Недопетая баллада о рыжем шуте

      Чернота была гулом сотен голодных глоток, и в этом гуле я почувствовала, как чьи-то огромные, костяные когти подцепили моё обмякшее тело. Меня подбросило в воздух, как тряпичную куклу, и с глухим, костедробильным ударом впечатало в гнилые доски. Сознание, и без того висевшее на волоске, лопнуло, погружая меня в вязкий, как деготь, сон.       В этом забытьи не было Фреда. Была только она.       Старуха на лавке больше не казалась иссохшим муляжом. В моем бреду она поднялась, хрустя суставами, как сухими ветками, и склонилась надо мной. Её лицо было провалом в саму почву, из глазниц лезли жирные могильные черви, а пальцы, лишенные ногтей, пахли землей и старой кровью.       — Пій, Ягге… — проскрежетала она, и этот звук вывернул мои внутренности наизнанку. — Пій, недобитая. Почти́ соверши́ла еси́, почто́ же ꙋмира́ти взꙋ́мала? Еще́ не ве́черъ, еще́ ко́сти твои́ не всѣ́ истле́ли.       Она схватила меня за волосы, заставляя запрокинуть голову. К моим губам прижался холодный, склизкий край каменной ступки. Из неё в моё горло потекла густая, клокочущая масса. Я видела — видела в этом мареве — как в багровой жиже плавают мутные желтые линзы глаз утопленника, как хрустят на моих зубах серые, зазубренные ногти мертвеца, и как мягкие, недосформированные куски плоти некрещенного младенца-магла скользят по моему пищеводу.       Я хотела закричать, хотела выплеснуть это адское варево вместе с желудком, но во сне-яви мышцы не слушались. Я была лишь сосудом. Слава Моране, я не чувствовала вкуса — только холод и тошнотворную густоту, которая расходилась по моим венам, как расплавленный свинец.       — Сей взва́ръ воскреси́тъ тѧ́, — шептала Яга, размазывая по моим губам черную слизь. — Пло́ть къ пло́ти, мертвечи́на къ желѣ́зꙋ. Вста́ни и иди́, и́бо до Грани́ еще́ кро́ви мно́го проли́ти до́лжна еси́.       Я очнулась от резкого толчка, и не сразу поняла где я. Оглядевшись вокруг, поняла, что я нахожусь в избе. А еще, Домовина шла. Она шагала мерно, тяжело, вбивая свои липовые сваи в податливую плоть мертвой тайги. Внутри было темно, а на языке… на языке осел отчетливый, приторно-сладкий привкус гнили и железа.       Я поняла — это не был просто сон.       Снадобье работало.       А Изба, движимая то ли хтоническим инстинктом самосохранения, то ли древним протоколом обережения хозяйки, подхватила меня на пепелище и зашвырнула в своё нутро, как кусок ценного мяса. Как она меня нашла? Зачем дошла?       Я попыталась пошевелиться и замерла от шока. Боли не было.       Я провела рукой по боку — там, где Леший пронзил меня, все еще была рана, но словно замершая в стазисе. Гнилое варево Яги напитало отмирающие мышцы мертвой силой, буквально склеив меня заново из обломков.       Впервые за весь этот адский путь я сломалась.       Я свернулась калачиком на склизком, вонючем полу, прижимаясь лбом к гнилым доскам, и зарыдала. Это были не те слезы, что приносят облегчение — это была истерика существа, которое осознало, что его не отпускает даже смерть. Я плакала навзрыд, содрогаясь всем телом, чувствуя, как внутри меня перекатывается чужая, мертвая магия, как она пульсирует в ритм шагам избушки.       Я была жива. Но цена этой жизни, впитанной вместе с глазами утопленников, была такова, что от Веры Северной внутри этих железных сапог оставалось всё меньше и меньше.       — Фред… — простонала я в темноту, размазывая грязь по лицу. — Фредди, если ты увидишь, во что я превратилась… лучше бы мне было сгореть там, на поляне.       Время потеряло плотность, превратившись в серую, липкую взвесь. Я не знала, прошли часы или столетия, пока лежала на полу, прислушиваясь к тому, как мертвая магия взвара внутри меня вступает в реакцию с железным хлебом. В животе ворочались холодные камни, а в жилах вместо крови, казалось, текла густая ртуть.       Внезапно мерная качка прекратилась. Домовина замерла с таким звуком, будто её сваи наконец-то вошли в гранит.       Я вздрогнула и открыла глаза. Тишина за стенами была иной — не лесной, а вакуумной, высасывающей звуки из самой души. Превозмогая трупную окоченелость в суставах, я поползла к двери. Пальцы скребли по доскам, оставляя борозды; железные сапоги, теперь уже не причинявшие боли, но ставшие неестественно легкими, лязгали о порог.       Я толкнула дверь.       Воздух снаружи был серым. Ни неба, ни земли — только бескрайнее марево, в котором плавали клочья тумана, похожие на обрывки погребальных саванов. Впереди, в паре сотен ярдов сквозь эту серую муть, угадывался силуэт, от которого волосы на затылке зашевелились без всякой магии.       Калинов Мост. Он выглядел как гигантский, изгибающийся хребет какого-то ископаемого ящера, переброшенный через бездонный провал, откуда тянуло гарью, серой и застарелым, нечеловеческим страхом. Под ним бурлила Смородина — не река, а поток кипящей, багровой сукровицы, выплевывающий на берег хлопья грязной пены.       Но домовина присела перед скалистым разломом, на дне которого чернела идеальная, круглая чаша.       Я выползла на порог, и уставилась вниз. Из центра каменной чаши бил беззвучный, тяжелый ключ. Вода в нем не бурлила, не искрилась — она была настолько неподвижной и плотной, что казалась куском полированного антрацита. От этого места не пахло гнилью. От него веяло абсолютным, стерильным, вековым покоем.       Источник Мертвой воды. Изначальный колодец Нави.       Я тяжело спустилась на обледенелые камни. В голове, забитой парами яговского взвара, вдруг прояснилось.       Вот куда меня притащила эта хтоническая деревянная коробка. К финальной точке.       Я посмотрела на свои руки: кожа под ногтями посинела, вены на запястьях проступали черными, высохшими нитями. Леший разворотил мне бок, Яга залила в меня силу мертвецов, и сейчас я держалась только на честном слове и чужой, зловещей магии. Перед тем как ступить на Калинов Мост, перед встречей с тем, что ждет на той стороне, мне нужно было стать целой. Не живой — на это здесь рассчитывать не приходилось — но монолитной. Чтобы мясо не отваливалось от костей, когда я буду переступать через огненную реку.       Я доползла до края чаши, накренилась и зачерпнула воду ладонью. Она была тяжелой, как жидкий свинец, и леденящей до тошноты.       «Сначала мертвая, чтобы сшить плоть, — билась в черепе холодная, рациональная мысль, остаток той, прежней Веры Северной. — Чтобы стянуть раны в рубец, чтобы зафиксировать форму. Без этого живая вода просто превратит меня в хаотично пульсирующий кусок кровоточащего мяса».       Я поднесла ладонь к губам и сделала глоток.       Вода мертвецов хлынула внутрь, и меня едва не вывернуло, но я заставила себя глотать.       Изнутри полыхнуло таким мертвящим холодом, что легкие на миг отказались дышать. Но эффект был мгновенным. Я буквально услышала, как в развороченном боку с сухим, щелкающим звуком сходятся края разорванных мышц. Кожа на щеке, рассеченная щепками дуба, натянулась и затвердела, превращаясь в гладкий, безжизненный шрам. Железные сапоги больше не казались приваренными к костям — мертвая вода приняла их, сделав металл частью моего нового, переплавленного скелета. Боль ушла окончательно. Вместе с остатками тепла.       Я сидела у колодца, тяжело и редко дыша, глядя на свое отражение в черной глади. Лицо бледное, как саван, глаза — пустые, подернутые мутной дымкой. Инвалид Нави. Чудовище, застрявшее между мирами.       Но в груди, под слоем этого ледяного панциря, вдруг заворочалось то, что Навь не сожрала — моя тоска. Картина из сна, где Фред сидит на крыльце «Норы» в своем дурацком свитере с буквой «F», припорошенный серой пылью смерти, вспыхнула перед глазами.       Ему ведь тоже придется пройти через это.       Я замерла, сжимая пальцы на краю каменной чаши. Там, за мостом, в самой глубине этого ада, его душа — такая же бледная, застрявшая, осыпающаяся каменной крошкой. Если я просто выдерну его оттуда, он останется призраком, тленом, который рассыплется от первого же глотка воздуха в Яви. Ему нужен будет сосуд. Ему нужна будет эта черная, неподвижная вода, чтобы собрать его разбросанные кости, сшить сожженную плоть, зафиксировать его уходящую форму в границах человеческого тела. А потом — только потом — понадобится живая вода, которую мне еще предстоит вырвать зубами у этого мира. Чтобы запустить его сердце. Чтобы его рыжие волосы снова стали яркими, а не пыльными.       И, может быть… может быть, если этой воды останется достаточно, я смогу плеснуть её и себе в лицо. Чтобы вымыть из вен приторный вкус утопленников. Чтобы снова почувствовать, как горячая, настоящая кровь бьет в виски, а не эта ртутная жижа. Чтобы стать для него Верой, а не железным артефактом с уральского склона.       Я поднялась на ноги. Домовина за моей спиной тихо заскрипела, будто одобряя.       Я достала из рюкзака пустую склянку, погрузила её в ледяную антрацитовую глубь источника, слушая, как мертвая вода с тяжелым бульканьем заполняет стекло. Закрутила крышку до упора.       Пора. Калинов Мост ждал, и Смородина под ним ревела голосами тех, кто не дошел. Навья невеста шла за своим женихом.       Калинов Мост остался где-то в стороне, окутанный багровым полыханием — Изба уводила прочь от его раскаленного, гудящего зева, забирая круто вниз, в обход кипящей Смородины. Мост ждал впереди, как финальная точка, но Домовина, мерно вбивая свои липовые сваи в податливую плоть мертвой тайги, ходко неслась вдоль разлома, унося меня в кромешную, глухую теснину преддверья.       Внутри меня всё замерло. Мертвая вода, только что добытая из колодца и осевшая в жилах, превратила грудь в ледяной, неподвижный гранит — меня больше не мутило, сердце не колотилось в горле, а страх просто вымерз, как трава в глухую полночь.       Когда Домовина резко сбросила ход и плавно, словно принюхиваясь, поплыла вниз, к самому дну каменистого ущелья, я наконец осознала, что происходит.       В свитках и заговорах, что мы зубрили в Колдовстворце, в канонах старого русского чародейства был закон, нерушимый, как само погребение: сначала ты бьешься насмерть, исходишь кровью, теряешь всё, и только у самого края, перед роковым шагом на Калинов Мост, Навь позволяет тебе дотянуться до ключей.       Но эта безумная, прогнившая избушка на птичьих лапах ломала все вековые правила.       Она не была пассивным гробом, в котором меня везли на погост. Древняя деревянная плоть вела себя так, словно в её венцы был зашит темный, хтонический инстинкт обережения Яги. Она сама перекроила маршрут. Пока я валялась в беспамятстве, захлебываясь младенческим взваром карги, Домовина почуяла мое угасание и решила выдать мне финальные тайны авансом, прямо здесь, на пороге вечности. Сначала — Мертвый источник, чтобы сшить мясо, а теперь…       Сваи избушки с глухим стуком вошли в сырой, вибрирующий камень. Дверь сорвало с петель — она просто рухнула наружу, открывая вид на то, чего в преддверии Нави быть не могло.       Здесь не было тумана. Воздух в этой глубокой расщелине, зажатой между двух циклопических скал, был до того чистым и резким, что резал высохшие глаза. Скалы сходились над головой, оставляя лишь узкую щель мертвенного неба, но снизу, из самого земного нутра, шло тяжелое, глухое пульсирование. Как стук гигантского, нечеловеческого сердца.       Я выползла на край обрыва. Железные подошвы лязгнули по мокрой плите.       Внизу бурлил Живой Ключ.       Это не была чистая водичка из лесного родника. Вода здесь кипела, выстреливая вверх тяжелыми, маслянистыми струями ядовито-зеленого, фосфорного цвета. От нее веяло озоном, грозой и диким, концентрированным запахом сырой земли, в которую пролилась свежая кровь. Капли этого кипятка долетали до каменных стен, и на голом граните мгновенно прорастали жирные, мясистые стебли папоротника, тут же сгорая и обугливаясь от подземного жара. Вода жила, взрывалась, требовала движения.       «Живая, — подумала я, и ртутная жижа в моих венах испуганно задрожала от этой бешеной, чужеродной энергии. — Эта вода Живая».       Домовина словно присела на корточки у самого края бурлящего котлована, тяжело отдуваясь паром через щели в застрехах. Старая, умная деревянная тварь. Она понимала, что там, за Мостом, куда мы повернем теперь, мне придется биться со смертью за каждую крупицу тепла. И без этого зеленого кипятка в руках мне там не выстоять.       Я достала вторую колдовскую склянку. Пальцы, стянутые Мертвой водой в тугие узлы, двигались четко, без малейшего тремора. Знания, вбитые учителями на севере, теперь работали сами, без лишних мыслей.       Фред.       Вот ради чего эта зеленая ярость должна быть заперта в стекле. Его душа там, за чертой, осыпается серой пылью. Мертвая вода из первого флакона сошьет его кости, вернет ему четкие границы тела, не дав раствориться в прахе Нави. А эта… эта подземная сила заставит его легкие сделать первый, судорожный вдох. Вернет цвет его волосам. Выжжет серую наледь из его воспоминаний.       И мне.       Если я выживу.       Если от Веры Северной останется хоть что-то.       Я нагнулась над расщелиной, удерживаясь рукой за шершавую, теплую липовую сваю Избы. Склянка опустилась в пульсирующий зеленый поток. Стекло мгновенно раскалилось, обжигая ладонь через онемевшую кожу, вода внутри заклокотала, сопротивляясь плену — дикая, необузданная сила рвалась наружу, пытаясь разбить саму магическую форму.       Я с трудностями запечатала горлышко, чувствуя, как сквозь воск пробивается мелкая, колючая вибрация. Два сосуда на поясе — смерть и жизнь. Идеал, способный переписать финал.       Я повернулась к Избушке. Из её темного, пахнущего гнилью нутра больше не несло угрозой. Теперь это было мое убежище. Мой верный колдовской ковчег.       — Ну что, родная, — прохрипела я, и мой голос, лишенный человеческих интонаций, прозвучал как скрежет металла по граниту. — Разворачивайся. Назад к реке. Теперь мы готовы идти на Мост. Изба снова шла вперед, я сидела на полу, скрестив ноги, и устало смотрела в приближающиеся пейзажи.       В моей голове, впервые за долгое время, наступила звенящая, холодная тишина. Я сидела на склизком полу, баюкая на коленях две склянки — тяжелую, леденящую ладонь антрацитовую смерть и колючую, горячую зеленую жизнь.       И думала о Фреде.       Это была странная, пугающая мысль, которая не должна была родиться в голове выпускницы Колдовстворца. Нас учили, что магия — это расчет, точное плетение сил, воля и кровь. Нас учили, что мертвые принадлежат земле, а живые — небу. Но то, что тащило меня сквозь изнанку к чужому, заморскому покойнику, не поддавалось ни одной известной мне формуле.       Кто он мне? Мы ведь толком и поговорить не успели. Мальчишка-англичанин с вечной шальной улыбкой, застрявший в горниле чужой войны. Но Навь перевернула всё. Здесь, на Грани, время и расстояния истончились, обнажив жуткую, хтоническую правду. Он стал моим названным суженым по закону крови и пепла.       Я чувствовала эту тягу физически — как натянутый между ребрами стальной канат, который вибрировал и выл каждый раз, когда Изба делала шаг на восток. Это не было сопливой девичьей влюбленностью. Это была слепая, яростная хватка утопающего, ухватившегося за единственный уцелевший обрубок мачты. Вся моя прежняя жизнь осыпалась, как гнилая штукатурка: учителя, министерские интриги, Колдовстворец, дурацкие чистокровные предрассудки — всё сгорело на той поляне, где Леший рвал мое мясо. Остался только Фред. Мой якорь. Мой персональный ориентир в этой бескрайней черной глуши.       Навья невеста.       Так шептала старуха Яга, и теперь, глядя на свои посиневшие пальцы, я понимала, что она не шутила. Сама Навь признала этот союз, сочла его законным и страшным. Я шла за ним не потому, что так было правильно, а потому, что без него у меня просто не было вектора. Моя человечность вытекала сквозь дыру в боку, замещаясь ртутью и мертвой водой, и только мысль о его рыжей, припорошенной серым прахом макушке заставляла этот железный скелет двигаться дальше.       Я должна была вернуть его. Не из благородства, а из эгоизма. Чтобы, глядя в его ожившие, теплые глаза, вспомнить, каково это — быть Верой. Не чудовищем в железных сапогах, не наследницей карги, а просто девушкой, которая умеет чувствовать тепло.       Изба резко зарилась, вырывая меня из оцепенения. Впереди, разрывая серую муть, снова запылало багровое, удушливое зарево. Смородина ревела, содрогая скалы, а над ней, раскаленный добела, гудел медный хребет Калинова Моста.

***

      Я достала из рюкзака последние сапоги. Предыдущие сняла и равнодушно выбросила на землю перед Избой. Они истончились, как и первые, став не толще листа фольги. Упав на землю, они некрасиво опали, смялись.       Последний кусок железного хлеба, вновь разодрал мой многострадальный рот. Но теперь, это ощущалось с некоторой торжественностью. Я дошла до Калинова Моста. Но впереди, меня ждало самое сложное. Если на Грани были предсказуемые моменты, то то что было за мостом — неизвестно.       Раскаленное железо гудело над бездной Смородины. Едва я ступила на него парой железных сапог, как мир взорвался. Игла Водяного в моем позвоночнике, эта ледяная заноза, вдруг превратилась в стержень из белого пламени. Она начала расширяться, разрывая позвонки, пытаясь вырваться наружу сквозь мышцы спины. Печать сирин на ключице вгрызлась в кость, выжигая на коже угольно-черный узор; я чувствовала, как лопаются сосуды, и горячая кровь заливает белую ткань, мгновенно испаряясь на раскаленном мосту.       Я шла, волоча за собой костяную ногу, которая теперь горела изнутри. Магия моста, древняя, первобытная, как сама смерть, не терпела чужеродных «закладок». Она принялась выламывать блокираторы из моего тела. Я слышала, как с влажным треском лопаются сухожилия там, где игла сопротивлялась жару. Ткани рвались, обнажая живое мясо, черная кровь капала на металл, вскипая сизым дымом.       Каждый дюйм этого пути стоил мне куска души. Я чувствовала, как блокираторы рассыпаются искрами внутри моих ран, оставляя после себя рваные дыры и выжженную пустоту.       Последний шаг был сделан уже не мной, а инерцией моей ненависти к смерти.       Я рухнула. Железо под руками сменилось мертвой, равнодушной пылью. Багровое сияние померкло, сменившись сизым маревом. Я вывалилась в Навь — изуродованная, с распоротой спиной и горящей ключицей, захлебываясь собственной кровью, которая здесь казалась слишком яркой и неуместной.       Тишина Нави приняла меня как старая могила. Я лежала на тропинке, чувствуя, как жизнь медленно вытекает из рваных ран в сухую серую пыль, и думала только о том, что Фред не должен увидеть меня такой. Не в этот раз.       Я захлебнулась серым воздухом, пытаясь разлепить веки. Пыль Нави забила ноздри и рот, смешиваясь со вкусом меди. Спина горела так, будто Игла Водяного, разрушаясь, вывернула позвоночник наизнанку, оставив после себя рваную борозду обнаженного мяса. Я заставила себя встать на четвереньки. С ключицы, где Печать сирин выжгла глубокую воронку прямо в кости, густо и тяжело капала кровь. Она была слишком живой для этого места — алой, почти светящейся. Стоило капле коснуться серой пыли, как та с жадным чавканьем впитывала её, оставляя лишь крошечное темное пятно, которое исчезало через секунду.       Я поднялась.       Склянка с мертвой водой была невероятно холодной, я сделала маленький глоток, просто чтобы заживить изувеченное тело.       И побрела вперед.       Дом возник из тумана уродливой тенью. Его стены дрожали, удерживая иллюзию благополучия.       — Ягге? — голос Фреда полоснул по ушам.       Этот голос... он не был похож на тот призрачный шепот, что преследовал меня в кошмарах по дороге сюда. Он был настоящим. Чуть хриплым, удивленным и до боли знакомым.       Я замерла. Из сизого марева, цепляясь плечами за дрожащие, призрачные очертания дверного проема «Норы», выходил он. Мой англичанин. Мой названный суженый.       Фред выглядел так, словно только что аппарировал прямиком из того проклятого коридора Хогвартса, но Навь уже успела наложить на него свои блеклые руки. Его легендарные рыжие волосы — те самые, что когда-то казались мне всполохами адского пламени в унылой лондонской толпе, но были частью его брата, — были все еще тусклыми, словно присыпанными мелкой, серой каменной крошкой.       Я смотрела на него, и внутри моего ледяного, налитого ртутью кокона что-то с оглушительным треском лопнуло. Это была радость. Дикая, безумная, не вмещающаяся в грудную клетку радость существа, которое пробило головой дно преисподней и обнаружило, что на дне его ждали.       — Фред… — выдохнула я, и это имя вымыло из моего рта всю вековую горечь взвара Яги.       Он сделал шаг навстречу, нерешительно, протягивая вперед длинные, нескладные руки.       Я не пошла — я рванулась к нему, забыв про содранную на мосту кожу, про выжженную ключицу и тяжесть железных сапог.       Когда мои пальцы коснулись его запястья, по моему телу прошла судорога. Его плоть... она показалась мне невероятно, оглушительно теплой. Ожогом, живым огнем, чистым солнцем Яви. Рациональный остаток ума выпускницы Колдовстворца тут же выдал жуткий ответ: это не Фред был горячим. Это я, напитавшаяся Мертвой воды и прогоревшая на Калиновом Мосту, была холоднее могильной плиты. Для меня сейчас даже тлен Нави казался парным молоком. Но мне было плевать. Я вцепилась в его плечи, зарываясь пальцами в жесткую ткань свитера, жадно впитывая это обманчивое, спасительное тепло.       Фред не стал ничего спрашивать. В Нави не нужны слова — здесь души говорят напрямую, обнаженные и испуганные.       Он перехватил мои ладони, рванул меня к себе с шальной, мальчишеской резкостью, и вжал свои губы в мои.       Это был поцелуй, в котором не осталось ничего от прежней, робкой Веры, которая раньше и не знала, как целуют по-настоящему, в самом деле. Взаправду. Фред целовал меня зло, голодно, с отчаянием приговоренного, который дорвался до глотка воздуха. Его губы, сухие, потрескавшиеся от серой пыли, сминали мои, заставляя разомкнуть зубы. Каменная крошка с его волос посыпалась мне на лицо, колола щеки, но я лишь сильнее прижималась к нему, ловя его горячее — боже, какое же теплое! — дыхание.       Его язык коснулся моего, и в этот момент в моей истерзанной груди вспыхнула настоящая буря. Живая магия, которую я заперла во втором флаконе, отозвалась на этот контакт, заклокотала в жилах, вступая в яростный спор с ледяным гранитом Мертвой воды. Меня затрясло. Каждый нервный конец, выжженный белым пламенем моста, заново ожил и закричал от сладкой, невыносимой боли. Фред держал меня за затылок, его пальцы путались в моих грязных волосах, и в этом яростном стыке двух поломанных душ я наконец поняла.       Всё это стоило того.       Каждая капля черной крови, пролитая на медный хребет моста. Каждый кусок железного хлеба, раздиравший мне рот. Глаза утопленников, младенческая плоть, проклятия Лешего и безумие Домовины — всё это было лишь ценой за эти несколько секунд, за право стоять в серой пыли Нави и чувствовать, как мертвый Уизли возвращает мне мою человечность через поцелуй.       Он отстранился всего на дюйм, тяжело дыша, уткнулся своим лбом в мой. Его глаза, все еще подернутые серой навьей дымкой, смотрели на меня с такой бешеной, живой любовью, что марево вокруг нас, казалось, готово было рассеяться.       — Ну и видок у тебя, Снежинка, — прошептал он, и на его бледных губах промелькнула та самая, его родная, невыносимая улыбка. — Настоящая сумасшедшая сова.       — Фред, — я почти невесомо коснулась его скулы, заглядывая в глаза, — слушай меня. У нас… нет времени. Нам нужно уходить. Сейчас.       Фред моргнул, и на мгновение в глубине его зрачков, затянутых серой навьей поволокой, промелькнула растерянность. Он оглянулся назад, на дрожащие, зыбкие стены Норы, которые то и дело шли рябью, словно плохо настроенный оптический прицел. Для него этот фальшивый, слепленный смертью кокон всё еще оставался единственной реальностью. Он не знал, что под половицами его призрачного дома нет земли — только бездонная, жрущая звуки пустота. Он не помнил взрыва, не помнил, как рушилась стена Хогвартса, погребая его под обломками.       — Уходить? — он выдавил короткий, хрипловатый смешок, потирая шею, где бледные трупные полосы проступали сквозь воротник свитера. — О чем ты, Ягге? Моя матушка как раз собиралась печь пироги с ревенем. Да и Джордж где-то запропастился… Куда мы так чертовски спешим?       — Я не Ягге, — я перебила его жестко, настойчиво, хватая за теплые, обветренные руки.       Ртутная жижа в моих жилах требовала движения, каждая секунда промедления здесь, на территории вечного тлена, укорачивала наш мост обратно в Явь. — Меня зовут Вера. Вера Северная. И твоя мать сейчас не печет пироги, Фред. Пожалуйста, просто поверь мне на слово.       Он замер, уставившись на меня сверху вниз. Его брови взлетели вверх, и на бледном лице снова проступила невыносимая, защитная ухмылка, за которой он всегда прятал страх.       — Вера? — повторил он, пробуя имя на вкус, словно чужеродное заклинание. — Ну надо же. Со мной такое, знаешь ли, впервые. Обычно я сначала узнаю, как зовут девушку, а уже потом целую её до потери пульса. Хотя, признаю, у твоего метода есть свои неоспоримые плюсы, Снежинка. Кажется, я даже дышать забыл.       Он шутил в своем стиле, легко и глупо, но я видела, как мелко дрожали его длинные пальцы в моих руках. Его сознание, запертое в мыльном пузыре мертвой Норы, судорожно цеплялось за привычный паяцкий тон, потому что за границами этой шутки открывалась бездна.       Я не стала ничего объяснять — на это не было ни сил, ни времени, ни права. Я просто качнула головой и сильно, до хруста в суставах, потянула его за собой, прочь от крыльца, прямиком в сизое, удушливое марево Нави.       И стоило Фреду сделать этот первый шаг через невидимый порог своего иллюзорного убежища, как мир вокруг него изменился.       Его смешок оборвался на полуслове, захлебнувшись серым, вакуумным воздухом. Я физически почувствовала, как по его телу прошла волна дикого, первобытного ужаса.             Иллюзия Норы за нашими спинами мгновенно осыпалась, как сожженная бумага, обнажая истинное лицо преисподней — бескрайние, мертвые пустоши, затянутые клочьями тумана-савана.       Фред споткнулся. Он завертел головой, и в его глазах, очистившихся от сонной дымки, отразился весь этот ад. Он увидел Смородину, бурлящую багровой сукровицей в паре сотен ярдов от нас, услышал жуткий, глухой рев сотен голосов, что бились под раскаленным медным хребтом Калинова Моста.       Реальность ударила по нему с размаху, выбивая весь апломб. Его кожа на глазах стала бледнеть, теряя то обманчивое тепло, которое я ощущала секундами ранее; серая каменная крошка посыпалась с его рыжих волос прямо на плечи, когда он судорожно вцепился в мою руку.       Он понял.       Ему не нужны были слова выпускницы Колдовстворца, чтобы осознать, где он находится и кем теперь является. Навь умела объяснять доходчиво.       — Вера... — его голос сорвался на сиплый, испуганный шепот. Он больше не смотрел на меня как на сумасшедшую сову. Теперь он смотрел на меня как на единственного выжившего проводника в этом кошмаре. — Что это за место? Что со мной?..       — Держись за меня, Уизли, — сказала я, волоча его за собой к алеющему впереди Калинову Мосту. — Просто держись и не вздумай отпускать. Мы возвращаемся домой.       Я снова шла вперед, только вес души был больше всего, что я на себе несла всю дорогу сюда. Перед глазами плыли образы: старая изба-домовина, лицо Джорджа… Но я продолжала передвигать ноги. Только бы не упасть. Только бы не дать ему обернуться и увидеть, что за нами больше нет никакого дома — только голодная серая тишина.       Металлическое гудение Калинова моста ввинчивалось в череп, заглушая биение сердца. Фред шел рядом, и я чувствовала, как его пальцы судорожно впиваются в мою ладонь. Для него это был кошмар, рожденный из бреда: багровое зарево Смородины-реки, копоть, забивающая легкие, и этот мост — узкий, раскаленный, дрожащий под ногами.       Мост шатало. Железо под нами стонало, прогибаясь над бездной, словно живое существо в агонии. С каждым шагом пролеты за спиной рассыпались в пыль, отрезая путь назад.       На самой середине, где жар становился невыносимым, марево сгустилось.       Я замерла. Из багрового тумана проступили они. Толпа женщин. Десятки… Все они стояли неподвижно, их лики были иссечены морщинами, как кора древних дубов. От них пахло землей, прелой листвой и сырым мясом.       Старые Яги.       Вперед выступила Она. Самая первая. Та, в чьих жилах текла кровь смертной женщины и ледяной яд бога смерти Мора. Ее лицо было бледным, как кость, а глаза — два жгучих желтых диска, в которых застыло солнце, никогда не знавшее милосердия.       — Догрѧ́дꙋ прѣползе́, костѧна́ѧ — голос Изначальной не звучал, он ворочался в моей голове тяжелыми валунами, дробя мысли. — приведе́ въ клетъ моꙗ́ пло́дъ жи́въ, ме́домъ и҆ сълньце́мъ вонѧ́щь. не по си́лѣ бре́мѧ въꙁѧла́ є҆сѝ. по ꙁако́нꙋ на́ви — ꙁа поро́гъ то́кмо съ вы́кꙋпомъ пꙋща́емъ.       Она шагнула ближе.       — Хо́чеши ли ю́ношѫ вънъ ꙗвь вы́весть? хо́чеши ли ни́ть прѣтръже́нѫѫ ꙋ҆ꙁло́мь ꙁавѧꙁа́ти? — желтые глаза вспыхнули, прожигая мою рубаху, пропитанную кровью. — отда́ждь что̀, єже тѧ̀ само́ѫ къ ꙁемлѝ живы́хъ крѣпи́тъ. отда́ждь па́мѧть о҆ до́мꙋ, лѝ гла́съ своѝ, лѝ чре́во, єже пло́дъ житїѧ̀ родѝти мо́жетъ. лѝ… отри́ни и҆ сьде́. отри́ни, и҆ сѧ́ди подълѣ̀ на́съ. ста́ни сестро́ѫ. ста́ни съмрьтью̀. ꙁабѫ́ди листопа́дь, ꙁабѫ́ди бо́ль. бѫ́деши вѣ́чно по на́ви грѧстѝ, ко́стїю клѣпа́ти, сꙋ́ди людскы́ѧ на веретено̀ навива́ти.       Фред дернулся, его лицо исказилось в гримасе боли — магия Изначальной начала давить на него, высасывать цвет из его рыжих волос.       — Вера… — прохрипел он, едва держась на ногах. — Не слушай её…       Он не понимал, что говорила та, что стояла передо мной, да и я понимала мало. Но он чувствовал какая опасность от нее веет.       Изначальная ждала. Ее архаичные, тяжелые слова вязли в воздухе, как смола. Стать одной из них означало перестать чувствовать эту раздирающую боль, перестать быть человеком, перестать любить. Это был легкий путь.       Но я посмотрела на Фреда — на его живые, полные ужаса глаза. Умереть сейчас было бы слишком просто. Стать Ягой — слишком подло.       — Имай… — мой голос был едва слышен, я малодушно откашлялась, прочищая горло.       Изначальная медленно протянула костлявую руку, и я увидела, как в её желтых глазах отражается мой последний человеческий облик.       Желтые глаза Изначальной выжигали остатки моего разума. Старые Яги стояли молчаливым лесом, пахнущим тленом и сырой землей. Их неподвижность давила сильнее, чем рушащийся мост за спиной.       Я сжала руку Фреда. Это была единственная реальность в этом кошмаре.       Я подняла голову, встречаясь взглядом с бездной в желтых зрачках Дочери Мора.       — аꙁъ отдаю̀ тебѣ̀ єже твори́тъ мѧ̀ тобо́ѫ, — слова давались с трудом, скрежетали на зубах, как песок Смородины-реки. — аꙁъ ѿдаю̀ тебѣ̀ сꙋ́щь ꙗггы. несьмр҃тье мое́. вла́сть грѧстѝ междю̀ мїры̑. вла́сть клѣпа́ти костѧно́ѫ ного́ѫ по сѣ́рѣи пр҃сти. и҆ма́й… и҆ пꙋстѝ и҆.       Тишина Нави стала абсолютной. Гул Калинова моста стих. Фред рядом со мной замер, его лицо, бледное от ужаса, казалось застывшей маской. Желтые глаза Изначальной сузились, в них вспыхнуло багровое зарево Смородины.       — Велі́къ до́ръ дае́ши, Костѧна́ѧ, — её голос ворочался тяжелыми валунами, дробя воздух. — прїе́млю се́рдце твое҃, сꙋ́щь твою҃ во пра́хъ ѡ҆браща́ю. ѿны́нѣ ты̀ пра́хъ є҆сѝ, ка́ко и҆ всѣ̀ рожде́нныѧ ма́терїю. пꙋ́ть ѿве́рстъ єсть. и҆дѝ.       Она медленно отступила назад. Старые Яги начали расступаться, бесшумно, как тени, обнажая багровый проход, ведущий прочь от раскаленного железа.       — Пошли… — выдохнула я, толкая Фреда вперед.       Мы сделали последние шаги по дрожащему металлу. Каждый дюйм пути отдавался тошнотворной вспышкой боли под тяжестью моего собственного тела.       Рывок.       Мир Нави лопнул с сухим, хрустящим звуком, словно разбился обледенелый бычий пузырь. Багровое полыхание Смородины и серый саван Преддверья в одно мгновение свернулись в черную точку, и нас с размаху швырнуло оземь.       В грудь плеснуло живым, лютым, невыносимым холодом.       Я рухнула лицом в сугроб, захлебываясь колючей снежной крупой. Легкие, отвыкшие от настоящего воздуха, обожгло изнутри так, будто я глотнула жидкого азота. Кругом ревела, завывала натянутой струной глухая зимняя тайга, морозная темень магловского мира давила на плечи, а в лицо плевали тяжелые, режущие хлопья вьюги.       Я вернулась. Но цена, которую я отдала на мосту Дочери Мора, обрушилась на меня здесь, в Яви, со всей беспощадностью.       Я больше не была Костяной. Я больше не была Ягой, способной повелевать мертвой плотью и не чувствовать боли. Заклятье Изначальной сработало: сущность ведьмы выжгло дотла, оставив вместо нее обычный, хрупкий человеческий прах. И теперь все горести, все раны, которые Навь держала в стазисе, навалились разом. Развороченный Лешим бок отозвался такой судорожной, огненной болью, что я чуть не потеряла сознание. Кожа на щеке, стянутая Мертвой водой, трескалась от сибирского мороза, ключица выла. Обычное, смертное сердце колотилось в ребрах как пойманная птица, замерзая с каждым ударом.       Рядом со мной в сугроб тяжело повалился Фред.       Он упал плашмя, безвольно, как тряпичная кукла. Не было больше того обманчивого тепла, что грело меня в его призрачной «Норе». Из него стремительно уходил навьей сон. Каменная крошка осыпалась с волос, обнажая тусклую рыжину, а кожа сделалась пугающе белой, почти синей в свете блеклой зимней луны. Он лежал неподвижно, засыпанный снегом, и не дышал. Мертвый. Окончательно и бесповоротно мертвый англичанин посреди русской глухомани.       Краем гаснущего глаза я подметила силуэт чуть поодаль. Среди вековых елей, по уши увязнув в сугробах, стояла Домовина. Избушка больше не двигалась, не дышала паром и не скрежетала гнилыми венцами. На её покосившейся крыше лежал тяжелый, полуметровый слой плотного снега. Мой верный колдовской ковчег умер вместе с моей магией, превратившись в обычный гнилой сруб, брошенный посреди леса.       «Быстрее. У тебя секунды», — забилась в голове последняя, трезвая мысль.       Пальцы не слушались. Они замерзли до костяного стука, кожа на ладонях прилипала к металлу и стеклу, оставляя на них кровавые следы. Коченеющими, дрожащими руками я рванула с пояса первую склянку — с антрацитовой, тяжелой Мертвой водой.       Кое-как приподняв голову Фреда, я зубами выдрала пробку и плеснула ледяную жижу ему в приоткрытый рот, проливая половину на синеющие губы. Я видела, как черная влага жадно впиталась в его кожу. На шее, там, где смерть уже почти разобрала ткани, с сухим щелканьем сошлись рваные невидимые швы. Его тело зафиксировалось, обрело монолитность, мясо намертво прикипело к костям, собирая Уизли в единое целое.       Не давая себе передохнуть, завывая от боли в обмороженных пальцах, я схватила вторую колдовскую бутыль. Зеленый кипяток Живой воды бурлил внутри стекла, сопротивляясь морозу. Я вылила всё, до последней капли, прямо ему в горло.       Фосфорная, ядовитая зелень вспыхнула на его губах, уходя внутрь, в самую глубь замерзшего тела. Озоновый, грозовой запах на миг перебил вонь прелой тайги. Я видела, как под его бледной кожей яростно, толчками побежала живая магия, выжигая серую навью наледь. Волосы у корней вспыхнули чистым, безумным рыжим пламенем — тем самым, из Яви.       Я опустила пустые склянки в снег. Оставила себе? Нет. Ни капли. Внутри меня не было ничего, кроме пустоты и подступающего обморока. Трупный взвар Яги, что держал меня, испарился, а собственная кровь застывала в жилах.       Но мне было плевать. Перед глазами плыло, лицо Фреда размазывалось в сизом мареве вьюги, но я знала — я успела. Я залатала его. Сшила и вдохнула искру. Даже если я сейчас останусь в этом снегу навсегда, Джордж получит своего брата обратно. Живого. Настоящего.       Силы кончились.       Тело обмякло, теряя последнюю чувствительность, и я рухнула грудью на его плечо, проваливаясь в глухую, ускользающую темноту.       И перед тем, как эта темнота окончательно сожрала меня, Фред под моим ухом судорожно, со свистом распахнул глаза и сделал свой первый, огромный глоток ледяного воздуха Яви.