We'll meet again

Они шли по аллее, усыпанной гравием. Каждый шаг отзывался сухим шелестящим хрустом, который в тишине вечернего парка казался неестественно громким, почти интимным. Гравий переливался под ногами серо-белой россыпью, напоминая осколки лунного света, разбившегося о землю. Старые липы тянули к небу ветви, и их листва, уже тронутая первой осенней желтизной, смыкалась над головой в подобие свода — то размыкаясь, чтобы пропустить лоскут угасающего неба, то сгущаясь в непроглядную тьму. Глория шла чуть позади, стараясь ступать бесшумно — кошачья привычка, въевшаяся в плоть с раннего детства. Её взгляд то и дело возвращался к широкой спине Аластора, к тому, как лунный свет скользил по его плечам, подчёркивая идеальную посадку пиджака. Она всё ещё не могла поверить, что этот разговор случился, что она не сидит одна на своей скамье, вжимая скетчбук в грудь, а идёт рядом с существом, которое ещё час назад казалось ей порождением её же художественного вымысла. Когда небо над парком окончательно утратило остатки дневной синевы и затянулось густой, бархатистой чернотой, Аластор остановился. Глория, увлёкшаяся своими мыслями, едва не наткнулась на него и замерла в полушаге, подняв голову в недоумении. Он стоял вполоборота к ней, и на его губах играла лёгкая, чуть насмешливая улыбность. Затем он поднял правую руку и щёлкнул пальцами. Звук получился необычным. Это не было сухим щёлканьем, к которому привык человеческий слух. Скорее, это напоминало разряд статического электричества — короткий, шипящий импульс, смешанный с едва уловимым потрескиванием старых радиопомех. И в тот же миг по аллее, насколько хватало глаз, зажглись фонари. Они вспыхивали не одновременно, но с идеальной последовательностью: сначала ближайшие, затем следующие, затем те, что терялись в глубине парка, выстраиваясь в светящийся коридор, уходящий к самому горизонту. Стеклянные плафоны, ещё мгновение назад тусклые и безжизненные, разгорались тёплым золотистым светом, отбрасывая на гравийную дорожку причудливые узоры из света и тени. Казалось, сам парк пробудился ото сна, расправил плечи и задышал полной грудью. Глория ахнула. Её серо-зелёные глаза расширились, отражая огни один за другим. Кошачьи зрачки, чутко реагирующие на свет, сузились в тонкие вертикальные щёлочки, но она даже не заметила этого. Она стояла, раскрыв рот, и смотрела на сияющую аллею, словно ребёнок, впервые увидевший новогоднюю ёлку. — Как вы это сделали? — выдохнула она, поворачиваясь к Аластору. В голосе её смешались изумление, восторг и та лёгкая тень испуга, которая всегда сопутствует чему-то, не поддающемуся объяснению. Аластор чуть склонил голову, и его монокль на мгновение поймал свет ближайшего фонаря, сверкнув алым отблеском. Его улыбка стала шире, но не потеряла той спокойной, почти домашней мягкости, которая так удивляла Глорию. — Маленький фокус, дорогуша, — ответил он, и в его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая усмешка. Он произнёс это так, будто речь шла о том, чтобы достать монету из-за уха, а не зажечь десятки фонарей одним движением пальцев. Глория хотела спросить ещё что-то, но слова застряли в горле. Она лишь покачала головой, всё ещё не веря своим глазам, и сделала шаг вперёд, ступая в полосу тёплого света. Ей показалось, что воздух стал другим — гуще, словно насыщенный невидимой энергией, оставшейся после этого жеста. Они пошли дальше, но теперь Глория держалась ближе. Не вплотную, нет — она всё ещё была слишком стеснительна для этого. Но расстояние между ними сократилось до полушага, и иногда, когда дорожка сужалась, их плечи почти касались друг друга. Вскоре впереди показался фонтан. Он был старым, из тех, что ставили ещё в прошлом веке: круглая чаша из серого камня, в центре которой возвышалась фигура мальчика с рыбой, пускающего струю воды. Днём фонтан выглядел обветшалым и немного нелепым, но сейчас, в темноте, подсвеченный откуда-то снизу мягким синим светом, он казался волшебным. Вода падала бесшумно, почти без плеска, и её поверхность мерцала тёмным серебром, отражая россыпь звёзд, пробивающихся сквозь листву. Аластор первым опустился на каменный бортик, отряхнув его краем ладони с такой грацией, словно готовил место для королевской особы. Глория села рядом, оставив между ними расстояние в ладонь. Камень оказался холодным даже через джинсы, и она поёжилась, но не подала виду. Где-то в глубине парка, в зарослях старого боярышника, соловей пробовал голос. Сначала неуверенно, короткими трелями, словно настраивая инструмент. Затем смелее, заливаясь руладой, от которой воздух, казалось, начинал вибрировать в унисон. — Слушайте, — тихо сказал Аластор, поднимая палец. — Он поёт для вас. Глория послушно замерла, прислушиваясь. И действительно — соловей, будто почувствовав внимание, зашёлся в такой сложной, переливчатой песне, что у неё перехватило дыхание. Она сидела, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть музыканта, и в этот момент Аластор полез во внутренний карман пиджака. Движение было плавным, почти незаметным. Он извлёк из потайного отделения крошечную жемчужину и зажал её между большим и указательным пальцами, поднося к свету фонаря. Глория увидела её не сразу. Лишь когда жемчужина оказалась в полосе света, она поняла, что никогда в жизни не видела ничего подобного. Жемчужина была не просто белой или кремовой — она переливалась всеми оттенками перламутра, какие только можно вообразить. В её глубине, казалось, жило своё, внутреннее свечение: то розоватое, как утренняя заря, то голубое, как далёкое море, то тёплое, медовое, напоминающее о летних вечерах. И самое удивительное — от неё исходило тепло. Тонкое, едва ощутимое, но вполне реальное тепло, словно внутри билось крошечное живое сердце. — Это вам, — сказал Аластор просто, протягивая жемчужину. Глория приняла подарок дрожащими пальцами. Когда её кожа коснулась перламутровой поверхности, по руке пробежала тёплая волна — не электрическая, как от его фокуса с фонарями, а мягкая, успокаивающая. Она зажала жемчужину в ладони и почувствовала, как та пульсирует в такт её сердцу. — Ой… — выдохнула она, не в силах подобрать слов. — Спасибо, господин Аластор. Я… я даже не знаю… — Просто Аластор, — мягко поправил он, и в уголках его губ появилась едва заметная ямочка, которая делала его черты почти человеческими. — Хи-хи. Этот смешок — лёгкий, почти детский, совсем не вязавшийся с его мрачной элегантностью — заставил Глорию улыбнуться в ответ. Она быстро опустила глаза, чтобы он не заметил, как сильно её тронул этот жест, и осторожно спрятала жемчужину в карман джинсовки. Ткань на груди сразу стала чуть теплее, и от этого на душе сделалось удивительно спокойно. Они ещё какое-то время сидели у фонтана, слушая соловья. Ночной воздух становился всё свежее, с каждым дуновением ветра принося запах мокрой листвы и далёкой воды. Глория, одетая только в тонкую джинсовку поверх свитера, непроизвольно поёжилась и потерла плечи. Она старалась сделать это незаметно, но Аластор, казалось, видел всё. — Вам холодно, — сказал он, и это было даже не вопросом, а утверждением. Глория открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Аластор уже снял пиджак — одним плавным, текучим движением, будто сбрасывал ненужную оболочку. Тяжёлая ткань, всё ещё хранившая тепло его тела, легла на её плечи, окутав запахом озона и старого дерева, который она уже успела запомнить. Воротник пиджака оказался слишком широким, рукава свисали ниже пальцев, и Глория утонула в чёрной ткани с алыми узорами, как в коконе. — Не стоит… — начала было она, но Аластор остановил её жестом. — На мне всё равно ничего не отразится, — сказал он, и в его голосе прозвучала та спокойная, ничем не прикрытая уверенность, которая не оставляла места для споров. — А вы, мисс Глория, слишком хрупки для таких ночей. Она хотела возразить, что вовсе не хрупка, что она пережила вещи и пострашнее осенней прохлады, но слова застряли в горле. Вместо этого она лишь плотнее запахнула пиджак на груди, утопая пальцами в мягкой подкладке. Странное, почти гипнотическое спокойствие разливалось по телу, смешиваясь с теплом жемчужины в кармане. Обратно к её дому они шли, держась за руки. Глория не помнила, кто сделал первый шаг. Кажется, она сама протянула ладонь, когда они поднимались со скамьи, или, может быть, он взял её руку, помогая встать. В любом случае, их пальцы переплелись где-то на полпути к аллее, и с тех пор не размыкались. Его ладонь была по-прежнему прохладной, но не ледяной, как в первый раз, а той температуры, которая ощущается освежающей после тепла чужой кожи. Аллея уже не казалась Глории чужой. Фонари всё так же горели, выстраиваясь в золотистый коридор, и теперь она шла по нему, чувствуя себя не случайной прохожей, а участницей какого-то древнего, красивого ритуала. Гравий хрустел под ногами, соловей провожал их прощальной трелью, и где-то далеко, на другом конце парка, залаяла собака — Глория вздрогнула, но Аластор легонько сжал её пальцы, и страх отступил. У подъезда её дома они остановились. Дом был старым, ещё советской постройки, с облупившейся краской на дверях и покосившейся клумбой у входа. Но сейчас, в мягком свете фонарей, он выглядел почти уютно. Аластор отпустил её руку, и Глория почувствовала, как что-то оборвалось внутри — глупое, детское чувство, которого она никак не ожидала от себя. Но прежде чем она успела произнести хоть слово, он склонился и взял её ладонь в свои. Его губы коснулись тыльной стороны её руки — церемонно, медленно, с той торжественной важностью, которая давно вышла из моды и теперь казалась чем-то из старых фильмов, из чёрно-белой эпохи, когда джентльмены носили шляпы, а слова имели вес. Этот поцелуй не был ни пошлым, ни навязчивым. Он был как подпись под картиной — финальный штрих, придающий завершённость всему, что случилось этим вечером. — We'll meet again, miss, — произнёс он, и его голос, в котором всегда слышалось потрескивание радиоволн, теперь звучал тихо и уверенно, как любимая мелодия, которую помнишь наизусть. Глория подняла на него глаза. Её серо-зелёный взгляд, обычно прячущийся за челкой или устремлённый в землю, сейчас был открыт и ясен. — And I hope so, Mr. Alastor, — ответила она, и в голосе её не было той робости, что в начале вечера. Только тихая, спокойная уверенность, которая удивила её саму. Аластор улыбнулся — и на этот раз в его улыбке не было ни намёка на хищную усмешку или надменность. Это была простая, человеческая улыбка, которую он, возможно, не дарил никому очень долгое время. Затем он щёлкнул пальцами. Звук — тот же электрический разряд, смешанный с потрескиванием старого радио — разорвал тишину, и в воздухе перед дверью подъезда открылся портал. Он не походил ни на что, что Глория могла себе вообразить. Чёрный, бездонный, он пульсировал алыми прожилками, которые то разгорались ярче, то затухали, подобно углям в костре. Края портала мерцали, и воздух вокруг него дрожал, как в летний полдень над раскалённым асфальтом. Глория сделала шаг вперёд. Пиджак всё ещё был на её плечах, и она не торопилась его возвращать. У порога она обернулась. Аластор стоял на прежнем месте, засунув руки в карманы брюк. Без пиджака он казался выше и уже, его красная рубашка ярким пятном горела на фоне тёмного дома. В свете фонарей его лицо казалось ещё более бледным, а жёлтый глаз светился тем внутренним, тусклым огнём, который она заметила ещё в парке. — До встречи, мисс Глория, — сказал он, и его голос прозвучал одновременно громко и отстранённо, как по радио, которое ловит волну с другого континента. Глория, не отпуская пиджака, шагнула внутрь портала. В тот же миг её окутала тишина — не та, что бывает в комнате с закрытыми окнами, а абсолютная, первозданная тишина, в которой даже собственное сердце бьётся беззвучно. Алые прожилки пронеслись мимо неё, как огни встречного поезда, и прежде чем она успела испугаться, её ноги коснулись твёрдого пола. Она стояла в своём подъезде. За спиной, там, где секунду назад был портал, теперь была только облупившаяся краска и пожелтевший номер квартиры на двери. Но на плечах всё ещё тяжелела ткань его пиджака, а в кармане джинсовки пульсировало тёплое, живое тепло. Глория медленно опустилась на корточки, прижимая ладонь к груди, где под тканью покоилась жемчужина, и улыбнулась. Впервые за много лет она поняла, что с нетерпением ждёт завтрашнего вечера.