Lux Alexandriae

Зима принесла в Александрию пронзительные ветра с моря и частые холодные дожди, загоняя философов и их учеников с открытых площадей глубже в отапливаемые жаровнями залы. Для Утахиме эти несколько недель стали настоящим испытанием на прочность, и виной тому была отнюдь не плохая погода. Сатору Годжо кардинально сменил тактику. Поняв, что открытые интеллектуальные дуэли с главой школы требуют слишком много скучной зубрежки, а прямые оскорбления ее пола и статуса отскакивают от нее, как горох от мраморной колонны, он перешел к партизанской войне. Войне, в которой у нее не было ни единого шанса, потому что трактаты древних стоиков не учили, как справляться с наглым, дьявольски привлекательным юнцом, решившим превратить ее жизнь в изощренную, провокационную игру. Он пересел на первый ряд. Теперь Утахиме не могла просто игнорировать его присутствие на галерке. Сатору сидел прямо перед кафедрой, вальяжно вытянув свои длинные ноги, затянутые в дорогие кожаные сандалии, и не сводил с нее глаз. И это был совершенно не взгляд прилежного ученика, ищущего знаний. Это был долгий, изучающий, откровенно раздевающий взгляд, от которого у нее по спине бежали мурашки, а мысли о небесных сферах предательски разлетались в стороны. Хуже того, он начал активно участвовать в дискуссиях. Но делал это так, что Утахиме хотелось запустить в него тяжелой чернильницей. Когда она рассказывала о касательных и соприкосновении геометрических фигур, Годжо непременно поднимал руку. — Госпожа Утахиме, — тянул он своим фирменным, лениво-бархатным голосом. — А если два тела соприкасаются в одной точке... какова вероятность, что сила их взаимного притяжения и, скажем так, внутренний жар заставят эту точку расшириться до полного слияния? Я имею в виду чисто физический аспект, разумеется. Упругость тел, их... податливость навстречу друг другу. В аудитории повисала мертвая тишина. Седобородые старцы хмурились, силясь уловить в этом научный смысл и философский подтекст, а Утахиме чувствовала, как под воротником ее строгого трибона начинает полыхать кожа. Она сжимала деревянную указку так, что белели костяшки, и чеканила в ответ, стараясь, чтобы ее голос звучал максимально сухо: — Законы геометрии не зависят от ваших вульгарных фантазий, Годжо. Касательная имеет лишь одну общую точку. Сядьте. — Как скажете, наставница, — Сатору покорно опускался на скамью, но на его губах играла та самая порочная, победительная полуулыбка, которая сводила ее с ума. Он знал, что выиграл этот микро-раунд, потому что прекрасно видел, как кончики ее ушей приобрели предательский розовый оттенок. Но настоящим кошмаром стали их случайные встречи вне лекций. Годжо словно научился материализоваться из воздуха именно там, где она меньше всего ожидала его увидеть, и каждый раз его слова били точно в цель, разрушая ее хваленое самообладание. Очередное столкновение произошло в крытой галерее внутреннего двора, когда Утахиме спешила в библиотеку, чтобы забрать новые свитки. Коридор был пуст, слышался лишь шум дождя, бьющего по черепичной крыше. Сатору вынырнул из-за колонны, легко и плавно перегородив ей путь. На нем была темная туника из плотной шерсти, выгодно подчеркивающая широкие плечи, а белые волосы слегка растрепались от влажного ветра. — Спешите, госпожа? — он прислонился плечом к холодному мрамору, склонив голову набок и преграждая дорогу. — Уйди с дороги, Годжо. У меня нет времени на твои нелепые выходки, — Утахиме попыталась обойти его, нахмурив брови, но он сделал скользящий шаг в сторону, снова оказываясь прямо перед ней. — Я лишь хотел сдать свои вчерашние расчеты по движению эпициклов, — невинно, почти ангельски отозвался он, выуживая из-за пояса небольшой свернутый папирус и протягивая ей. Утахиме раздраженно выдохнула. — Давай сюда, — она протянула руку, чтобы выхватить свиток и пойти дальше. Но Сатору не разжал пальцы. Вместо этого, когда она ухватилась за край папируса, он сделал неуловимое движение кистью. Его длинные, горячие пальцы соскользнули с бумаги и намеренно медленно прошлись по ее ладони, очертив линию запястья, на мгновение задержавшись там, где бился пульс. Это прикосновение, столь мимолетное, но абсолютно интимное, нарушало все мыслимые границы дозволенного между преподавателем и студентом. Утахиме дернулась, словно от удара током, вырвав папирус из его рук и отшатнувшись на шаг назад. Ее глаза вспыхнули от ярости и внезапной, иррациональной паники. — Ты забываешься! — прошипела она, нервно оглядываясь, не видел ли кто-нибудь из проходящих мимо служащих этой возмутительной сцены. — Держи свои руки при себе, наглец. Сатору лишь тихо, глубоко рассмеялся. Вместо того чтобы отступить, он подался вперед, вторгаясь в ее личное пространство и сокращая дистанцию настолько, что она запах от дождя. — А то что? — прошептал он, не отрывая взгляда от ее лица и откровенно наслаждаясь тем, как часто вздымается ее грудь под грубой тканью плаща. — Прикажете высечь меня? Или снова начнете зачитывать мне трактаты о стоицизме, пока ваши щеки горят таким очаровательным маковым цветом? Признайтесь, Утахиме, вам ведь нравится, когда я это делаю. Вы так искусно прячетесь за своими цифрами от всего мира, но каждый раз, когда я подхожу ближе, ваша идеальная броня трещит по швам. Я вижу, как сбивается ваше дыхание. Я слышу это даже отсюда. Он склонился еще ниже, почти касаясь губами ее уха, заставив ее замереть. — Вы можете сколько угодно притворяться мраморной статуей перед всеми, — его шепот обволакивал, лишая способности мыслить рационально. — Но мы оба знаем, что мрамор не умеет так сладко дрожать. Вы боитесь не моей наглости. Вы боитесь того, что однажды вам захочется, чтобы я не убирал руки. Слова Сатору, горячие и властные, повисли в сыром воздухе галереи, казалось, парализовав Утахиме. На долю секунды он действительно поверил, что победил. Он видел, как расширились ее темные зрачки, как судорожно сжались пальцы на свернутом папирусе. Он ждал капитуляции, робкого вздоха, пощечины, слез возмущения, любого проявления той самой уязвимой женской сути, которую он так жаждал вытащить на свет. Но Утахиме закрыла глаза. Всего на одно долгое мгновение. Когда она снова открыла их, Сатору с внезапным, неприятным холодком осознал, что от ее растерянности не осталось и следа. Румянец все еще горел на ее скулах, но взгляд, которым она теперь смотрела на него, был не взглядом испуганной лани перед хищником. Она не стала отшатываться или пытаться вырваться. Вместо этого она выпрямилась, расправив плечи. — Ты совершаешь грубейшую ошибку, свойственную всем невежественным умам, Годжо. Ты путаешь примитивные рефлексы плоти с движениями души. Ее слова были тихими, но били наотмашь. Сатору инстинктивно перестал улыбаться, хотя все еще нависал над ней. — Мое тело дрожит, — совершенно спокойно, с пугающей откровенностью продолжила она. — Мой пульс учащается, а к лицу приливает кровь. Это физиология, Сатору. Механика сосудов и нервов, описанная еще Галеном. Точно так же собака скалит зубы, когда наступают на ее территорию, а человек вздрагивает от внезапного грохота. Мое тело реагирует на твое наглое, бесцеремонное вторжение так, как реагировало бы на укус ядовитого насекомого или ожог от крапивы. Это биология. Но ты, в своем безмерном высокомерии, принимаешь физиологическое за страсть. Утахиме сделала крошечный шаг вперед, заставив уже его напрячься, чтобы не отступить. Теперь ее голос стал твердым, как отточенный римский гладиус. — Ты думаешь, что твои дешевые уловки, твои касания и бархатный шепот делают тебя победителем? Ты думаешь, что унижаешь меня, напоминая о моей женской природе? Нет. Ты унижаешь только себя. Потому что ты раз за разом доказываешь, что под этой шелковой туникой и столичным гонором скрывается разум, не способный подняться выше животного инстинкта случки. Она говорила без гнева, и именно это лишало Сатору всякого оружия. Если бы она кричала, он бы рассмеялся. Но она препарировала его тактику с холодным, безжалостным презрением. — Мужчины приходят ко мне со всех концов империи, чтобы я научила их видеть вечное. А ты пришел, чтобы показать мне то, что я могу увидеть в любой портовой таверне за пару медных монет, похоть и гордыню. Ты не искушаешь меня, Годжо. Ты меня утомляешь. Твой разум оказался слишком ленив, чтобы покорить меня в интеллектуальной беседе, и поэтому ты решил использовать то единственное, что у тебя есть, смазливое лицо и наглость. Это скучно. И это твой самый непростительный грех. Она сжала папирус с его расчетами, резко оттолкнула его руку, всё еще опиравшуюся на колонну, и спокойно пошла прочь по галерее, даже не обернувшись. Сатору остался стоять один, прислонившись спиной к холодному мрамору. Его рука медленно опустилась вдоль тела. Он ожидал почувствовать привычную вспышку ярости от уязвленного эго. Он ожидал, что в нем вскипит желание немедленно отомстить, унизить ее в ответ, доказать, что он прав. Но вместо этого внутри разливалось странное, тягучее, почти тошное чувство пустоты. Ее слова не просто задели его гордость, они пробили ее насквозь и застряли где-то под ребрами, причиняя почти физическую боль. Ты меня утомляешь. Ты скучен. Для человека, который всю жизнь был центром вселенной, гением, перед которым преклонялись, это было самым страшным приговором. Сатору стиснул челюсти, глядя в ту сторону, где исчез темный подол ее плаща. Почему ему так паршиво? Почему ее холодный, разочарованный взгляд ранил сильнее, чем любая изощренная оскорбительная тирада? Он привык побеждать. Он привык ломать сопротивление. Но сейчас он не чувствовал себя ни соблазнителем, ни победителем. Он чувствовал себя именно тем, кем она его назвала, избалованным, ленивым мальчишкой, который попытался сыграть в дешевую игру с божеством, потому что не смог дотянуться до ее уровня. Он с силой ударил кулаком по колонне, сбив костяшки до крови. Боль немного отрезвила его. Сатору Годжо стоял в пустом коридоре Мусейона под шум александрийского ливня и не мог понять самого себя. Злился ли он на нее за то, что она снова размазала его по мраморному полу своим интеллектом? Или эта глухая, ноющая боль в груди была вызвана тем, что он впервые в жизни отчаянно, до дрожи в руках захотел, чтобы женщина посмотрела на него не с презрением, а с уважением? Захотел доказать ей, что он не просто смазливое лицо, а равный ей ум? Этот укол начинающейся, болезненной привязанности пугал его больше, чем самые сложные математические теоремы. Он отлепился от колонны, слизнув каплю крови со сбитой руки. Теперь он хотел не просто сломать ее стоицизм. Он хотел его заслужить.