Травматолог

День. На экране телефона — 15:32. Ева, измотанная очередным тяжёлым, душным школьным днём, всё-таки заставила себя выйти на улицу. Четыре месяца она искала хоть какое-то место, где можно просто сесть, выдохнуть и почувствовать себя человеком, а не выжатым лимоном. И вот снова — в надежде на чудо. На улице стояла невыносимая жара. Солнце палило так, будто решило лично поджарить город. Асфальт, который никто не чинил лет десять, плавился под ногами и чуть ли не лип к подошвам. Фонарные столбы раскалились добела. Даже деревянная лавочка у подъезда, вечно оккупированная местными выпивохами, казалась раскалённой сковородкой. Свет проникал везде, жёг всё, до чего мог дотянуться. —Да ну нафиг.. Зря я вообще пошла. Воды даже нет, — едва слышно пробормотала Ева, вытирая пот со лба. Она шла дальше по этому адскому жаркому асфальту, а сил оставалось всё меньше. Громкая, бодрая музыка в наушниках уже не вдохновляла — наоборот, раздражала. Ноги двигались по инерции, голова гудела, в глазах слегка плыло. Дорога казалась бесконечной. Хотелось просто свернуть в ближайший двор и вернуться домой, в прохладную квартиру, где можно рухнуть на кровать и забыть обо всём. И вдруг — спасение. Справа, наконец, показалась зебра. Перейти на ту сторону — и по знакомому маршруту домой. Ева слабо улыбнулась: на большее просто не осталось сил. Ноги сами несли её через эту тридцатиградусную парилку. Стоя у перехода, она уже представляла, как придёт, сбросит этот проклятый десяти килограммовый рюкзак, напьётся холодной воды, поговорит с друзьями в чате, и, наконец, уснёт сладким, глубоким сном. Загорелся зелёный. Ева шагнула вперёд. Всё должно было пройти как обычно — без происшествий. Но на втором шаге нога за что-то зацепилась. Тело качнулось, она инстинктивно наклонилась, пытаясь удержать равновесие.. и полетела вниз. Глаза инстинктивно зажмурились, словно пытаясь отгородиться от неизбежного. В следующий миг — удар. Жёсткий, глухой, как хлопок тяжёлой двери в пустом подъезде. Наушники сорвало с головы резким рывком, они кувыркнулись по асфальту и откатились вперёд, оставляя за собой тихий стук. Рюкзак, набитый под завязку — все десять килограммов учебников, и мелкого хлама, — с размаху впечатал её спиной в шершавый, холодный асфальт. Воздух вышибло из лёгких коротким, болезненным выдохом. Колено правой ноги врезалось в твёрдую поверхность первым: острая, раскалённая вспышка боли прокатилась от сустава вверх, будто по коже прошлись раскалённым железом. Ладонь, выставленная вперёд в тщетной попытке смягчить падение, ободралась до крови — мелкие камешки впились в кожу, оставляя жгучие царапины. Последнее, что она услышала, — быстрые шаги где-то рядом. А потом — тьма. Полная, абсолютная. Ни звуков, ни света, ни мыслей. Просто ничего.

***

Тьма медленно рассеивалась. Ева с трудом приоткрыла глаза. Всё плыло, как при зрении минус десять. В ушах стоял непрекращающийся звон. Прошло, наверное, секунд тридцать, прежде чем картинка начала проясняться. Она лежала на жёсткой кровати. Вокруг — медицинские приборы, пищащие тихо и монотонно. В руке — капельница. Запах антисептика. Белые стены. Всё ясно: больница. Напротив — ряд шкафчиков и тумбочек, наверняка набитых лекарствами, пробирками и прочим больничным добром. Возле раковины — коробки с перчатками, одноразовые шприцы в стерильной упаковке, какой-то мелкий медицинский хлам. —Ну хоть жива, — подумала Ева и удивилась: голос звучал не хрипло и устало, как обычно после такого дня, а неожиданно бодро, почти весело. Рядом с кроватью стояла тумбочка. На ней — папка. Ева потянулась, взяла её, и открыла. Внутри — один-единственный лист. Медицинская карта, судя по всему. —Так, что тут у нас… — пробормотала она, пробегая глазами по строчкам. Имя. Фамилия. Дата рождения. Группа крови. Статус: «стабильный». И всё. Она перевернула страницу в надежде найти хоть что-то ещё — диагноз, результаты анализов, хоть какую-то информацию о том, что с ней случилось. Пусто. Лицо Евы скривилось в гримасе полного недоумения, смешанного с лёгким отвращением и разочарованием. —И ЭТО ВСЁ?! — вырвалось у неё. — Вы серьёзно? Больше ничего нет? От досады она резко откинулась назад, и с размаху ударилась затылком о металлическое ограждение кровати. —Блять! Тут же позади комнаты, в коридоре послышались быстрые шаги. Они так подходили в атмосферу этого спокойного, но такого мрачного места, которое Ева так ненавидела, и боялась. Дверь со скрипом отворилась. В палату зашла девушка, довольно высокого роста по сравнению с Евой. Волосы чёрные, густые и слегка взъерошенные, собраны в хвост. Хвост довольно объёмный, с несколькими прядями, торчащими в разные стороны, это придавало причёске немного небрежный вид. Чёлка неровная, спадает на лоб косыми прядями. По бокам лица свисают две длинные пряди, обрамляющие щёки. Волосы держатся ярко-красной резинкой, которая идеально сочетается с цветом её кофты. На голове небольшая шапочка медсестры. Глаза выразительные, ярко-красного цвета. Губы слегка розоватого цвета. Красная куртка с длинными рукавами, застёгивающаяся на серебристые кнопки. Куртка слегка расстёгнута, открывая белую облегающую футболку под ней. Чёрные короткие шорты, застёгивающиеся на одну серебристую пуговицу спереди. Мира. —Какого лешего ты здесь делаешь, Мира?! Ты здесь.. работаешь?.. — Ева была в полнейшем недоумений. —Да. — Мира ответила кратко. Лёгкая улыбка озаряла её лицо. —Так.. ты мой это.. врач? — Ева снова задаёт тупые вопросы. —Да. — Мира ответила тем же тоном, всё с такой же лёгкой улыбкой, в которой Ева видела долю фальшивости. Мира так себя не ведёт. Это не похоже на неё. Совершенно. Настала неловкая пауза. Тишину нурушал только тихий звук ветра, который стучался в запотевшее, небольшое окно. День был пасмурным. На улице шёл дождь. От которого веело лёгкой прохладой. Тут же резко и без какой либо причины, с верхней полки что-то упало. Оно издало громкий звук, Ева вздрогнула. Снова пауза. —Я уберу. — сказала Мира, идя в сторону осколков, лежащих на полу. Еве показалось это всё странным. Слишком странным, чтобы быть правдой. Всё происходило слишком резко, как рвать ткань под напором невидимой силы. Всё выглядело слишком пугающим. Тени в углах комнаты казались гуще, чем обычно, воздух — тяжелее, а каждый звук за окном отзывался в груди холодным спазмом. Напряжение нарастало постепенно, но неумолимо: сначала лёгкое беспокойство, потом тревога, а теперь уже настоящий страх, который сжимал горло, и заставлял сердце биться чаще, будто пытаясь вырваться наружу. Градус этого напряжения поднимался всё выше, слой за слоем, как в кипящей воде, где пузыри сначала едва заметны, а потом внезапно взрываются на поверхности. Она лежала на кровати, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как этот страх проникает в каждую клетку тела. Всё вокруг стало чужим. И похоже Мира тоже. Это не мог быть тот человек с которым она говорила каждый день, напротяжений долгих месяцев. —Что-то не так Ев? — Мира сказала это будто чуть мягче. Ева почувствовала, как по телу внезапно разлился жар — знакомый, почти привычный. Обычная ситуация, сказала она себе в мыслях. Она давно привыкла к этой реакции организма, когда он внезапно выдавал её с головой. И всё же, даже сейчас, спустя столько раз, это по-прежнему вызывало у неё вопросы: почему именно так, почему именно сейчас, и почему она до сих пор не может это полностью контролировать? —Я пожалуй пойду.. — сказала Ева пытаясь встать с кровати. Но она резко почувствовала резкую боль в ноге. Жгучую. Обжигающею. — ААЙ! БЛЯТЬ!.. — Ева тут же рухнула на кровать, которая издала тихий скрип. —Ну вот видишь. Теперь тебе больно. — Мира сказла это с абсолютным похуизмом спокойствием, на её лице всё ещё держалась та же улыбка. —Сссс.. блять! Почему на твоём лице всегда эта ебаная улыбка? Ты обычно всегда хмурая ходишь, какого хуя? —Тебя это так волнует? — робко спросила Мира. —Да! — выкрикнула Ева, хриплым голосом. —Я думаю, ты задаёшь слишком много вопросов.. — Мира всё также улыбалась, но в голосе прозвучали нотки напряжения, и некой липкой неприязни, которая цеплялась как холодная, вязкая смола. Мира начала медленно шагать к Еве, её шаги отчётливо издавали звук стука, по холодному полу, словно молот по наковальне. Каждый шаг эхом отдавался в груди Евы, синхронно с её собственным сердцем, которое колотилось всё быстрее, будто пытаясь вырваться наружу. Тревога, сначала едва заметная, как лёгкий холодок на коже, внезапно накрыла Еву с головой — густая, вязкая, парализующая. Евасик замерла, чувствуя, как дыхание перехватывает, ладони становятся влажными, а в горле застревает ком. Мир вокруг сузился до фигуры приближающейся Миры: её уверенной походки, холодного взгляда и лёгкой улыбки, которая могла скрывать что угодно. Злость? Страх? Понимание? Ева не пыталась убежать, так как понимала что некуда, да и она не особо то и могла. Тревога пульсировала в висках, шепча: "Что она хочет? Что будет дальше?" Сердце стучало так громко, что, казалось, Мира могла его услышать. Страшно. Ева только моргнула, а в руках Миры магическим образом уже оказался шприц. —УААА! БЛЯХА МУХА! Я.. я боюсь! А это обязательно?.. — Ева уже не выдержала напряжения. Пусть она и была напуганна, в её голосе звучал привкус ироний. —Да. — Мира ответила кратко. Холодно. Резкая боль пронзила руку, словно раскалённый нож вонзился в плоть. В следующую секунду она взорвалась адским пламенем, разливающимся по венам, сжигая каждую клетку изнутри. Боль. Нестерпимая, всепоглощающая боль от шприца, глубоко вонзённого в руку, — игла холодная, безжалостная, впрыскивающая яд, который теперь пульсировал в такт сердцу. Это было ужасно. Мир сузился до этой точки агонии: кожа вокруг укола вспухла, вены вздулись тёмными змеями, а пальцы онемели, отказываясь повиноваться. Ева сидела неподвижно, губы сжаты в тонкую линию, ни единого звука не вырвалось из её горла — ни крика, ни стона. Только глаза расширились в ужасе, зрачки дрожали, отражая внутренний шок, который парализовал всё тело. Она не могла пошевелиться, не могла даже дышать нормально — воздух застревал в лёгких комом. Мысли путались, вспышки воспоминаний мелькали перед глазами: За что? Но ответов не было, только нарастающая волна тошноты и слабости. И вдруг — резко, без предупреждения — темнота накрыла её, как тяжёлый занавес. Мир погас, тело обмякло, и Ева рухнула в бездну забытья, где боли больше не было... пока что.

***

Темнота медленно отступала, словно густой туман, тающий под первыми лучами невидимого солнца. Ева, всё ещё цепляясь за остатки сна, осторожно приоткрыла веки. Мир вокруг оставался погружённым во мрак — плотный, вязкий, почти осязаемый. Ни единого проблеска света, ни намёка на очертания. Только абсолютная чернота, давящая на глаза, будто кто-то накрыл их тяжёлой тканью. Она попыталась пошевелиться и сразу ощутила, как тело протестует острой болью в затёкших мышцах. Ева лежала на чём-то твёрдом. Воздух был пропитанным запахом сырости, плесени и чего-то металлического — возможно крови. Дыхание Евы стало чаще, сердце забилось неровно, отдаваясь глухим стуком в ушах. Она не знала, где находится. Не помнила, как здесь оказалась. Единственное, что она понимала с пугающей ясностью — она лежит, и лежит явно не в удобной позе, и это место совсем не похоже на ту комнату, в которой её держали. —Ничего не видно.. где я блять? —Доброе утро, дурочка, — голос Миры вынырнул из густой темноты комнаты, словно холодный нож из ножен. Она медленно выступила вперёд, и даже в темноте был виден её силуэт. Раньше в этом голосе всегда сквозило привычное спокойствие — лёгкая насмешка, уверенность. Но сейчас... сейчас в нём звенело что-то совсем другое. Злость. Не громкая, не взрывная — тихая, приглушённая, но от того ещё более опасная, как шипение змеи перед броском. Темнота в комнате не была абсолютной, она словно жила своей жизнью, иногда подмигивая. Эти редкие вспышки "серого" света иногда тускло освещали стены, выхватывая на миг контуры чего-то, то ли картин, то ли ещё чего-то, прежде чем снова раствориться в густом мраке. А где-то позади, из глубины комнаты, доносился тихий, но настойчивый звук — едва уловимое гудение электричества. Оно было похоже на далёкий шёпот старого холодильника или проводки в стенах, которая не спит даже ночью. Этот звук не громкий, но постоянный, как дыхание дома, которое напоминает: ты не только с Мирой в этой темноте. Он то чуть усиливался, то затихал. —Ну что мы молчим? Ты такая жалкая когда ничего не можешь сделать.. —Это какой-то.. "безумный" тон.. — сказала Ева, чуть ли снова не засыпая. Мира улыбнулась чуть шире. Её рука взметнулась в воздухе с высокой скоростью, и врезалась ладонью в щеку Евы. Звук пощёчины разнёсся по комнате резко, как хлопок двери в пустом доме, эхом отразившись от стен. Сначала была только вспышка боли — острая, внезапная, словно искра от зажигалки. А потом потом пришло жжение. Оно разливалось по коже медленно, но неумолимо, как расползающийся огонь под кожей. Щека горела, пульсировала, наливаясь жаром, и каждый удар сердца только усиливал это ощущение. Кожа натянулась, стала чувствительной до дрожи, и казалось, что ещё секунда — и оттуда полезет дым. Евасик невольно коснулась ладонью места удара, но даже лёгкое прикосновение вызвало новую волну жжения. Сильно жжёт. Так сильно, что в глазах защипало, а в горле встал ком. —За что ты так?! Я же ничего не сделала! —Может заткнёшься? Ты меня уже в край заебала.. Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и вязкая, словно густой туман, в котором невозможно дышать. Для Евы эти слова Миры вонзились прямо в грудь. Не ножом, а чем-то куда хуже: тупым, ржавым осколком, который медленно проворачивается, разрывая её изнутри. Боль была не острой, не кричащей — она была глубокой, ноющей, разливающейся по всему телу, как яд. Сердце сжалось в кулак, потом словно разорвалось пополам, и каждая половинка билась отдельно, в такт этой невыносимой муке. Она почувствовала, как внутри что-то надломилось окончательно — старая рана, которую она так тщательно прятала даже от себя самой, вдруг открылась заново, кровоточа и пульсируя. Очень сильно. Так сильно, что воздух стал горьким на вкус, а в глазах потемнело, будто кто-то выключил свет внутри неё. Ева замерла, не в силах ни ответить, ни отвернуться — только ощущала, как эта боль проникает всё глубже, до самого дна души, оставляя там жгучий след, который не заживёт никогда. —И в чем причина?.. Ева замерла в ожиданий ответа. Вязкая, тянущаяся тишина висела в воздухе, словно густой сироп, в котором тонули даже малейшие звуки. Она обволакивала комнату, проникала в каждую щель, давила на грудь, заставляя дышать осторожно, будто любой вздох мог её разорвать — или, наоборот, только глубже увязнуть в этой неподвижной пустоте. Время замерло, и казалось, что даже пылинки в слабом свете перестали кружить, подчинившись этой тяжёлой, почти осязаемой безмолвности. Резкая темнота.

***

Ева очнулась резко. Она сидит на мягком, бархотном стуле. Рядом сидит Мира. Она всё также улыбается. Она выглядит так, как до того как Ева вырубилась. Евасик была в полнейшем недоумений. —Аэ.. Мир, всё нормально?.. —Конечно. Всё просто замечательно. Есть вопросы? — голос Миры сново звучал робко, мягко, заботливо. Ева замерла, не издав ни звука. Её глаза слегка расширились, губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Лёгкий шок сковал её тело: сердце учащённо билось, а в голове крутилась одна мысль: "Это не может быть правдой..". —Тебя что-то беспокоит? Если что, я могу всегда выслушать тебя. В любое время. Докладывай, что тебя сейчас тревожит? — Мира говорила это с такой любовью, с такой нежностью, что только и хотелось слышать этот голос ночами. —Что это было?.. — пауза, — Ну.. там, ты меня ударила! Почему? —Ударила? Когда? Тишина. Ева замирает. Щека всё ещё пылает жаром — острым, настойчивым, словно отпечаток ладони въелся в кожу. Это было наяву. Или нет? —Прости, я не понимаю о чём ты. Может.. чаю? — голос Миры на этот раз заиграл яркими, и громкими нотами некой "романтики", что-то непонятное, что-то густое, как кисель. —Не, я лучше.. полежу..

***

Ева вросла в кровать. Полностью, безоговорочно, словно корни пустила в матрас. Тело её стало тяжёлым, чужим, будто кто-то налил свинца в вены и оставил застывать. Она уже не встаёт. Даже не пытается. Простыня под спиной пропиталась потом и временем, приобрела запах старой кожи и безысходности. Дни сливаются в одну длинную, вязкую ночь, где тусклый свет лампы — единственное, что напоминает о мире за окном. Всё тело болит. Не резко, не приступами — а постоянно, ровно, как фон. Мышцы ноют тупой, глубокой болью, кости будто скрипят при каждом редком движении. Суставы распухли, кожа сухая, натянутая, чешется от неподвижности. Даже дыхание отдаётся тяжестью в груди. Она лежит и чувствует, как медленно начинает гнить заживо. Не в прямом смысле — пока нет язв, пока нет запаха разложения. Но внутри. Душа гниёт. Мысли гниют. Надежда давно сгнила, оставив только пустоту, в которой эхом отдаётся один и тот же вопрос: зачем вставать, если всё равно некуда идти. Ева закрывает глаза. Матрас принимает её глубже. Ещё чуть-чуть, и она растворится в нём полностью. Ева даже не понимает, что с ней произошло, что было на том пешеходе? Что с её ногой? Что с рукой? И что это было с Мирой. Почему. И самое главное. Мира. Почему она ведёт себя так странно? Это уже не похоже на неё вовсе. Словно передо мной совсем другой человек. Она никогда так не общалась — ни раньше, ни в те времена, когда всё было привычным и понятным. Никогда. Её слова, интонация, даже паузы между фразами — всё изменилось. Она стала совершенно другой: холоднее, отстранённее, будто внутри неё поселилось что-то чужое. Не та Мира, которую Ева знала. Не та, что смеялась до слёз, и делилась всем на свете. Это уже кто-то иной, незнакомый, и от этой мысли становится не по себе. Дверь в палату быстро распахнулась. —Хэй! Хэй! Хэй! Дорогая Евочка! И почему же мы киснем в кровати? — её голос резко стал наполнен радостью, пусть и выражение лица было всё той же лёгкой улыбкой. —Не говори со мной.. — Еве было уже плевать. Полностью. Мире такой рассклад не понравился. —Мне не нравится когда ты не в настроений, моя маленькая подружка.. Тепло, которое до этого момента ещё теплилось в её словах — едва уловимое, но такое важное, — внезапно исчезло, словно кто-то выключил свет в комнате. Голос, звучавший мягко и близко, вдруг отступил на расстояние многих километров. Каждое следующее слово падало тяжёлым куском льда, не оставляя места для сомнений: тон стал холодным, безжалостно холодным, как дыхание зимней ночи на голом лице, как металлический привкус страха во рту. В этом холоде не было ярости — только пустота, окончательная и необратимая отстранённость, от которой хотелось отвернуться и спрятать руки в рукава. Ева мгновенно вскочила. Но встать с кровати она так и не смогла — ноги отказывались держать вес тела, а руки бессильно дрожали. Сил осталось слишком мало, лишь жалкие остатки, будто кто-то выжал из неё всю энергию до последней капли. —Ты выбратся не можешь.. какая жалость. — в голосе Миры снова заиграла мелодия под названием "Издёвка". Мира двинулась к Еве медленно, будто тень, отбрасываемая чёрным пламенем. Каждый её шаг падал на пол с тяжёлым, почти вещественным эхом — холодным, обнажённым клинком угрозы, что не нуждался в словах. Красные глаза, которые только не давно смотрели на Еву с любовью, сузились в две ледяные иглы, в которых отражался лишь мрак, без какой либо жалости. Губы сжались в тонкую, непреклонную черту, выточенную из стали; пальцы правой руки едва заметно трепетали, предвкушая, как сомкнутся на нежной шее, словно когти хищной птицы, уже чующей тепло крови. С каждым шагом воздух густел, становясь тяжёлым, смолистым, и ядовитым, пропитанным невидимым туманом злобы. Напряжение росло, как натянутая до звона струна из ледяного металла, дрожащая под пальцами неведомого скрипача и готовая в любой миг разорваться с хрустальным, раздирающим душу треском. Ева невольно вдавилась спиной в подушку, словно пытаясь раствориться в ней, исчезнуть. Сердце её колотилось так яростно, что удары отдавались в висках тяжёлыми молотами, заглушая всё, кроме собственного ужаса. По спине прокатывалась ледяная волна дрожи, оставляя за собой россыпь мурашек — мелких, безжалостных свидетелей полной, безысходной беспомощности. Мира пылала злостью — чёрной, раскалённой, почти осязаемой. Она ненавидела Еву той глубокой, бездонной ненавистью, что рождается не из мелочных обид, а из презрения к самой сути другого человека. Никогда, ни за что на свете, она не стала бы терпеть эти её бесконечные психи, эту дрожащую, липкую истерию, которой Ева пропитывала всё вокруг. Для Миры, Ева была жалкой тенью, слабой, бесхребетной, неспособной даже на достойный отпор. Беспомощность её казалась не трогательной уязвимостью, а отвратительной слабостью — той, что вызывает не жалость, а холодное, острое желание раздавить, стереть с лица земли, чтобы больше не видеть эту дрожащую, пресмыкающуюся ничтожность. Это мерзко. Мира возвышалась перед ней — воплощение царственного величия, грозная сила, что заставляла сам воздух склоняться в трепете. В этом разительном, уничижительном контрасте Ева ощущала себя жалкой, маленькой мышью, крохотной и хрупкой, словно лист перед надвигающейся бурей. Она казалась изваянной из чёрного гранита древних гор: высокая, прямая, непреклонная, излучающая ледяную, подавляющую мощь. Её присутствие заставляло пространство дрожать, словно в предчувствии землетрясения, а тени плясать в покорном страхе. Для Евы Мира была ослепительно прекрасна — той опасной, хищной красотой, что манит, как бездонная пропасть, и ужасаёт, как обнажённый клинок. Грубая, словно свист хлыста в ночной тиши, сильная, как стальные челюсти капкана, неумолимая, как океанская волна, что раз за разом обрушивается на утёс, пока не обратит его в прах. И всё же — невыразимо, мучительно прекрасна, с чертами лица, выточенными самим преисподним мастером для сладкого соблазна и жестокой кары. Даже в своей ярости, в беспощадной злобе, в готовности раздавить без жалости — Мира оставалась для Евы единственной, и совершенной. Самой желанной, самой возвышенной. В её сердце не было места никому иному: эта грозная, величественная женщина царила безраздельно, и одна лишь её тень заставляла душу Евы трепетать в сладостном, покорном ужасе, биться в ритме полного, безоговорочного преклонения. Глаза Евы вспыхнули мириадами тёмных звёзд — острых, холодных, как лезвия кинжалов, выкованных из чистой ночи. Эти звёзды не светили, они резали взгляд, пронзали насквозь, обещая сладкую опасность. Ева завелась мгновенно, словно от одного прикосновения невидимого выключателя: тело наливалось жаром, кожа покрылась мурашками, а между бёдер уже пульсировала тяжёлая, влажная тоска. То, как Мира смотрела на неё — с этим хищным, собственническим прищуром, будто уже раздевала, уже владела, — это доставляло Еве почти невыносимое, страстное удовольствие. Каждый взгляд Миры был словно пальцы, скользящие по её обнажённой коже, оставляющие следы огня, и чего-то запретного. Мира молчала. Её рука молниеносно взметнулась, сильные пальцы обхватили тонкую шею Евы — не нежно, нет, с властной, уверенной силой, сжимая ровно настолько, чтобы воздух стал драгоценным, чтобы пульс под ладонью забился бешеной птицей. Ева застонала — низко, хрипло, протяжно, и в этом стоне смешались боль и наслаждение, как яд с мёдом. Горло сдавило, лёгкие вспыхнули огнём нехватки воздуха, но именно это ощущение — уязвимости, полной отдачи — взорвало её изнутри волной острого блаженства. Губы Евы приоткрылись, дыхание стало прерывистым, а по телу прокатилась дрожь. В голове Евы, затуманенной этим вихрем ощущений, промелькнула лишь одна мысль — яркая, навязчивая, кричащая: "Сделай это снова. Сильнее. Жёстче". Она хотела большего, гораздо большего. Хотела, чтобы Мира не останавливалась, чтобы пальцы сжимали до синяков, чтобы боль перерастала в экстаз, чтобы эта власть над её телом и дыханием стала абсолютной. Ева молила без слов: возьми меня целиком, сломай и собери заново. Мира резко впечатала Еву в кровать. Кровать под хрупким телом Евасик тихо заскрипела, а удар заставил её сердце подскакивать. В глазах Евы потемнело, словно мир вокруг сжался и сгустился в чернильную тьму. Она почувствовала, как сознание медленно покидает её, лёгкость и пустота растекались по венам, как холодная вода. И вот уже тьма накрыла её полностью, мягкая и густая, поглощая всё — мысли, чувства, зрение. Темнота.

***

Тьма медленно отступала, словно неохотно уступая место реальности. Ева очнулась на холодном полу, голова гудела, а тело ныло. Перед ней расстилался длинный, бесконечно пустой коридор, погружённый в полумрак. Пол был покрыт потрёпанным серым линолеумом. Стены разделяла чёткая горизонтальная полоса: нижняя часть облицована холодной тёмно-синей плиткой с лёгким сероватым налётом, верхняя — выкрашена в выцветший бежевый цвет, который когда-то, наверное, казался светлым и уютным. По обеим сторонам тянулся ряд одинаковых дверей кабинетов, с матовыми рифлёными стёклами в верхней половине, за которыми не угадывалось ни малейшего движения. На узких окнах, висели синие рулонные шторы, плотно опущенные, не пропускающие ни луча внешнего света. Освещение было скудным и унылым: лишь несколько потолочных ламп холодного, белого света, слабо мерцали, отбрасывая длинные тени и подчёркивая пустоту пространства. Всё вместе создавало гнетущую, почти жутковатую атмосферу, где время словно застыло. В самом конце коридора, едва различимая в полумраке, выделялась одна дверь — она заметно отличалась от остальных: массивная, без стекла, и тяжёлым видом, будто за ней скрывалось что-то важное или запретное. Ева с трудом поднялась на ноги: колени подкашивались, в голове всё ещё стоял туман, а в ушах отдавался глухой звон. Она опёрлась ладонью о холодную плитку стены, чтобы не упасть, и на миг замерла, прислушиваясь к тишине коридора. Но стоять на месте было невозможно. Что-то невидимое, словно тонкая, но прочная нить, тянуло её вперёд — прямо к той массивной двери в конце. Ноги сами сделали первый шаг, потом второй, и вот она уже шла, не в силах остановиться. Шаги эхом отдавались от серого линолеума, звучали слишком громко в этой мертвой пустоте. С каждым метром тревога в груди росла, сжимая сердце ледяными пальцами. Дыхание участилось, стало прерывистым. Ева чувствовала, как по спине пробежал холодный пот, а ладони невольно сжались в кулаки. Она не знала, что ждёт за той дверью, но инстинкт кричал: беги. Однако ноги продолжали нести её вперёд, словно тело больше не принадлежало ей самой. И вот оставалось уже всего пара метров до той массивной двери — тяжёлой, безликой, словно вырезанной из одного куска металла или старого дерева, покрытого слоем пыли и времени. Ева замедлила шаг, но не смогла остановиться полностью: ноги всё ещё подчинялись той странной, невидимой силе, которая вела её вперёд, как марионетку на нитях. Каждый шаг давался с усилием, словно воздух в коридоре густел, становился вязким, сопротивляясь её движению. Сердце колотилось в груди с бешеной силой, будто хотело вырваться наружу, стуча в рёбра глухими, болезненными ударами. Страх накатывал волнами — холодный, иррациональный, необъяснимый. Почему именно сейчас? Почему так сильно? Ева пыталась убедить себя, что всё это глупости: коридор пуст, двери заперты, ни звука, ни движения, ни единой души вокруг. Тишина была абсолютной, гнетущей, такой плотной, что в ушах стоял свой собственный пульс — громкий, как барабанный бой. Но что-то пугало. Глубоко внутри, на уровне инстинкта, который не поддавался логике, росло ощущение надвигающейся угрозы. Оно нарастало постепенно, как тень, ползущая по стенам, как давление в воздухе перед грозой. Опасность? От кого? От чего? Тут же никого нет — только она одна в этом бесконечном, мрачном коридоре с его тусклым светом и опущенными шторами. Ни шороха, ни дыхания, ни взгляда из-за матовых стёкол. И всё же... всё же казалось, что за спиной кто-то смотрит. Что в тенях по углам притаилось нечто живое, выжидающее. Что дверь в конце не просто вход — а пасть, готовая захлопнуться. Ладони Евы вспотели, пальцы дрожали. Горло перехватило спазмом, дыхание стало поверхностным, прерывистым. Она хотела развернуться, убежать, спрятаться в одной из боковых комнат — но тело не слушалось. Страх смешивался с любопытством, с тем самым притяжением, которое не отпускало. Что там, за этой дверью? Почему именно она? Вопросы крутились в голове вихрем, но ответов не было. Только это нарастающее, невыносимое предчувствие — будто вот-вот произойдёт нечто неизбежное, нечто, что изменит всё навсегда. Ещё один шаг. Ещё полшага. Дверь уже совсем близко — холодная ручка поблёскивала в полумраке, маня и отталкивая одновременно. Сердце стучало так, что казалось, эхо разносится по всему коридору, выдавая её присутствие... кому? Из массивной двери, скрипнув тяжёлыми петлями, медленно вышла женщина среднего роста — на вид ей было лет тридцать пять, может, сорок: возраст, который трудно определить точно из-за строгой внешности. На ней был белый халат, шапочка медсестры, синие брюки, и туфли на низком каблуке — всё выглядело официально, как униформа учреждения, которое давно забыло, что такое радость. Волосы каштановые, лицо бледное, с тонкими губами и глазами, в которых не было ни тепла, ни интереса — только холодная сосредоточенность. Она остановилась в двух шагах от Евы и сразу начала говорить — быстро, монотонно, без интонаций, словно зачитывала текст, который повторяла сотни раз. Губы двигались, слова вылетали, но до Евы не доносилось ни звука. Полная, абсолютная тишина обволакивала их обеих, будто между ними стояла невидимая стеклянная стена, поглощающая звук. Ева видела, как женщина произносит её имя — «Ева» — губы складывались знакомо, но голоса не было. Она говорила что-то ещё: про задание, про необходимость "поработать с кем-то", про сроки, про ответственность — Ева угадывала смысл по отдельным движениям губ, по лёгкому хмурению бровей, по тому, как женщина постукивала пальцем по стопке бумаг в руках. В руках у женщины была тонкая папка с документами — старые листы, пожелтевшие по краям, с печатями и подписями, которые Ева не могла разобрать. Она перебирала их методично, не глядя на Еву, словно та была не человеком, а предметом мебели в коридоре: лист за листом, шуршание бумаги было единственным звуком, который пробивался сквозь странную глухоту. Пальцы женщины двигались уверенно, без спешки, но с какой-то механической точностью — как у человека, который делает это каждый день, уже много лет. Затем женщина подняла взгляд — впервые посмотрела прямо на Еву. Глаза были серые, пустые, без зрачков почти, или так показалось в тусклом свете ламп. Она протянула вперёд небольшую коробку — картонную, потрёпанную, размером с обувную, обклеенную старым скотчем, с выцветшей надписью, которую невозможно было прочесть. Коробка была неожиданно тяжёлой: когда Ева инстинктивно приняла её в руки, ладони ощутили вес, будто внутри лежало что-то металлическое или очень плотное. Женщина не улыбнулась, не кивнула, не сказала ни слова прощания — просто развернулась, шагнула обратно за дверь и закрыла её за собой. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, который, в отличие от речи, Ева услышала отчётливо — он разнёсся эхом по всему коридору, будто подчёркивая, что пути назад нет. Ева осталась стоять, с коробкой в руках, в полной тишине. Сердце всё ещё колотилось, но теперь к страху примешивалось что-то новое — ощущение долга, неизбежности. Она посмотрела на коробку: никаких надписей, никаких замков, только старый скотч, местами отклеившийся. Внутри что-то слегка сдвинулось, когда она её повернула — тихий, но отчётливый звук, как будто что-то живое шевельнулось в глубине. Или это был просто её страх, играющий с воображением? Коридор за спиной казался ещё длиннее, ещё пустее. А дверь, из которой вышла женщина, теперь выглядела ещё более массивной и неприступной — словно никогда и не открывалась. Ева повернула голову в левую сторону, и тут же резко дёрнулась от неожиданности. Позади неё стояла девушка. Довольно молодая по виду. Её длинные светло-розоватые волосы выделялись на этом пугающем коридоре, она носила белую блузку, сверху накинута белая рубашка, светло-голубые брюки, и ботинки на высокой подошве. На груди у неё был бейджик на котором было написанно имя: "Клара". Она взяла коробку из рук Евы, и сказала: —Я думаю, нам нужно идти, как никак нам надо отнести это кое куда.. — Клара говорила с точностью, но уже более скромно. —Аэ.. ага.. — Ева неохотно согласилась, в её голосе читалось, что она уже не понимает, реально это или нет. Девушки, словно по молчаливому согласию, одновременно развернулись назад. Они начали шагать обратно, не торопясь, но с какой-то напряжённой решимостью. Шаги эхом отдавались в пустоте, становясь всё громче по мере того, как они приближались к концу коридора. Там, в самом его завершении, из полумрака проступали знакомые очертания: старый лифт с потрёпанными металлическими дверями, покрытыми царапинами. Эти двое шли именно туда, к этой единственной точке, где коридор обрывался, обещая только один вариант — неизвестность. Двери лифта слабо поблёскивали в тусклом свете, маня и пугая одновременно. Они пришли. Лифт был потрёпанным. С какой-то ржавчиной на дверях. Воздух здесь был спёртым, пропитанным пылью и лёгким запахом старой краски. Слабый свет от единственной тусклой лампы наверху, на удевление освещал всё пространство. Вокруг были разбросаны какие-то большие металические банки, деревянные доски, инструменты, и прочий хлам. И рядом были высохшие, не яркие, пятна крови. —Я думаю нам не стоит идти дальше.. — сказала Ева осматривая помещение, пока лампочка немного мигнула. —Тебя никто не спрашивал. — Клара ответила холодно, она была ответственной, и была обящана выполнить просьбу, пусть в её голосе читался страх, и просьба: "Я не хочу, оставьте меня в покое!". Пауза. Тишина. Было слышно только тихое гудение лампы , которая слегка мигала. —Так на какой этаж нам надо?.. — спросила Евасик, подходя ближе к кнопке для вызова лифта. —На четвёртый как я полагаю.. — Клара опустила глаза вниз, тем самым поглядывая на коробку. Пройдя в лифт, Ева на мгновение задержалась, затем нажала кнопку с цифрой «4». Кабина тихо дёрнулась, и медленно поползла вверх, отсекая этажи один за другим.

***

Двери лифта со скрипом медленно открылись. Четвёртый этаж встретил чем-то необъяснимо странным, будто само здание здесь выдохлось, и сдалось. Полная темнота обволакивала всё вокруг, лишь где-то впереди мерцал слабый, холодный, бирюзовый свет — словно от старого, забытого монитора или от неоновой вывески, которую давно никто не выключал. Воздух был тяжёлый, с лёгким привкусом пыли и плесени, будто эта часть дома десятилетиями стояла нетронутой. Коридор, который на нижних этажах казался бесконечным лабиринтом поворотов, здесь внезапно обрывался глухой стеной всего в паре метров от лифта. И на этом мрачном, укороченном фоне особенно резко выделялась одна-единственная дверь — старая, деревянная, с потрескавшейся краской цвета выцветшего ореха. Она стояла слева, чуть приоткрытая, словно приглашая заглянуть внутрь. Из узкой щели под дверью и по краям сочился тёплый, мягкий жёлтый свет — такой уютный и живой на фоне всей этой мертвенной бирюзы, что он казался почти нереальным. Свет дрожал слегка, будто от пламени свечи или старой лампы накаливания, и в нём мелькали тени — медленные, неясные, словно кто-то внутри тихо двигался, не желая быть замеченным. Ева подошла ближе к двери. Клара следом за ней. —Как я поняла.. нам сюда.. — Ева говорила с опасной осторожностью, будто боясь зацепить своим голосом нить, чтобы не порвать, и не отпустить что-то страшное. Ева дёрнула за ручку двери. И зашла внутрь. Внезапно яркий, ослепительный свет хлынул потоком, словно золотой водопад, озарив лица Евы и Клары теплым, почти осязаемым сиянием. Девушки зажмурились на миг, а когда открыли глаза, перед ними раскинулась библиотека. Справа и слева высились короткие, но массивные стеллажи из темного дуба, вырезанного вручную мастерами давно ушедших эпох. Они тянулись до потолка. Полки ломились от книг: толстые тома в потрепанных кожаных переплетах с золотым тиснением, тонкие фолианты с пожелтевшими страницами, свитки, свернутые в трубки и перевязанные шелковыми лентами. Книги всех размеров и цветов — от алых, как закат, до глубоких синих, как ночное небо — теснились плечом к плечу, некоторые слегка накренившись, словно шептали друг другу секреты. Ева шагнула вперёд. Её счастью не было предела. Евасик заворожённо глядела на полки. Для неё библиотека была не просто зданием — это был настоящий дом, уютный и тёплый, где каждая книга шептала свои истории, а воздух был пропитан запахом бумаги и старья. Ева прошла дальше. Вдруг что-то тёмное, словно живая тень, молниеносно хватает Еву за ногу. С громким грохотом она падает на холодный пол, не успев даже вскрикнуть. Невидимая сила начинает неумолимо тащить её в густую, непроницаемую тьму. Ева в отчаянии цепляется руками за неровный пол, ногти скребут по поверхности в попытке за что-то ухватиться, но пальцы соскальзывают, и удержаться не выходит. Клара, увидев это, мгновенно бросается на помощь, сердце колотится от ужаса, но что-то её оталкивало, она не успевает даже коснуться, уже ставшей для неё подруги. Еву полностью затаскивают в абсолютную темноту, и она исчезает из виду. Ева вырубается.

***

Ева просыпается. Её глаза медленно открываются, пытаясь разглядеть что-то вокруг. Тут она резко осознаёт. Снова. Снова эта темнота. Ничего не видно, кроме её самой. На удевление она не была связана, она просто сидела на.. кушетке. Из темноты резко выходит Мира. На её лице всё такая же лёгкая улыбка. Но в ней читалась фальш. Она смотрит на Еву своим обжигающим, и голодным взглядом. Её глаза светились жаждой — ярко, безумно, обречённо. Будто в них уже полыхал огонь, который не собирался гаснуть, пока не сожжёт их навеки. Но этот огонь.. погас, слишком быстро. Не прошло и десяти секунд, а горячий, такой манящий взгляд Миры, сменился на холодный, тёмный, спокойный. Этот взгляд вызывал тревогу, а не переполох внутри Евы. Мира медленно подошла к Еве, смотря на маленькую девочку тем взглядом, от которого кровь стынет. Ева была словно фарфоровая кукла, такая хрупкая, такая красивая, и самое главное — беззащитная. Она будто не живая, застывшая, ничего не понимающая, глупая, и словно отстранённая от реальности. Тьма вокруг сгущалась, словно живая, давя на грудь и натягивая нервы до предела. Перед глазами Евы всё плыло, как в тяжёлом, вязком сне. Реальность расплывалась, теряя чёткие очертания, всё было слишком запутанным, мутным, туманным. Ей казалось, будто она смотрит на мир сквозь толстое, искажённое стекло, покрытое инеем. Ничего словно не было по-настоящему. Это странное, тянущее чувство, что всё происходящее — нереально. Словно она уже умерла, а теперь просто потерялась в каком-то хаосе, просто в полной неразберихе. Но на этот раз, в отличий от всего того что она пережила, всё было.. страннее обычного. Слишком, чтобы считать это простой галюцинацией, действием таблеток, наркоза, шприцов, влиянием Миры, или чего либо ещё. Всё что было ранее, будто не имело смысла. Всё это было почти нессвязно. А сейчас, ощущения совсем другие, не как там. Мысли Евы сбились тихими шагами Миры. Мира подошла к Еве почти вплотную, высокая фигура возвышалась над маленькой девчонкой. Мира медленно опустилась на широкую кушетку, садясь позади Евы. Её движения были плавными, почти хищными в своей неторопливости. Она устроилась удобнее, слегка раздвинув ноги, и мягко, но уверенно придвинулась ближе. Тёплые ладони Миры легли на талию Евы, пальцы слегка сжались, чувствуя тепло тела сквозь тонкую ткань. С тихим, почти неслышным выдохом Мира потянула Еву на себя. Это было не грубое движение, а настойчивое. Мира всегда была настойчивой. Ева почувствовала, как её тело начинает скользить назад. Колени слегка подогнулись, и она медленно, словно в полусне, опустилась прямо на колени Миры. Теперь Ева сидела почти полностью на Мире — спиной к её груди. Кожа Миры словно обжигала одежду Евы, и саму Евасик в том числе. Руки Миры всё ещё лежали на её талии, но теперь они медленно скользнули ниже, лаская бока, и крепче прижали Еву к себе, не давая даже мысли о том, чтобы отстраниться. Руки Миры медленно скользнули вниз по телу Евы, сначала лишь дразня. Кончики пальцев легко прошлись по нижней части живота, описывая лёгкие круги, едва касаясь кожи сквозь тонкую ткань майки. Они двигались неторопливо, словно изучая каждый сантиметр, слегка надавливая и снова отпуская, заставляя тело Евы слегка подрагивать. Затем правая рука Миры продолжила путь ниже. Пальцы уверенно проскользнули под край одежды и мягко, но настойчиво раздвинули бёдра Евы чуть шире. Ладонь легла на горячее, влажное. Сначала она просто накрыла его целиком, чувствуя тепло и пульсацию, не двигаясь, только слегка прижимаясь. А затем, постепенно, пальцы начали двигаться. Средний палец медленно провёл вдоль чувствительной щели, раздвигая мягкие складки, собирая влагу и размазывая её вверх, к набухшему бугорку. Мира описывала ленивые, круговые движения, то едва касаясь, то чуть сильнее прижимаясь, меняя ритм и давление. Два пальца чуть ниже мягко вошли внутрь, медленно погружаясь в тесное, горячее лоно. Они двигались плавно, сначала неглубоко, затем глубже, сгибаясь и поглаживая внутренние стенки, находя особенно чувствительные места. Большой палец при этом продолжал размеренно ласкать вверху, синхронизируя движения — то ускоряясь, то замедляясь, то делая короткие, быстрые толчки, то долгие, глубокие поглаживания. Левая рука Миры крепко держала Еву за талию, прижимая её спиной к своей груди, не позволяя вырваться. Пальцы правой руки продолжали своё уверенное, ритмичное дело: входили и выходили, крутили, надавливали и ласкали, всё глубже и настойчивее погружаясь в мокрое. Тем временем Ева сидела совершенно неподвижно, словно парализованная. Её тело было напряжено, разум отказывался верить в происходящее. Когда Мира начала медленно опускаться ниже, Ева окончательно потеряла дар речи. Губы дрожали, но из них не вырывалось ни звука. А потом Мира коснулась её. По телу Евы мгновенно разлился обжигающий жар. Он пронзил низ живота, заставил бёдра дрогнуть и сжаться. Ева резко вдохнула, но воздух застрял в горле. Когда Мира начала, Ева окончательно сломалась. Сначала из её приоткрытого рта вырвался тихий, дрожащий стон. Затем стоны стали громче, прерывистее. Когда Мира ускорила движение, жадно и настойчиво лаская её, Ева уже почти кричала. Голос срывался, становился высоким и отчаянным. В глубине души, сквозь пелену шока и переполняющих ощущений, Ева чувствовала нечто совершенно иное. Ей было невыносимо приятно. Ей было так хорошо, что это пугало. Она наслаждалась каждым движением, каждой волной, разливающейся по телу. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Ещё.. сильнее.. жёстче... не останавливайся». Это желание сводило её с ума. Ева почти перестала понимать, где она и что происходит. Мир сузился до пальцев между ног, до этих сильных рук, крепко держащих её, и до собственного голоса, который она уже не контролировала. Из глаз потекли горячие слёзы — не только от боли, а также от переизбытка ощущений, от того, что тело просто не справлялось с такой интенсивностью.. удовольствия? И наверное, чего-то ещё. В какой-то момент хватка Миры ослабла. Еву словно пронзило электрическим разрядом. Сердце резко ухнуло вниз, а разум, до этого затуманенный теплом чужого тела, внезапно прояснился. Она опомнилась. Резким, почти отчаянным движением Ева вырвалась из "объятий" Миры. Воздух между ними мгновенно стал холодным. Ева, чуть не упав, быстро отошла от Миры на метр, ноги Евасик хрустнули, но ей было по барабану. Она выпрямилась, натягивая на себя слегка спавшую одежду, начав говорить: —Какого хрена ты творишь? После всего того что ты сделала мне до этой ситуаций, ЕЩЁ СМЕЕШЬ ПРИКАСАТСЯ К МОЕЙ... БЛЯТЬ! — заорала Ева, поправляя край майки. Евасик смотрела на Миру с открытой злостью, губы плотно сжаты, брови нахмурены, в глазах блестели непролитые слёзы. Её переполняла злоба. Злоба на Миру за то, что та осмелилась зайти так далеко. Злоба на себя, за то, что не остановила её сразу, за то, что позволила своему телу предать её, за те громкие стоны и крики, которые всё ещё эхом отдавались в голове. Стыд жег особенно сильно. Стыд за то, как жадно она подавалась навстречу Мире, за то, как её бёдра сами раздвигались шире, за то, как она умоляюще выгибалась и почти рыдала от удовольствия всего несколько мгновений назад. Стыд за то, что часть неё до сих пор хотела продолжения. За то, что тело до сих пор пульсировало и ныло, напоминая о каждом прикосновении. Это глупо. —ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ БОЛЬНАЯ СУКА! — завопила Ева, убегая куда-то в темноту. Мира только улыбнулась шире. И прошипела: —Хочешь поиграть в догонялки? Давай поиграем...

***

Ева вырвалась из вязкой темноты, словно из чёрной смолы, которая ещё мгновение назад пыталась засосать её целиком. Воздух в коридоре был холодным, сырым и тяжёлым, пропитанным запахом старого линолеума, ржавчины и чего-то металлически-сладкого — крови или лекарств. Её ноги были сломаны. Она это чувствовала каждой клеткой: острые края костей скрежетали друг о друга, сухожилия горели, будто в них залили расплавленный свинец. Колени подгибались, щиколотки выворачивались под неестественным углом. Но вопреки всему — вопреки боли, вопреки законам тела — она бежала. Тело двигалось само, словно подчинялось чьей-то чужой, отчаянной воле. Коридор тянулся перед ней бесконечной, унылой кишкой. Стены, выкрашенные в больничный бледно-белый цвет, казались живыми: они слегка пульсировали, будто дышали. По обеим сторонам то и дело возникали узкие боковые проёмы, словно тёмные арки, ведущие в крошечные ответвления. В конце каждого из них, виднелось окно. И стоило Еве пробежать мимо такого проёма, как стекло с оглушительным, пронзительным треском разлеталось вдребезги. Звук был резким, почти физическим, словно кто-то ломал кости прямо у неё в ушах. Тысячи острых осколков дождём обрушивались на пол, разлетаясь по линолеуму с холодным, хрустящим звоном. Этот треск не прекращался. Он повторялся снова и снова, эхом отражаясь от стен, множась, проникая глубже в голову. Каждый новый разбитый осколок будто отламывал маленький кусочек её рассудка. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Дыхание вырывалось короткими, обжигающими рывками. Ева резко свернула влево, в другой коридор. Теперь вместо окон начали разбиваться картины. Тяжёлые деревянные рамы с грохотом срывались со стен, стекло лопалось с влажным, почти мясным звуком. На полотнах были размытые, искажённые лица — все они смотрели прямо на неё. В одном из боковых проёмов, за очередным разбитым окном, стояла Мира. Осколки стекла глубоко впились в правую половину её лица, торча наружу кривыми, блестящими шипами. Кровь тёмными густыми струйками медленно стекала по щеке, по шее, капая на пол. Но Мира смеялась. Тихо, почти нежно, а потом всё громче, всё безумнее. Её глаза — один целый, второй частично залитый кровью — горели чистым, животным торжеством. Она слегка наклонила голову и улыбнулась, обнажив красные от крови зубы. Ева почувствовала, как внутри всё сжалось от первобытного ужаса. Она рванула вперёд ещё быстрее. Сломанные ноги кричали от боли, каждый шаг отдавался раскалёнными гвоздями, вонзающимися в бёдра и позвоночник. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с потом, но она не могла остановиться. Остановка означала смерть. Новый поворот. Теперь начали лопаться лампы. Одна за другой — резкие хлопки, вспышки и мгновенное погружение во тьму. Холодный, стерильный свет гас, оставляя после себя лишь мерцающие искры и густеющую черноту. За спиной, из начала коридора, раздался быстрый, уверенный топот ног и голос Миры — низкий, бархатный, пропитанный ядом: —ТЫ НЕ УБЕЖИШЬ ОТ МЕНЯ... Ева влетела в следующий коридор. Здесь всё рушилось одновременно: металлические капельницы с грохотом падали, разбиваясь вдребезги, прозрачные пакеты с жидкостью лопались, разбрызгивая содержимое по стенам. Кушетки для перевозки пациентов в операционную — тяжёлые, с облупившейся белой краской — с визгом отъезжали от стен и переворачивались, преграждая путь. Колёса скрежетали по полу, словно ногти по стеклу. В конце коридора показалась лестница — узкая, крутая, уходящая вниз. Ева бросилась туда, едва не сорвавшись. Ступени дрожали, перила вибрировали, стены шатались, будто всё здание находилось в предсмертной агонии. Она спотыкалась, хваталась за холодный металл, чуть не падала вперёд, но каким-то чудом удерживалась. Каждый спуск давался всё тяжелее. Ноги горели, зрение плыло, в ушах стоял звон. Наконец — первый этаж. Она вывалилась в очередной длинный коридор и побежала из последних сил, хромая, спотыкаясь, едва не падая. Внезапно свет исчез почти полностью. Мир погрузился в густую, бархатную черноту. Воздух стал плотнее, тяжелее, будто она дышала водой. А потом появились зеркала. Они материализовались из ниоткуда — бесчисленные, висящие в воздухе, стоящие стенами, отражающие друг друга до бесконечности. В каждом из них была Мира. Сотни, тысячи одинаковых Миры. Все они смотрели на Еву одновременно. Все улыбались одной и той же жуткой улыбкой. Голос Миры зазвучал отовсюду сразу — многоголосый, искажённый, давящий на виски и барабанные перепонки: —ТЫ НИКОГДА НЕ УЙДЁШЬ ОТСЮДА... Зеркала исчезли так же внезапно, как появились. Коридор вернулся, но теперь он окончательно сошёл с ума. Лампы, стулья, капельницы, картины, окна — всё рушилось одновременно. Послышался голос Миры: —ТЫ СЛИШКОМ ЖАЛКАЯ... Пол трескался под ногами, стены изгибались волнами, потолок проседал с тяжёлым стоном. Осколки, обломки, куски штукатурки летели во все стороны. Голос Миры снова дал знать: —ТЫ НЕИСПРАВНА... Звуки сливались в один сплошной, оглушающий хаос: треск, грохот, визг металла, хруст стекла. Голос Миры отразился от стен, и эхом прозвучал, прозвучал громче всех остальных фраз: —ТЫ — СЛАБА... Каждое слово Миры, вонзалось в сознание, как ржавый гвоздь. Ева чувствовала, как внутри неё что-то окончательно надламывается, ломается, рассыпается на мелкие, острые осколки — точно так же, как всё вокруг. Ева уже не бежала — она просто продолжала двигаться вперёд, утопая в липких, тёплых объятиях безумия. Ноги почти отказали, колени дрожали, зрение то сужалось в тоннель, то расплывалось. Разум трещал по швам, как старое полотно. Затем, вдалеке что-то блестнуло. Ева прищюрилась, и начала приблежатся всё ближе. И наконец-то — свет. Яркий белый свет лился из двери в двадцати метрах впереди. Лицо Евы мгновенно озарила широкая, искренняя, яркая улыбка. После всего этого кошмара она наконец-то выберется. Её радости не было предела. Она быстро ускорила шаг, со слезами счастья на глазах, бежа вперёд. И та резко влетела в дверь. Пасмурное небо тяжело нависло над городом. Деревья раскачивались под порывами ветра, их кроны тревожно шелестели. В воздухе уже чувствовалась приближающаяся морось — лёгкий, почти невесомый дождь, который приносил с собой приятную, освежающую прохладу. По слегка намокшей трассе проносились автомобили. Серые дома стояли молчаливыми стражами, а редкие прохожие, спешили по своим делам. А прохладный ветер, настойчиво дул в лицо.