениво качнув головой, отчего железный сапог под столом тихо, глухо звякнул.       — Поверь мне, твоя мама выражает то, как она по тебе соскучилась, совсем не так. И уж точно не с теми мыслями, которые сейчас бродят в моей голове.       Фред на секунду завис. Его лоб смешно собрался в гармошку, он перевел взгляд с меня на кружку, прокручивая мои слова в голове. Потом до него наконец дошло. Он резко отшатнулся, чуть не плеснув на себя горячим кофе, и преувеличенно-суеверно зафукал на меня, выставив вперед свободную руку с оттопыренными пальцами, словно защищаясь от сглаза.       — Мерлин, Вера! Фу! Прекрати немедленно! — воскликнул он со смешком, хотя его уши моментально залила густая, яркая краска. — У меня сейчас случится психологическая травма, и никакая магия её не починит.       Мы оба негромко, искренне рассмеялись. Этот смех — живой, дурацкий, ломающий всю серьезность пережитого ада — заполнил Избу, и бревна на стенах, казалось, засияли еще теплее.       Я терпеливо ждала, пока он расправится со щами, уминая за обе щеки толстые ломти свежего ржаного хлеба. Мы разговаривали обо всем подряд, неспешно, смакуя каждое слово.       Фред, размахивая ложкой, взахлеб рассказывал, как идут дела в их лондонской лавке.       Джордж был ужасно недоволен, что брат опять оставлял его, но теперь он знал, что Фред точно вернется обратно. И, передавал мне огромный пламенный привет.       Из рассказа Фреда, я еще поняла, что со мной не менее горячо хочет познакомиться вся их многочисленная родня.       — Твой домовик… Как его… Прохор? Это же просто чудовище, Вера, — Фред качал со смешком головой, допивая кофе. — Ему приходится прикидываться огромным черным котом, чтобы маглорожденные первокурсники не падали в обморок прямо у витрины. Но, клянусь, вчера этот «котик» так зыркнул на одного вороватого слизеринца, что тот сам выложил из карманов все стыренные навозные бомбы и перекрестился по-вашему.       — Прохор порядок любит, — улыбнулась я краем губ. — Только он не домовик, а домовой. А банник? Кудель? Как он устроился?       — О, Кудель — звезда нашего подвала! — Фред аж зажмурился от восторга. — Он отмывает старые артефакты и котлы для зелий с такой скоростью, что наши министерские маги из Отдела магического правопорядка обрыдались бы от зависти.       — Ну, раз мы заговорили о баннике… — Я поднялась со стула, убедившись что Фред все доел и допил. Избушка послушно качнулась, открывая внутреннюю дверь в пристрой, прочитав мои мысли. Из узкой щели мгновенно пахнуло сухим, яростным жаром, смолистым духом расплавленной лиственницы и калеными камнями. — Хватит болтать, Уизли. Пошли. Я тебе сейчас покажу, что такое настоящая русская баня.       Фред уставился на открывшуюся дверь, из которой валил густой, ароматный пар, и на его лице снова расцвела та самая, невыносимая, шальная улыбка. Я со смехом ухватила его за руку и потащила за собой в обжигающую, интимную полутьму пристроя.       В предбаннике пахло сухой полынью, нагретым лыком и старой березой. Воздух здесь был густым, плотным от близкого жара печи, и одежда мгновенно начала казаться лишней, душной чешуей.       Я шагнула к деревянной скамье и привычным движением стянула через голову платье, из крашеного в черный льна, с орнаментами из серебристых нитей.       Фред замер у двери, прислонившись спиной к косяку. Его ладони были засунуты в карманы джинсов, но взгляд — непривычно тяжелый, пристальный, лишенный прежней паяцкой легкости — буквально прирос к моему телу.       Я осталась в одной свободной домашней футболке и тонких трусах. Да, мне нравились домотканные платья, но от удобного нижнего белья, я была отказаться не готова. А нежить с нечистью я гоняла в джинсах, поверьте, в длинном платье, по колено в сугробе, работать было неудобно. Примерно, как плавать в длинной сорочке.       Повернувшись к Фреду, я лукаво выгнула бровь, и в моем голосе проскользнули низкие, бархатные нотки:       — Чего ты так уставился? Не видел ни разу полураздетых женщин?       Фред чуть заметно вздрогнул, отвел взгляд на секунду и глухо откашлялся, пытаясь вернуть лицу привычное безмятежное выражение. Получалось плохо — его уши всё еще горели ярким, живым пунцовым цветом.       — Вообще-то, Снежинка, я просто пытаюсь сообразить, — он качнул головой, косясь на закрытую дверь в парилку, откуда выбивались струйки белого, ароматного пара. — Мы… э-э… собираемся туда по очереди? Или у вас, на Севере, принято запускать иностранцев группами?       Я не выдержала и негромко рассмеялась. Звук моего смеха потонул в мягком тепле предбанника. — По очереди? — я шагнула к нему ближе. — Ну уж нет, дорогой. В русской бане в одиночку только черти парятся. Пошли.       Я подошла к нему вплотную, заставляя его опустить голову. Рост Фреда заставлял меня чувствовать себя мелкой, но сейчас, глядя снизу вверх в его чистые, небесно-голубые глаза, в которых смешливость мешалась с глухим, разгорающимся голодом, хозяйкой положения была я.       Я протянула руки и ухватила край его дурацкого, слишком плотного для этого жара свитера с буквой «F». Фред послушно приподнял локти, позволяя мне стянуть шерсть через его рыжую макушку и бросить на лавку. Следом отправилась футболка.       Я замерла на миг, рассматривая его. Навь забрала у него немного цвета, оставив кожу бледноватой, но Живая вода сделала свое дело — его грудь и плечи были густо, щедро усыпаны яркими, золотисто-рыжими веснушками, словно его обрызгало шальным солнцем Яви. У него были отличные, аккуратно, но не слишком рельефно очерченные мышцы — тело человека, который никогда не пренебрегал физической формой и привык к тяжелым нагрузкам.       Мои ногти — острые, ведьминские — медленно, с едва ощутимым нажимом прошлись по его груди, заставляя веснушчатую кожу покрыться мелкими мурашками. Я спускалась ниже, очерчивая линию ребер, по плоскому, подтянутому животу, к бледной, рыжеватой полоске волос, которая уходила дальше, под пояс синих джинсов. Пальцы легли на кожаный ремень, и пряжка звякнула, поддаваясь моему движению.       Фред выдохнул — тяжело, с хрипом, словно у него разом кончился воздух. Его терпение лопнуло.       — К черту, — глухо рыкнул он.       Его руки, горячие, как раскаленные угли печи, рванули меня к себе за талию, начисто стирая те жалкие дюймы расстояния, что оставались между нами. Он впился в мои губы жадным, нетерпеливым поцелуем, заставляя меня разомкнуть зубы, ловя мое холодное дыхание и отдавая взамен свое — обжигающее, пахнущее кофе и жизнью. Его губы спускались ниже, по подбородку, к шее. Фред прижался к тонкой коже прямо над бьющейся жилкой, слегка, до сладкого покалывания, прикусывая её зубами.       Я выгнулась в его руках, шумно втянув воздух сквозь зубы. Мои пальцы судорожно впились в его крепкие плечи. Моя футболка между нами казалась лишней перегородкой — через тонкую ткань своим животом я отчетливо, до дрожи в коленях почувствовала его жесткое, плотное возбуждение. Ртуть в моих жилах закипела, требуя броситься в этот омут прямо здесь, на досках предбанника.       Но я заставила себя остановиться. Из последних сил я уперлась ладонями в его грудь и с трудом отстранилась на пару дюймов, глядя в его потемневшие, почти черные от желания зрачки.       — Сначала — баня, — выдохнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал притворно-строго, хотя губы до сих пор горели от его поцелуев. — Сначала смоем с тебя лондонскую копоть. А потом… всё остальное, Фред.       Он издал глухой, страдальческий стон, откидывая голову назад и зажмуриваясь. Его пальцы сильнее сжались на моей талии.       — Да Мерлин тебя дери, Вера, какая баня?! — взмолился он, снова пытаясь поймать мои губы. — Я трясся по вашим порталам не для того, чтобы сидеть в раскаленной деревянной коробке!       Я отступила, закусив губу, и под его обжигающим взглядом сняла сначала трусы, а затем и футболку.       — Русская, Фредди, — я лукаво улыбнулась, и толкнула дверь в парилку, откуда вырвался оглушительный, березовый жар. — С вениками. Поверь, тебе понравится.       — Это было больно?       Голос Фреда прозвучал глухо, почти шепотом, но в тишине парилки он показался грохотом обвала. Мы сидели на верхней полке, окутанные плотным, смолистым духом распаренных березовых веников и каленых камней. Жар стоял яростный, интимный, он выжигал кислород в легких, но я этого почти не замечала.       Я сидела, целомудренно прикрыв грудь широким веником, и с улыбкой, в которой сквозила ведьминская нежность, разглядывала раскрасневшегося Уизли. На его веснушчатой груди, прямо над бьющимся сердцем, приклеился крошечный, жухлый березовый листок. Он тяжело дышал, его шальные голубые глаза были потемневшими от жара и чего-то еще, более глубокого и голодного. Он стоически перенес, как он охарактеризовал, «пытку вениками», но по его довольному шипению, пока я охаживала его спину, а потом грудь, живот и ноги, я понимала, что ему понравилось       Он разглядывал меня так, словно видел впервые: бледную, почти прозрачную кожу, сизый, гладкий шрам на щеке и глубокую воронку на ключице, где когда-то печать сирин выжигала кожу. На спине, рядом с позвоночником, остался другой некрасивый шрам — от иглы водяного. Навь оставила на мне свои отметины, превратив мое смертное тело в карту былых сражений, и англичанин изучал эту карту с каким-то завораживающим, суровым вниманием. Я же, когда увидела все эти отметины, всерьез задумалась о нанесении магических обережных татуировок, которые несли бы как магическую, так и украшающую и оберегающую суть       И вдруг, я почувствовала, как что-то дрогнуло. Я с удивлением осознала, сколько любви к этому нелепому рыжему англичанину скопилось внутри меня. Больше, чем я могла вместить. Больше, чем Навь могла сожрать.       Фред протянул руку. Его пальцы, обжигающе горячие даже сквозь этот ад, осторожно, почти невесомо коснулись моего колена — того самого, что было надежно скрыто под плотной, безупречной иллюзией Колдовстворца.       — Покажи мне, Вера, — прошептал он, не отрывая взгляда от моих глаз. — Я хочу видеть всё.       Я замерла. Внутри, в самом центре моего существа, вспыхнуло мгновение дикого, первобытного страха. Это был мой секрет. Моя уродливая тайна, которую я прятала от всего мира, кроме самых близких. Я боялась увидеть в его глазах отвращение. Боялась, что он отшатнется.       Но я посмотрела на него. В его небесно-голубых глазах не было ничего, кроме этого глухого, разгорающегося голода и… мягкого призыва довериться.       Я глубоко вздохнула, справляясь с дрожью в руках, и медленно, с усилием, сняла иллюзию.       Мягкий, янтарный свет бани упал на мое обнаженное левое бедро. Там, где должна была быть плоть, от кончиков пальцев ноги и до самого бедра, сияла безупречная, гладкая кость.       Я замерла, ожидая крика. Ожидая, что он выскочит из парилки.       Но Фред не отшатнулся. Он медленно, с каким-то завораживающим, суровым вниманием рассматривал мою костяную ногу. Он коснулся её, словно боялся осквернить это мертвенное великолепие, но его взгляд… в нем не было ужаса. В нем было… любопытство. И какое-то странное, молчаливое принятие.       — Это было больно? — тихо переспросил он, поднимая взгляд на мое лицо.       — Было больно десять лет назад, Уизли, — ответила я, и в моем голосе проскользнули низкие, хриплые нотки. А потом на мосту. — Так больно, что я думала, что умру. А сейчас… сейчас это всего лишь кость и шрамы. И немного фантомной боли к переменам погоды.       Он молчал. Он всё еще смотрел на мою ногу, на мои шрамы и я видела, как в его глазах отражается янтарный свет. В его взгляде действительно не было ужаса. Только странное, глубокое, нетипичное для того, кто увидел неприкрытую правду, спокойствие.       Я не выдержала и вернула иллюзию. Снова безупречная, бледная кожа, снова вид нормального, не изувеченного Лешим человека.       — Зачем? — Фред нахмурился, и в его голосе проскользнуло разочарование.       Я пожала плечами.       — Мне так удобнее, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Это… это не для всех.       Мы замолчали. Тишина в парилке стала тяжелой, плотной, как и сам жар. Я чувствовала, как у меня начинает щипать в носу.       — Фред, — я глубоко вздохнула, справляясь с щипанием в носу, но голос все равно дрогнул. — Знаешь… Ты один из немногих, кто не отшатнулся в ужасе.       Он поднял на меня взгляд. Его голубые глаза были чистыми, серьезными, без капли прежней паяцкой легкости.       — И этот список, — я криво усмехнулась краем губ, — он умещается в пальцы одной руки. Мой дед. Анфиса Петровна, наша домработница. Воронцов. И… Джордж.       Фред замер. Я видела, как в его глазах проносится целая гамма эмоций. Он посмотрел на мою руку, на эти четыре загнутых пальца. А потом… он медленно, аккуратно загнул пятый.       Он посмотрел на меня, и в его взгляде было столько любви, столько искренности, что у меня перехватило дыхание.       — Мне наплевать, Снежинка, — прошептал он, преодолевая расстояние между нами, обнимая меня, с нежностью целуя мою макушку. В этом жесте не было какой-то эротической подоплеки, он хотел дать мне безопасность. Подтвердить, что ему действительно наплевать. — Мне наплевать на твою ногу. Я люблю тебя и такой. И вообще, у тебя очень… изящные кости. Мне нравится.       Я замерла. Я не могла поверить своим ушам. Этот нелепый, шальной англичанин… он только что сказал мне то, что я никогда и близко не смела надеяться услышать.       — Что ты сказал? — переспросила я, чувствуя как сердце дернулось, и отправилось в галоп.       Фред улыбнулся, заглядывая мне в лицо. Невыносимой, шальной улыбкой, за которой я пошла в Навь, отвоевывать его у самой смерти.       — Я сказал, Снежинка, — повторил он, и его голос окреп, стал чище, увереннее, — что я люблю тебя. И мне наплевать на всё остальное. Я никогда и близко ничего подобного не чувствовал.       У меня в носу защипало по-настоящему. Ртуть в моих жилах взбунтовалась, требуя зарыться носом в его мокрую от пота шею и реветь, реветь от счастья и ужаса. Но я была теперь Ягой.       — Кажется, — проговорила я, и мой голос скрежетал металлом по граниту, — нам пора выйти. Уизли, ты слишком горячий.       Я поднялась с полка, Избушка послушно качнулась, и я, первой шагнула к двери. Фред глухо застонал, откидывая голову назад, но послушно поднялся вслед за мной. Мы вышли в предбанник, где пахло сухой полынью, нагретым лыком и старой березой. Воздух здесь был прохладнее, но интимный, яростный жар парилки всё еще витал между нами.       Я потянулась было к лавке, чтобы забрать платье, но донести руку до вещей не успела.       Фред перехватил мое запястье. Его пальцы, распаренные баней и горящие чистым, живым упрямством Яви, дернули меня на себя с такой силой, что я глухо охнула, налетев грудью на его мокрую, веснушчатую грудь.       В следующее мгновение мир вокруг завертелся. Фред вжал свои губы в мои в глубоком, яростном поцелуе, вышибая из головы последние капли ведьминского самообладания. Я почувствовала, как оторвалась от пола — он подхватил меня под бедра, легко, без малейшего усилия, словно я весила не больше сухой охапки хвороста, и широкими шагами понес прочь из предбанника. Дверь Домовины послушно распахнулась перед нами, впуская в янтарную полутьму жилой комнаты.       Я растворялась в этих ощущениях, слепо цепляясь пальцами за его влажные плечи. А потом спиной ощутила густую, невероятно нежную прохладу — это была шерсть диких волчьих шкур, которыми я застелила кровать. Мех мягко принял мое тело, но контраст между теплыми шкурами и обжигающей кожей Фреда, который тут же навис надо мной, заставил меня судорожно выдохнуть.       В горле пересохло. Его тяжелое, плотное возбуждение с силой уперлось в мой живот, горячее и требовательное. И в этот самый момент, под глухой, утробный скрип бревен Домовины, я наконец-то поверила. Поверила до самого основания своей искалеченной души: я любима. Настоящая, поломанная, Костяная Яга — и любима этим сумасшедшим мальчишкой.       Я чувствовала подтверждение этой безумной истины в его руках. Его ладони — широкие, огрубевшие — двигались по мне уверенно, настойчиво, без тени той робкой заминки, которой я так подсознательно ждала после того, как сняла иллюзию ноги. Он сжимал мои бедра, гладил изгиб талии, жадно изучал каждый дюйм моей кожи, словно присваивал меня себе заново, вырывая у зимней тайги, не подозревая даже, что я вся была его, еще с момента, когда впервые увидела его на крыльце той стороны.       Его губы спустились ниже, обжигая шею, ключицу со шрамом, и наконец заняли мою грудь. Фред сгреб пальцами одну из них, с хриплым вздохом сминая и ловя губами затвердевший, горящий сосок. Внизу живота сладко, тугой струной потянуло каленой сладкой болью. Я выгнулась на шкурах, вплетая пальцы в его мокрые рыжие волосы, когда его поцелуи проложили дорожку по моему животу. Фред опустился между моих разведенных ног, и его горячий язык сладко, влажно коснулся моего исходящего жаром лона.       Вскрик потонул в бревенчатом потолке. Я плавилась, сгорая в этой невыносимой, чистой магии его губ и языка, вжимая ногти в волчий мех под собой. Ртуть в моих жилах закипала, бурлила, толкая меня навстречу его ласкам.       Фред не дал мне сойти с ума до конца. Он резко поднялся, нависая надо мной, тяжело и часто дыша. Его глаза, потемневшие, шальные, неотрывно смотрели прямо в мои ведьминские зрачки. Он уперся ладонями по обе стороны от меня, прижал мои бедра к шкурам и… подтвердил всё, что было между нами, входя в меня одним сильным, плавным толчком.       — Вера… — сладко, почти со стоном прошептал он мое имя прямо мне в губы, когда сразу погрузился в меня на всю длину.       Мир Яви схлопнулся до размеров этой кровати. Теснота, оглушительный, разрывающий изнутри жар и глухой стук двух сердец, бьющихся в один такт. Я обхватила его ногами, наплевав на иллюзии, чувствуя, как его сумасшедшая, живая сила затапливает мою пустоту, выжигая остатки навьего тлена и возвращая мне право быть просто женщиной в руках своего мужчины.       Позже, мы лежали переплетаясь руками и ногами. Я, потихоньку уплывала в сон, дыша в его теплую ключицу, а его пальцы рисовали невидимые узоры на моей спине, изредка касаясь шрама у позвоночника.       — Я люблю тебя, мое солнце. — Сонно пробормотала я, прежде чем сдаться в объятия сна.       И он прижал меня к себе еще сильнее, обнимая, словно желая уберечь. И я, могущественная ведьма, отдалась в это ощущение безопасности, проваливаясь в сон.       Мне снилась солнечная поляна, усеянная цветами, и рыжеволосая девочка, которая звонко смеясь, с венком на голове кружилась среди трав.       Месяц пролетел как один затяжной, безумный выдох. Дни превратились в недели, полные оглушительной, жаркой близости, глупых шуток и невозможного, спасительного тепла.       Фред остался. Он обживал мою Домовину с той же легкостью, с какой когда-то взрывал туалеты в Хогвартсе, о чем рассказывал, пока мы узнавали друг друга, открывались друг другу. Высокий, рыжий, в наспех купленном у местных магов тулупе нараспашку, он совершенно не понимал русскую речь, но совал свой нос во все мои ведьминские дела.             Местные бабы от него шарахались, крестились, а потом привыкли и по-матерински подсовывали иностранцу то пирожки с брусникой, то квашеную капусту. Фред в ответ крутил пальцами фокусы с искрами, вызывая у деревенских детишек дикий восторг, и вовсю интересовался моей работой.       Особенно его впечатлила наша с ним зачистка тайги. Нежить перед весенним равноденствием окончательно потеряла страх: навьи выли в оврагах, а болотники пытались утащить под тающий хрупкий лед. Мы ходили в бурелом вдвоем. Я правила костяным ножом заговоры, усмиряя хтоническую шваль тяжелым словом Изначальной, а Фред, в восторге от масштабов чертовщины, прикрывал мне спину. Местные лешаки от его лондонской, незнакомой им магии бранились на своем изначальном языке, который из нас двоих понимала только я, и уползали обратно в болота.       — Слушай, Снежинка, — выдохнул он как-то вечером, стаскивая обледенелые сапоги у печи и потирая раскрасневшиеся уши. — Я теперь отлично понимаю, почему ваши маги такие суровые и никогда не улыбаются. С таким соседством в лесу ты либо закаляешься, либо тебя съедают на завтрак, обед или ужин до того, как ты успеешь сказать «экспеллиармус».       Я тогда только тихо рассмеялась, утыкаясь носом в его пахнущую порохом и морозной хвоей ключицу, вдыхая такой оглушающе-родной запах.       Но время, увы, не подчинялось ведьминским чарам.       Месяц кончился.       Мы стояли на той же заснеженной окраине поселка. Весна уже вовсю пробивала наст тонкими ручьями, воздух пах сырой корой и талой водой. Рядом, преувеличенно громко топая тяжелыми ботинками и кутаясь в длинное черное пальто, топтался Воронцов. Он демонстративно хмыкал, тер ладони и всем своим видом показывал, что ужасно, просто смертельно замерз ждать, пока этот чертов англичанин нацелуется.       — Вера, — Фред перехватил мои руки. Его голубые глаза смотрели на меня с такой отчаянной, упрямой силой, что ртуть в моих жилах жалобно сжалась. — Ты приедешь в Лондон. К черту министерство, к черту их запреты, мы что-нибудь придумаем. Джордж ждет. Прохор ждет. Я жду тебя. Приедешь?       Я открыла было рот, чтобы сказать, как прочно Навь привязала меня к сибирским болотам, но за моей спиной раздался сухой, прокуренный голос Тимура:       — Приедет, приедет, Уизли. Обязательно приедет, я лично её через границу контрабандой протащу, если надо. А теперь пошли уже, ради Мерлина, у меня портключ через полминуты превратится в обычную тыкву!       Фред зло зыркнул на Воронцова, но времени действительно не оставалось. Он рванул меня к себе, вжимаясь в мои губы последним, горьким и сухим поцелуем, от которого защемило где-то под ребрами.       Хлопок.       Воздух вздрогнул, и они исчезли, оставив после себя лишь легкий вихрь мартовского снега.       Я возвращалась в Избу медленно. Домовина встретила меня тишиной. Выскобленные стены, янтарный свет, шкуры на кровати — всё было на месте, но без его рыжей макушки и дурацкого смеха дом казался пугающе, звеняще пустым. Жилище полумертвой ведьмы снова стало просто склепом.       Избушка поняла меня без слов. Бревна сочувственно заскрипели. Липовые сваи с тяжелым, тошнотворным хрустом снялись с места, проламывая мокрый наст, и Домовина ходко, мерно покачиваясь, понесла меня прочь от поселка, в самую глубь, в непроглядную, дикую чащу тайги. Туда, где никто не увидит.       Я села за стол, плеснула в кружку горький отвар чаги и смахнула с ресниц глупую, ненужную смертную слезу. — Надо бы кота завести, — негромко буркнула я в пустые углы, слушая, как Изба ломает столетние ели на своем пути. — Черного. Чтобы орал по ночам, бегал по потолку, и помогал справляться без него.

Какое-то время спустя.

      Лондон встретил меня запахом озона, дорогого табака и той особенной британской сырости, которая в канун Самайна кажется пропитанной магией древних кельтов. Портал выплюнул меня в зону магического контроля уверенно и мягко.       Я протянула документы офицеру. На пергаменте значилось мое имя, печати горели правильным багрянцем. Маг мазнул взглядом по моему лицу — острые скулы, угольно-черные волосы, глаза, которые я научилась скрывать за магией, обычного ровно-зеленого цвета. Он не увидел в них ястребиного золота. Он увидел просто красивую, холодную русскую ведьму.       — Добро пожаловать, мисс Северная, — лениво пробормотал он.       Я кивнула, забирая паспорт. Внутри меня шевельнулось ядовитое веселье. Где-то там, в глубине Уральских гор, в избушке сейчас металась перепуганная девчонка. Она думала, что спасает любимого, а на деле — всего лишь грела место. Интересно, как быстро она поймет, что стены домовины не отпускают? Но это будет не скоро. И я была намерена забрать от этого времени всё.       На выходе из портального зала я замерла. Две рыжие головы возвышались над толпой, точно два факела.       Джордж стоял чуть впереди. В нем больше не было той пугающей прозрачности выжившего после катастрофы. Плечи развернулись, взгляд стал жестче, но увереннее. Он выглядел… целостным. Словно собрал себя по кусочкам из того пепла, что остался после войны.       Я шагнула к ним, и Джордж первым заключил меня в объятия. От него пахло порохом и каким-то домашним уютом. Он прижал меня к себе крепко, по-братски.       — Вера, — выдохнул он мне в макушку. — Рад, что ты выбралась. С твоими парнями всё в порядке. Прохор затерроризировал наших домовиков — учит их щи варить.       Я тихо рассмеялась, отстраняясь.       Вперед шагнул Фред.       Боги, он был так жив. В этом стерильном министерском зале он казался сгустком первобытной энергии. Он обнял меня не так, как брат. Его руки скользнули по моей спине, все в том же оберегающем собственническом жесте.       — Ты здесь — прошептал Фред, зарываясь носом в мои волосы. Его голос вибрировал прямо у меня в груди, вызывая знакомый, томительный жар внизу живота. — Значит ли это, что ты останешься, Ягге? Насовсем?       Я вдохнула запах его кожи — смесь мускуса, сладости и чистой, незамутненной юности.       Его тело было теплым, почти горячим, для меня оно казалось единственным источником жизни. Я чувствовала, как под моей ладонью, прижатой к его груди, учащенно бьется его сердце. Оно стучало так искренне, так по-человечески.       Все это время мы жили в бумажном коконе писем. Совы ММ РФ и их министерские сычи едва не сбивались с крыльев, курсируя между Лондоном и заснеженным Уралом. Фред писал о новых изобретениях, о шутках Джорджа, о том, как сильно он хочет запустить пальцы в мои волосы. Я отвечала ему тем же. Бесчисленное количество раз раз за это время он прорывался ко мне через границы, через бураны и заслоны.       Каждый раз я готовила избушку к его приходу, как к ритуалу высшей магии. Изба чувствовала мое напряжение и недовольно ворочалась, но подчинялась, набрасывая на себя тяжелый, плотный слой иллюзий. Для Фреда это был «уютный русский терем на краю света».       Я вычищала запах Нави пучками полыни и свежего можжевельника, затапливала баню так, чтобы пар скрывал всё лишнее. Он видел крепкие дубовые стены, расшитые полотенца и слышал треск поленьев в печи, забывая, что сидит внутри огромного гроба на деревянных ногах.       Я кормила его наваристыми щами и пирогами, пила с ним медовуху, стараясь не выдать, что еда кажется мне пеплом. А потом…       А потом иллюзии истончались под натиском его жара.       Каждый раз мы оказывались на моей кровати, заваленной тяжелыми, пахнущими зверем шкурами волков и медведей. Это было единственное место, где я чувствовала себя в безопасности от самой себя. Я могла бы спать на лавке — той самой, что за десятилетия пропиталась трупным духом старой Яги и холодным потом умирающих, — но Тим требовал жизни, дед требовал жизни. Министерские проверки требовали жизни, и, наконец, Фред требовал жизни.       И я давала её ему. С остервенением, с жадностью приговоренной.       На этих шкурах мы сплетались так тесно, что я переставала понимать, где заканчивается моя холодная, восстановленная кожа и начинается его обжигающая плоть. Фред брал меня резко, с той неистовой страстью, которая бывает только у людей, вернувшихся с того света.       Его руки, широкие и сильные, вжимали меня в мех, а я выгибалась навстречу, вонзая ногти в его плечи, пытаясь через боль, через этот первобытный, яростный секс доказать себе, что я еще здесь. Что я еще Вера.       Я помню, как его зубы смыкались на моей ключице — там, где под камуфляжной магией скрывался уродливый шрам от Печати. Он не видел черноты, но чувствовал пульсацию моей силы. Каждый его толчок выбивал из моих легких хриплый стон, который в тишине избушки звучал почти как причет. Под нами скрипели гнилые доски домовины, радуясь живому трению тел, впитывая капли нашего пота и его семени, как долгожданную жертву. В те моменты я была не стражем порога, а просто женщиной, которая захлебывалась в наслаждении, чувствуя, как внутри расцветает тяжелая, багровая пульсация.       — Так, отставить сантименты, нам пора сваливать, пока эти министерские крысы не опомнились! — Фред перехватил мою руку, переплетая свои горячие пальцы с моими, и потянул к выходу из зала. — Я не хотел тратить время на всю эту бумажную волокиту в офисах, так что официальная встреча для легализации твоего статуса будет через час. В «Норе».       — И матушка там уже места себе не находит, — подмигнул Джордж, шагая по правую руку от меня. — Молли скупила половину кондитерских Косого переулка, потому что свадьба через три месяца, а по её меркам — это ужасно скоро, катастрофически мало времени, и мы ничего не успеваем!       Я молча улыбалась, слушая их привычный, шальной щебет, и мерно переставляла ноги по гладкому полу. Где-то там, за тысячи миль отсюда, посреди глухого сибирского бурелома сейчас металась моя Избушка-домовина, привыкая к новым рукам. Перед самым уходом я передала сруб преемнице — молодой, перепуганной девке. И я от души, со всей ведьминской искренностью желала ей продержаться в этой глуши как можно дольше и не сойти с ума. Потому что у меня теперь была другая дорога.       Рука Фреда, ласково сжала мою руку. А под моим сердцем, в самом тепле, уже завязывался новый, крошечный, но невероятно сильный узел живой человеческой жизни.       Я улыбнулась своим мыслям, думая о том, чтобы Фред наверное будет не против, если нашу дочь — а я слишком хорошо знала свою кровь, чтобы сомневаться, — будут звать Василисой. Чисто наше, северное имя. Настоящее.       И в ту же секунду в моей голове, точь-в-точь повторяя его реальные интонации, прозвучал его шальной, смешливый голос:       «Василиса? Ну надо же, Снежинка. Звучит здорово, но объясни мне, ради Мерлина… как это переводится с парселтанга?»

Сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок.