We'll meet again

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в акварельные тона персика и лаванды. Воздух над старым парком густел, напитываясь вечерней прохладой и запахом отсыревшей листвы. В дальнем конце, там, где ветви плакучих ив сплетались в живой шатёр, образуя укромный грот из зелени и сумерек, стояла скамья. На ней, поджав под себя ноги и закутавшись в мешковатый фиолетовый свитер, сидела девушка. Русые волосы с фиолетовыми кончиками шевелил лёгкий ветер, а серо-зелёные глаза были прикованы к странице скетчбука. Глория рисовала, сама не зная, что ищет — сюжет, вдохновение или просто способ заглушить привычную какофонию мыслей. Карандаш двигался мягко, почти бездумно, выводя штрихи, которые ни во что не складывались. Она подняла взгляд, чтобы перевести дух, и замерла. В десятке шагов от неё, на соседней скамье, расположился мужчина. Его появление казалось невозможным здесь, в этом царстве тишины и увядающей зелени. Чёрный пиджак с алыми узорами, казалось, впитывал свет, красная рубашка горела единственным ярким пятном на фоне сумерек. Монокль на одном глазу поблёскивал холодно и насмешливо. Он читал книгу в кожаном переплёте с таким видом, будто время вокруг него не властно, будто он сам соткался из потрескивания старых радиоволн и забытых мелодий. Длинные тёмные волосы с красноватыми прядями падали на острые, точно выточенные скулы. Даже в профиль в нём чувствовалась опасная, притягательная сила — та, что заставляет замереть сердце на долю секунды прежде, чем пуститься вскачь. Глория, сама не заметив как, начала рисовать его. Карандаш забегал по бумаге легко и жадно. Сначала — линия подбородка, слишком острая, чтобы быть человеческой. Затем — жест рогов, выступающих из-под волос, и этот странный монокль, поймавший блик уходящего солнца. Она так увлеклась, что перестала замечать время. Мир сузился до кончика грифеля и силуэта на соседней скамье. Она не заметила, как солнце село, погрузив парк в сиреневые сумерки. Не заметила и того, как стихли птицы. А когда подняла глаза, чтобы уточнить изгиб плеча, обнаружила, что книга закрыта. Мужчина стоял в трёх шагах от неё, склонив голову к плечу. В сгущающейся темноте его жёлтый глаз светился собственным, внутренним светом — тусклым, но внимательным. Он смотрел не на неё, а на её руки, всё ещё сжимающие карандаш. — Что рисуете? — спросил он тихо, но в его голосе словно потрескивали старые радиоволны — далёкие, но отчётливые. Глория вздрогнула всем телом. Карандаш выскользнул из пальцев и, описав дугу, упал в траву. Из груди вырвался короткий, сдавленный выдох — не то всхлип, не то писк, похожий на тот, что издают котята, когда их находят в неожиданном месте. — Ах! — выдохнула она, прижимая скетчбук к груди. Уши на макушке прижались к волосам, хвост пушистым шлейфом обвил талию. Мужчина чуть отступил, давая ей пространство, и на его тонких губах появилось выражение мягкого сожаления. — О, прошу прощения, что напугал, миледи. — Он произнёс это так, словно извинялся за случайно задетую струну в чужой симфонии. — Да ничего, — выдохнула она, проводя ладонью по лицу, чтобы стереть замешательство. Кошачьи уши медленно поднялись, настороженно поворачиваясь в его сторону. — Я… слишком сильно сосредоточилась. Это моя вина. Она наклонилась, чтобы поднять карандаш, и когда выпрямилась, обнаружила, что мужчина не ушёл. Он стоял, чуть склонив голову, и в свете уходящего дня его жёлтый глаз блестел с любопытством — не навязчивым, скорее тем, каким смотрят на редкую книгу или неожиданную музыкальную тему. — Могу ли я узнать ваше имя, мисс? — спросил он, и в его голосе не было привычной для таких ситуаций светской пустоты. Он действительно ждал ответа. — Глория, — тихо сказала она, поправив прядь волос за ухом. — А вас? — Красивое имя. — Он улыбнулся — спокойно, почти по-домашнему, и от этой улыбки исчезла толика давящей торжественности, что витала вокруг него. — Аластор. Не возражаете, если я присяду? — Да, конечно. Она подвинулась, хотя на скамье хватало места. Аластор опустился рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы Глория ощутила исходящий от него холодок, смешанный с едва уловимым запахом озона и старого дерева. В этом запахе было что-то от грозового фронта, приближающегося с той стороны горизонта, где небо уже слилось с землёй. Они смотрели друг на друга, и тишина между ними была не неловкой, а какой-то… живой. Такой, в которой можно расслышать собственные мысли, не стыдясь их присутствия. — А что вы рисуете? — спросил он, кивнув на скетчбук, который она по-прежнему прижимала к груди. Глория густо покраснела. Краска залила не только щёки, но и кончики кошачьих ушей, выдавая смущение куда красноречивее слов. — Так… ничего… — пробормотала она, пряча глаза. — Просто наброски. Не сто́ящие внимания. Аластор не стал настаивать. Вместо этого он поднялся и протянул ей руку — широкую ладонь с длинными пальцами, каждый жест которой выдавал в нём существо, привыкшее к власти, но сейчас эту власть намеренно смягчавшее. — Не хотите прогуляться? — спросил он просто. Глория помедлила секунду, вслушиваясь в себя. Обычно она избегала внезапных предложений, предпочитая проверенные маршруты и предсказуемые разговоры. Но сейчас что-то в его спокойной выдержке, в том, как он не давил и не требовал, заставило её принять решение быстрее, чем она успела испугаться. Она вложила ладонь в его — холодную, но уверенную. И когда их пальцы сомкнулись, ей показалось, что закат задержался на небе ещё на несколько мгновений, даря этим минутам немного своего золота.