Lux Alexandriae

Время в Александрии текло иначе. Для Сатору эти недели превратились в изматывающее испытание, к которому он совершенно не был готов. Его столичные приятели, привыкшие видеть молодого аристократа в центре любой попойки или на трибунах ипподрома, начали в недоумении перешептываться. Сатору исчез с улиц ночного Канопуса. Его больше не интересовали танцовщицы, а дорогие кубки с вином пылились на столах его арендованной виллы. Вместо этого каждое утро, ровно к началу занятий, высокая фигура неизменно появлялась в лекционном зале. Сатору занимал свое место на второй скамье, скрещивал руки на груди и превращался в статую, неотрывно следящую за каждым движением женщины у кафедры. Поначалу он приходил туда исключительно из мстительного упрямства. Он ждал. Как затаившийся хищник, он внимательно вслушивался в каждое ее слово, каждую выведенную ею формулу, готовясь в любую секунду нанести удар, найти ошибку, поймать ее на противоречии и прилюдно, с наслаждением вернуть ей тот унизительный урок, который она преподала ему. Но чем дольше он слушал, тем яснее и болезненнее становилось осознание, его столичное образование, оплаченное отцом, безнадежно устарело. Теоремы, которые лучшие умы Рима преподавали ему как вершину математической мысли, в устах Утахиме оказывались лишь примитивными инструментами прошлого. Она оперировала абстракциями такой сложности, что у Сатору порой сводило скулы от напряжения. Она не просто знала геометрию, она видела мир сквозь нее. Ее лекции по движению небесных сфер разрушали старые догмы. Там, где римские учителя заставляли заучивать таблицы, Утахиме показывала саму механику.  Сатору понимал суть. Его разум адаптировался, впитывая новые знания. Но когда дело доходило до тончайших деталей, до сложных расчетов, он начинал отставать. Нить ее логики ускользала от него, оставляя наедине со сложными колонками цифр, которые отказывались складываться в единую картину. Любой другой студент на его месте просто поднял бы руку. Но для Сатору это было равносильно капитуляции. Задать вопрос значило признать перед ней, что он не понимает. Признать ее интеллектуальное превосходство. Его гордость не позволяла ему вымолвить ни слова. Поэтому он молчал. Он ждал того самого момента, когда он действительно окажется прав. И ради этого момента он был готов стиснуть зубы и учиться. Очередная лекция, посвященная трудам Диофанта и решениям сложных алгебраических уравнений, выжала из студентов все силы. Когда Утахиме, наконец, положила указку и объявила об окончании занятий, многие юноши с облегчением выдохнули, поспешно собирая свои принадлежности. Сатору поднялся одним из последних. Его голова гудела. Он не понял последние три уравнения и это выводило его из себя. Вернувшись на виллу сейчас, он бы просто впустую потратил время, глядя на незаконченные записи в своих табличках. Ему нужен был первоисточник. Ему нужен был фундамент, на который опиралась ее лекция. Подавив раздраженный вздох, Годжо направился не к выходу, а вглубь Мусейона, в бесконечные коридоры большой Библиотеки. Высокие деревянные стеллажи, заставленные круглыми тубусами со свитками, уходили под самые своды. Солнечные лучи пробивались сквозь узкие окна под потолком. Потребовав у хранителя секции точных наук труды Теона Александрийского, Сатору устроился за длинным дубовым столом в самом отдаленном углу зала. Перед ним легли несколько тяжелых, плотно свернутых свитков. Это были комментарии отца Утахиме к «Альмагесту» Птолемея и трактатам древних математиков. Сатору был уверен, если он поймет логику отца, он сможет расшифровать логику дочери, не унижаясь до прямых вопросов. Он развернул первый папирус, прижав его края тяжелыми бронзовыми гирьками. Текст был плотным, написанным мелким почерком. Прошел час, затем другой. Сатору сидел, склонившись над столом, зарывшись пальцами в свои густые белые волосы, что делало его похожим не на блестящего патриция, а на измученного писаря. Он перечитывал один и тот же абзац о пропорциях в пятый раз, пытаясь сопоставить старые термины Теона с теми новаторскими выводами, которые Утахиме делала на лекции. Чертежи перед глазами начали расплываться. — Если вы продолжите сверлить папирус таким свирепым взглядом, юноша, он может самовозгореться. Библиотека вряд ли одобрит потерю оригинальных рукописей. Голос прозвучал совсем рядом. Сатору резко поднял голову, едва не смахнув локтем бронзовую гирьку со стола. Наваждение, с которым он бился последние два часа, материализовалось прямо перед ним. Утахиме стояла у противоположного края стола. Она, видимо, пришла в библиотеку за материалами для следующих лекций и, проходя мимо, не смогла проигнорировать столь примечательную картину, надменный наследник рода Годжо сидел растрепанный и злой. Ее взгляд скользнул по развернутым свиткам. Она мгновенно узнала почерк отца и темы, которые они разбирали сегодня утром. В глазах Утахиме, обычно непроницаемых и холодных, на секунду мелькнуло нечто новое. Это не было злорадством. Скорее, это была легкая, едва уловимая искра интеллектуальной насмешки. — Комментарии к десятой книге «Начал», — произнесла она, слегка наклонив голову. — Забавно. Я полагала, что человек, способный опровергнуть законы гидростатики одной лишь силой своей столичной уверенности, не нуждается в подсказках мертвых математиков. Сатору медленно выпрямился, стараясь вернуть лицу привычное выражение небрежного превосходства. Он быстро опустил руки на стол, прикрывая ладонью свои незаконченные, ошибочные расчеты на восковой дощечке. — Я просто проверял, не допустил ли ваш многоуважаемый отец тех же неточностей в базе, которые вы сегодня транслировали нам у доски, — парировал он, растягивая губы в ехидной улыбке, хотя его сердце предательски ускорило ритм. — Знаете, привычка доверять, но проверять. Утахиме невозмутимо обошла стол и остановилась в двух шагах от него. — И как успехи? — поинтересовалась она, глядя прямо на его ладонь, судорожно прячущую табличку. — Удалось найти изъян? Или проблема в том, что гордыня не позволяет вам признать, вы заблудились в трех уравнениях, господин Годжо? Ваша упрямая попытка расшифровать логику моего отца похвальна, но абсолютно неэффективна. Она сделала еще один шаг, оказавшись к нему непозволительно близко. Сатору пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть ей в глаза. — Вы предпочитаете сломать себе разум о пыльные свитки, вместо того чтобы просто подойти после лекции и задать вопрос преподавателю, — ее голос стал тише, но в нем отчетливо зазвучали нотки веселья. — Боитесь, что если произнесете слова «я не понял», ваши предки перевернутся в своих урнах? Сатору медленно откинулся на спинку стула. Он понял, что проигрывает на ее поле, поле сухой логики и безупречных аргументов. Значит, пришло время сменить тактику и перенести битву туда, где правила диктовал он. В конце концов, под этим грубым плащом скрывался не бестелесный разум, а просто женщина. И Сатору Годжо прекрасно знал, как обращаться с женщинами. Его губы изогнулись в усмешке. Взгляд голубых глаз скользнул по ее строгому лицу. — Вы переоцениваете свое влияние, госпожа, — протянул он, намеренно растягивая гласные. — И, признаться честно, проблема моего понимания кроется вовсе не в сложности ваших отцовских трактатов. Скорее, мне просто трудно сосредоточиться на высшей математике, когда ее пытается преподавать та, чьи руки созданы для веретена, а не для астролябии. Он выдержал паузу, ожидая, что эти слова ударят ее наотмашь. — Природа не терпит нарушенного порядка, — продолжил Сатору, вложив в голос изрядную долю ядовитого сарказма. — Вы можете прятать свою женскую суть за метрами этой колючей шерсти, можете окружить себя седобородыми старцами и заставлять их слушать ваши рассуждения об орбитах. Но давайте будем честны, ваше место не за кафедрой. Ваше место в гинекее. Возможно, если бы ваш достопочтенный отец уделял больше внимания поиску для вас достойного мужа, а не обучению вас геометрии, вы бы не пытались компенсировать свою несостоятельность, отчитывая юношей из благородных семей. Слова прозвучали резко, хлестко. Сатору победно вздернул подбородок. Однако реакция Утахиме оказалась обескураживающей. Вернее, ее полное отсутствие. Ни один мускул не дрогнул на ее бледном лице. Она не покраснела от стыда, не сжала кулаки от ярости. В ее глазах не вспыхнуло даже искры того возмущения, на которое он так рассчитывал. Она смотрела на него с той же отстраненной скукой. Утахиме медленно протянула руку, взяла один из свитков, раскатившихся по столу, и аккуратно свернула его, закрепив кожаным шнурком. — Вы разочаровываете меня, Годжо, — ее голос был ровным, почти убаюкивающим в своей ледяной безмятежности. — Я ожидала от столичного ума более изощренных аргументов. Вы пытаетесь оскорбить меня тем, что я слышу каждый день от рыночных торговцев и необразованной черни в порту. Если бы размер интеллекта определялся наличием прялки, то ткачихи Канопуса правили бы Римской Империей. Мое место ровно там, где мой разум превосходит ваш. А судя по вашим восковым табличкам, — она небрежно кивнула на расчеты Сатору, — мое место на недосягаемой для вас высоте. Попробуйте придумать что-то оригинальнее оскорблений моего пола, если хотите скрыть свою математическую бездарность. Она развернулась, собираясь уйти, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Этот ее непробиваемый стоицизм, эта абсолютная неуязвимость взбесили Сатору окончательно. Если она не реагирует на оскорбления статуса и пола, значит, нужно бить в самую неприкрытую мишень. В ее человеческую природу, которую она так старательно отрицала. Годжо резко поднялся со стула. В два широких шага он обогнул стол, преградив ей путь к выходу из узкого прохода между стеллажами. Библиотечный полумрак скрыл их от посторонних глаз. Утахиме вынужденно остановилась, чтобы не столкнуться с ним грудью. Расстояние между ними сократилось до непозволительного минимума. Сатору слегка склонился к ней. Вся его поза изменилась, ушла вальяжность и раздражение, на их место пришла опасная, тягучая, кошачья грация. Он намеренно вторгся в ее личное пространство, возвышаясь над ней, заставляя почувствовать разницу в их физической силе. — Оригинальнее? — его голос упал до бархатного шепота, от которого у любой столичной красавицы подкосились бы ноги. — Что ж, извольте. А может, всё гораздо проще, госпожа Утахиме? Может, вся эта ваша одержимость мертвыми цифрами, этот холод и эта колючая ткань лишь отчаянная попытка заглушить голод? Он увидел, как ее глаза едва заметно расширились от неожиданной смены его тона, и мысленно усмехнулся. — Вы рассуждаете о движении небесных тел, но понятия не имеете о движении крови по венам, — Сатору позволил себе нагло, медленно и откровенно скользнуть взглядом по ее фигуре, спрятанной под трибоном, а затем снова посмотрел ей в глаза, не скрывая темного, порочного блеска в своих. — Вы закованы в лед, потому что к вам никто никогда не прикасался так, как вы того заслуживаете. Вам просто до одури не хватает мужского внимания. Настоящего внимания, а не благоговейных поклонов этих стариков из магистратуры. Утахиме застыла. — И если ваша проблема только в этом, — Сатору подался еще ближе, так что она могла почувствовать тепло его дыхания на своей щеке. Его губы изогнулись в порочной, соблазнительной улыбке. — Я мог бы оказать вам услугу. Я весьма щедр к тем, кто нуждается в... просвещении другого рода. Поверьте, после одной ночи со мной вы забудете о геометрии Аполлония. Я покажу вам такие углы и кривые, которые вашему отцу даже не снились. Этого Утахиме не ожидала. Она была готова к философским диспутам. Она была готова к политическим угрозам и проклятиям фанатиков. Но к тому, что наглый девятнадцатилетний юнец, ее студент, будет откровенно, грязно и уверенно соблазнять ее в священных стенах библиотеки Александрии, к этому жизнь ее не готовила. Защитные механизмы ее разума дали сбой. Физиология предательски взяла верх над стоицизмом. Сатору с триумфальным восхищением наблюдал, как по ее шее стремительно расползается яркий румянец. Краска залила ее щеки, выдавая с головой то, что она потеряла контроль над ситуацией. Ее темные глаза вспыхнули, теперь в них не было ни холода, ни скуки. Там полыхал настоящий, живой гнев с растерянностью. — Ты... — она задохнулась от возмущения, инстинктивно делая шаг назад, чтобы разорвать эту удушающую близость. — Какая невиданная наглость... Твой разум настолько отравлен развратом, что ты... Она запнулась. Утахиме, блестящий оратор, способная часами удерживать внимание толпы, вдруг поняла, что не может найти нужных слов. Ее голос дрогнул, выдавая смущение. Оправдываться было глупо, кричать недостойно, а отшутиться не позволял этот предательский, румянец на щеках. Впервые в жизни она чувствовала себя не главой Мусейона, а загнанной в угол женщиной. И от этого осознания ее злость на саму себя только усилилась. — Твои слова лишь грязь, не достойная даже... — попыталась она снова, но голос прозвучал сбивчиво, лишенный привычного железного стержня. Выглядело это совершенно не убедительно. Поняв, что любая дальнейшая реплика лишь усугубит ее поражение в этой извращенной словесной дуэли, Утахиме резко сжала в руках свои свитки с такой силой, что хрустнул папирус. Она бросила на Сатору последний, испепеляющий взгляд, в котором смешались ярость и паника. — Ты невыносим, Годжо, — бросила она, обогнув его быстрым, почти суетливым шагом. Она практически выбежала из секции точных наук. Ее спина была неестественно прямой, но шаг выдавал смятение. Сатору остался стоять между стеллажами. В тишине библиотеки эхом таяли звуки ее поспешных шагов. Он медленно повернулся к пустому проходу. Румянец на ее щеках, ее сбивчивое дыхание, этот растерянный, живой блеск в глазах, это всё еще стояло перед его мысленным взором. Идеальная, неприступная статуя Александрийской девы дала трещину. Сатору Годжо запустил пятерню в свои белые волосы, отбрасывая их со лба, и тихо, удовлетворенно рассмеялся. Его план сработал даже лучше, чем он ожидал. Он нашел ключ к тому, как вывести ее из равновесия. И, к своему собственному удивлению, он осознал, что разозленная, смущенная и полыхающая румянцем Утахиме оказалась куда более притягательной, чем любые холодные загадки Вселенной. И теперь, когда он нащупал эту слабость, он совершенно точно не собирался останавливаться.