Lux Alexandriae

Прошло две изматывающие недели, в течение которых Сатору казалось, что он бьется головой о глухую мраморную плиту. Его терпение, которого и так от природы было до смешного мало, истончилось до предела. Он не мог понять, почему их недавний, едва наметившийся союз, этот хрупкий мост взаимного уважения, который они начали выстраивать на вилле Клеарха, был разрушен ею с такой безжалостной скоростью. Для Годжо статусы, общественные нормы и чужое мнение всегда были лишь пустым звуком. Он искренне не видел проблемы, ну почувствовала она что-то, ну проявила слабость и что? Разве от этого теоремы в ее голове стали менее правильными? Разве эта женщина перестает быть ученым, если начинает нормально общаться с мужчиной? Не выдержав очередной лекции, на которой Утахиме в очередной раз посмотрела сквозь него, Сатору решил действовать напрямую. В тот же день, проигнорировав занятия по риторике, он направился прямиком к ее дому в районе Брухиона. Но у тяжелых деревянных дверей старый раб лишь развел руками: госпожа покинула дом на рассвете и отправилась в квартал ремесленников. Сатору развернулся и быстро зашагал в сторону рыночной площади. Годжо пробирался сквозь толпу, возвышаясь над большинством горожан, его глаза цепко рассматривали ряды. Он нашел ее у лавки медника. Утахиме склонилась над прилавком, внимательно изучая тяжелые бронзовые диски. Ей нужны были идеально ровные заготовки для нового, невероятно сложного вида астролябии, проект которой она вынашивала уже несколько месяцев, и она лично проверяла толщину металла и точность насечек. Сатору подошел сзади. Вся нежность и желание спокойно разобраться в ситуации, с которыми он шел сюда, внезапно испарились, уступив место импульсивной, жгучей обиде. — Решила спрятаться от меня среди молотков и наковален? — резко бросил он, останавливаясь у нее за спиной. — Или твоя новая великая математическая теория заключается в том, чтобы притворяться глухой и слепой? Утахиме вздрогнула, но даже не обернулась. Она продолжала водить пальцем по краю бронзового диска, обращаясь к меднику. — Здесь срез недостаточно ровный. Угол преломления тени будет искажен. Переплавьте этот край. Ее показательное игнорирование стало последней каплей. Сатору шагнул вплотную, грубо перекрывая ей вид на прилавок, и оперся рукой о дерево прямо перед ее лицом. — Я с тобой разговариваю, — его голос стал жестким, в нем прорезались властные нотки столичного аристократа, не привыкшего к отказам. — Какого дьявола ты творишь, Утахиме? Что мешает тебе просто нормально общаться? Мы ведь уже перешли эту черту. Ты боишься, что если перестанешь изображать из себя ледяную статую, то твои драгоценные свитки сгорят? Или ты думаешь, что если позволишь себе признать, что я тебе не противен, то в ту же секунду отупеешь? Это смешно! Утахиме медленно подняла на него взгляд. В ее глазах плескалась такая усталость и такое глубокое, сдавленное раздражение, что Сатору на секунду осекся. Он не понимал, что для нее это не игра. Он не понимал, что для нее каждый шаг навстречу ему - это шаг к пропасти, в которой ее ждет забвение и потеря всего, ради чего она жила. — Если ты страдаешь от избытка свободного времени и дурной крови, Годжо, — отчеканила она, отступая на шаг, чтобы не находиться в кольце его рук, — отправляйся в квартал Канопус. Купи себе общество куртизанок. Они с радостью выслушают твои речи и оценят твою напористость. А ко мне не смей привязываться. Оставь меня в покое. Эти слова ударили Сатору наотмашь. Он пришел сюда не за ее телом, он пришел за ней, за ее вниманием и тем проблеском искренности. — Я тебе не животное, чтобы сбрасывать напряжение в борделях! — вспылил он, сжимая кулаки. — Как ты не понимаешь, что я... — Полюбуйтесь на это бесстыдство! — внезапно разрезал шум рынка грубый, хриплый голос. Сатору резко обернулся. В нескольких шагах от них остановился плотный, заросший черной бородой мужчина в грязной тунике, по виду один из тех радикальных уличных проповедников или мелких торговцев, что вечно ошивались на площадях в поисках повода для скандала. Он тыкал пальцем в сторону Утахиме, привлекая внимание зевак. — Женщина, нацепившая мужские одежды, стоит посреди улицы и лается с мужчиной, как площадная девка! — заорал мужик, распаляясь под взглядами собирающейся толпы. — Позор Александрии! Языческая ведьма, забывшая свое место! Твое место в пыли, у ног мужа, а ты смеешь поднимать глаза... Лицо Утахиме окаменело. Это был тот самый урок, который она усвоила с детства: не отвечать, не показывать слабости, не опускаться до уровня черни. Она перевела абсолютно пустой взгляд на медника, словно кричащего человека не существовало в природе. — Игнорируй его, Сатору. Мы уходим, — тихо, но твердо произнесла она, собираясь обойти Годжо. Но Сатору не сдвинулся с места. Вся его ярость, вся та импульсивная злость, которую он только что испытывал к Утахиме, мгновенно переплавилась в чистую, первобытную ненависть к этому бородатому, посмевшему открыть рот в ее присутствии. Он шагнул вперед. Утахиме мгновенно поняла, что сейчас произойдет. Она резко вцепилась обеими руками в край его шелковой туники, с силой отдергивая его назад. — Сатору, не смей! — прошипела она в панике. — Не лезь не в свое дело! Оставь его, это просто слова! Сатору медленно повернул голову. Его голубые глаза потемнели. Он посмотрел на ее руки, сжимающие его одежду, затем перевел взгляд на ее побледневшее лицо. — Это стало моим делом в ту самую секунду, когда он позволил себе произнести оскорбления, — голос Годжо был обманчиво тихим, но в нем звучала такая угроза, от которой у Утахиме похолодело внутри. — И теперь это мое дело. Даже если ты этого не хочешь. Он мягко, но непреклонно отцепил ее пальцы от своей туники. Бородатый мужчина, решив, что молчание римлянина - это знак солидарности или слабости, осмелел окончательно и шагнул навстречу. — Правильно делаешь, юноша! — сказал он, мерзко ухмыляясь. — Эту суку нужно гнать плетьми до самого ее бесовского... Он не договорил. Сатору не стал использовать ни свое столичное красноречие, ни статус. Он просто ударил. Удар был коротким, страшным по своей силе. Кулак Годжо с глухим хрустом врезался в лицо мужику. Мужчина отлетел назад, словно тряпичная кукла, опрокинув корзину с какими-то инструментами, и тяжело рухнул на пыльную брусчатку. Толпа ахнула и шарахнулась в стороны. Мужик попытался приподняться, выплевывая кровь. Сатору оказался рядом прежде, чем тот успел сделать вдох. Он схватил мужчину за ворот грязной туники, рывком вздернул его на колени и нанес еще один короткий, жестокий удар свободной рукой, впечатывая его обратно в камни. Звук ломающихся костей разнесся над затихшим рынком. Годжо возвышался над избитым, тяжело дыша, а на костяшках его правой руки алела чужая кровь. Утахиме застыла, словно статуя, забытая посреди паникующего рынка. Она привыкла к оскорблениям. Она жила в этом жестоком, пропитанном фанатизмом мире каждый день, принимая ненависть толпы как неизбежную плату за свой ум и независимость. Ее учили не замечать лающих собак. Но она никогда, ни разу в жизни не ожидала, что кто-то вступится за нее. Не изящным философским аргументом. Не политическим эдиктом. А вот так разбивая в кровь чужое лицо, ломая кости, превращаясь в первобытного зверя просто потому, что кто-то посмел произнести ее имя без должного уважения. Звон разбитой глиняной посуды и глухой крик вырвали ее из оцепенения. Избитый мужик, в панике отмахиваясь, нащупал на земле острый осколок кувшина и, спасая свою жизнь, полоснул им вверх. Лезвие из обожженной глины не достало до горла, но с рассекло кожу прямо над левой бровью Сатору. Яркая, алая кровь мгновенно брызнула на белую шелковую тунику и залила глаз. Сатору даже не поморщился. Удар лишь подстегнул его ярость. Он зарычал, занося кулак для нового, возможно, смертельного удара, но в этот момент между ним и его жертвой вклинилась Утахиме. Она вцепилась обеими руками в его плечи, с нечеловеческой силой дергая на себя. — Сатору, остановись! — ее голос сорвался на отчаянный крик. — Ты убьешь его! Бородатый, воспользовавшись секундной заминкой, отполз на четвереньках, а затем, шатаясь, вскочил на ноги. Сплевывая кровь и прижимая руку к сломанному носу, он попятился в толпу, не переставая истошно вопить: — Ведьма! Будь ты проклята, языческая блудница! Околдовала римлянина, опоила бесовским зельем! Казнить! Ее нужно сжечь, пока она не погубила весь город! Его крики потонули в гомоне толпы, расступающейся перед ним. Сатору попытался вырваться из хватки Утахиме, тяжело дыша, его грудь ходила ходуном. Кровь из рассеченной брови заливала ему лицо, капая с подбородка на брусчатку, но он даже не замечал этого, ослепленный желанием догнать ублюдка и вырвать ему язык. — Пусти! — прорычал он, пытаясь отодвинуть ее в сторону. — Я не закончил. Он встанет на колени и слижет пыль с твоих сандалий, или я клянусь богами, я переломаю ему ноги! Утахиме не отпускала. Она быстро достала из рукава чистый льняной платок и прижала его к кровоточащей брови Сатору. Ее руки дрожали. — Успокойся! — жестко приказала она, глядя в его потемневшие от безумия голубые глаза. — Тебе мало скандала? Ты хочешь, чтобы тебя судила префектура за убийство на рыночной площади?! Он снова дернулся, готовый броситься в толпу. Утахиме поняла, что никакие логические доводы сейчас не остановят этого обезумевшего от адреналина и гордости римлянина. Ей нужно было переключить его внимание, предложить ему нечто такое, от чего он не смог бы отказаться. — Сатору, — она понизила голос, сжимая ткань на его ране. — Пойдем ко мне. Мой дом близко. Тебе нужно промыть рану, пока туда не попала грязь. Годжо замер. Его тело всё еще было напряжено. Желание броситься вдогонку за фанатиком и втоптать его в грязь боролось в нем с ошеломляющим осознанием ее слов. Ее дом. Она сама приглашала его в свою личную, закрытую от всех крепость. Он перевел взгляд с толпы зевак на побледневшее лицо Утахиме. Взвесив на внутренних весах месть проповеднику и шанс оказаться с ней наедине, Сатору тяжело, судорожно выдохнул, разжимая окровавленные кулаки. — Хорошо, — глухо ответил он. — Веди. Спустя четверть часа они оказались в тихом, прохладном внутреннем дворе ее дома в районе Брухиона. Утахиме, не говоря ни слова, усадила Сатору на каменную скамью у небольшого бассейна с водой. — Сиди здесь и не двигайся, — строго приказала она, словно он снова был лишь нерадивым студентом на ее лекции, и скрылась в глубине дома. Сатору откинулся на холодный камень стены, прижимая к лицу пропитанный кровью платок. Адреналин медленно отступал, уступая место пульсирующей боли в брови и разбитых костяшках. Но на губах его уже начала играть та самая знакомая, довольная полуулыбка. Утахиме вернулась с медным тазом, кувшином чистой воды, льняными бинтами и какой-то мазью, резко пахнущей травами. Она могла поручить это дело старой рабыне, но не стала. Острое, почти удушающее чувство вины не давало ей покоя, этот блестящий, избалованный наследник пролил свою кровь только потому, что решил защитить ее честь. Она встала перед ним на колени, поставив таз на край скамьи. Осторожно убрав грязный платок от его лица, она смочила чистую ткань в воде и начала аккуратно стирать запекшуюся кровь с его щеки и лба. Ее прикосновения были легкими, почти невесомыми, но Сатору чувствовал их так остро, словно его касались раскаленным железом. — Выглядит хуже, чем есть на самом деле, — небрежно бросил Годжо, пытаясь свести всё к шутке. Он смотрел на нее снизу вверх, наслаждаясь тем, как близко она находилась. — Царапина. Мои римские учителя били меня палками по рукам куда больнее за неправильно проспряженные глаголы. Утахиме ничего не ответила. Она сосредоточенно промывала края раны, ее брови были хмуро сведены к переносице. — Но знаешь, — голос Сатору понизился, приобретая те самые мурлыкающие нотки, которые всегда выводили ее из себя, — если для того, чтобы ты перестала смотреть сквозь меня и начала прикасаться ко мне с такой нежностью, нужно просто подставлять лицо под удары... я готов проливать кровь на каждом рынке Александрии ежедневно. Пальцы Утахиме замерли. Вся благодарность и чувство вины мгновенно испарились, сметенные его невыносимой наглостью. — Идиотизм - это болезнь, от которой не спасают даже лучшие столичные лекари, — процедила она. Вместо того чтобы нежно промокнуть рану, она взяла кусок ткани, щедро смазанный жгучей целебной мазью, и с силой, совершенно не церемонясь, вдавила его прямо в рассеченную бровь Сатору. — Шшш! — Годжо резко зашипел сквозь зубы, дернувшись от неожиданной, острой боли, и инстинктивно подался назад. — Боги, женщина, ты меня лечишь или пытаешься добить?! — Я пытаюсь заставить твой разум работать, хотя бы через болевые рефлексы, раз логика бессильна, — холодно парировала Утахиме. Она отняла ткань от его лица, убедившись, что кровь остановилась, и потянулась за чистым бинтом, чтобы наложить повязку. Ее лицо было в нескольких дюймах от его. Она собиралась отстраниться, как только закончит, чтобы вернуть между ними спасительную, безопасную дистанцию. Но Сатору не позволил ей этого сделать. Едва она попыталась убрать руку от его лица, он перехватил ее запястье. Его пальцы, горячие и сильные, сомкнулись на ее руке, не давая отстраниться. Прежде чем Утахиме успела возмутиться, Сатору мягко, но непреклонно потянул ее ладонь к себе и прижал ее к своей неповрежденной щеке. Утахиме опешила. Слова возмущения застряли в горле. В его жесте не было ни насмешки, ни пошлости, ни той агрессивной наглости, с которой он прижимал ее в библиотеке. В этом жесте была только абсолютная, обезоруживающая уязвимость. Сатору дышал ровно и глубоко, его длинные белые ресницы подрагивали на фоне бледной кожи. В это короткое, украденное у всего мира мгновение Утахиме забыла, как дышать. Ей следовало немедленно оттолкнуть его, вскочить на ноги, прочитать лекцию о субординации. Но ее тело предательски замерло, завороженное этой внезапной, пугающей покорностью человека, который никогда никому не покорялся. Ощутив ее замешательство, Сатору решил пойти дальше. Медленно, почти незаметно, он повернул голову, направляя ее удерживаемую ладонь так, чтобы мягко коснуться губами внутренней стороны ее запястья, там, где бешено бился пульс. Это легкое, почти невесомое прикосновение подействовало на Утахиме как удар хлыста. Она резко, с силой выдернула свою руку из его пальцев и отшатнулась, едва не опрокинув медный таз с водой. Паника мгновенно затопила ее сознание. Она снова теряла контроль. Она снова позволяла ему рушить ее границы. Внутренние механизмы защиты сработали безотказно, на лицо мгновенно опустилась привычная, ледяная маска, а голос зазвучал с такой отстраненной сухостью, словно она отчитывала нерадивого раба. — Вижу, ты уже пришел в себя, — отчеканила она, поднимаясь с колен и демонстративно отряхивая подол. — Кровь остановилась. Думаю, дальше ты сам о себе позаботишься. Повязку сможешь наложить и без моей помощи. Сатору открыл глаза. Иллюзия близости разлетелась вдребезги, оставив после себя лишь горький привкус разочарования и нарастающее раздражение. Эти ее эмоциональные качели выводили его из себя. Она только что добровольно привела его в свой дом, смывала с него кровь, ее пульс скакал, как сумасшедший, а теперь она снова смотрела на него так, будто он был куском грязи. То, что именно он спровоцировал этот откат своим жестом, Сатору в расчет не брал. — К чему снова этот холод, Утахиме? — он раздраженно цокнул языком, тоже поднимаясь со скамьи. — Просто у тебя руки приятно холодные. У меня кровь кипит, вот я и хотел остудиться. Не желая признавать поражение, он шагнул к ней, вновь протягивая руку, чтобы коснуться ее плеча, словно проверяя, насколько прочна эта внезапно воздвигнутая стена. Но стена оказалась не просто прочной. Она оказалась вооруженной. Утахиме, чьи нервы были натянуты до предела, не стала отступать. Она молниеносно схватила тяжелый медный кувшин, в котором еще оставалась чистая, ледяная вода из колодца, и, даже не дрогнув, выплеснула всё его содержимое прямо в лицо и на грудь наступающему Годжо. Сатору судорожно выдохнул, задохнувшись от неожиданности. Вода ударила его по лицу, мгновенно промочив тонкий шелк туники, который теперь прилип к груди. Белые волосы жалко обвисли, с них на мраморные плиты капала вода. Утахиме с глухим стуком опустила пустой кувшин на стол. — Надеюсь, это остудило тебя лучше, чем мои руки, — процедила она, ее грудь тяжело вздымалась от сдерживаемого гнева. Сатору уставился на нее, не веря своим глазам. Вода стекала по его скулам, смешиваясь с остатками мази и крови из разбитой брови. В следующее мгновение оцепенение сменилось слепой, оглушительной яростью. — Ты совсем лишилась рассудка?! — взревел он, отбрасывая мокрые пряди с лица. — Где твои манеры? Должны же быть хоть какие-то элементарные приличия! Я ради тебя только что кости ломал! Я кровь проливал, пока ты стояла и хлопала ресницами! Я помог тебе, а ты поступаешь так?! Окатываешь меня водой, как бродячего пса! Утахиме тоже сорвалась. Ее собственный голос зазвенел от ярости, отражаясь от стен двора. — А я не просила меня помогать! — крикнула она в ответ, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я никогда не просила тебя бить людей за пустые оскорбления! Я живу с этим каждый день! Я знаю, как с этим справляться! Мне не нужен цепной пес, который бросается на каждого идиота на рынке! Ты сделал это не для меня, Годжо! Ты сделал это для себя, чтобы потешить свою гордыню и показать свою власть! А теперь ждешь, что я упаду к твоим ногам в знак благодарности?! Сатору замер. Ее слова ударили его больнее, чем кулак. Она действительно не понимала. Или, что было еще хуже, она намеренно отказывалась понимать, искажая его мотивы, чтобы защитить свой проклятый, неприкасаемый мир. Она не видела, что за его агрессией скрывалось отчаянное желание защитить то единственное, что стало для него по-настоящему ценным. — Ты невыносима, — тихо, сквозь стиснутые зубы произнес он. Ярость в его голосе сменилась глухим, тяжелым разочарованием. — Твои цифры и книги выжгли в тебе всё человеческое. Запрись в своем Мусейоне, Утахиме. Сиди в своей башне, пока эти ублюдки не придут и не сожгут ее дотла. А я больше не собираюсь играть в твои больные игры. Он резко развернулся, полы его мокрой туники хлестнули по каменной скамье. Сатору Годжо широким, стремительным шагом пересек двор, с силой толкнул деревянную калитку и вышел на улицу, даже не оглянувшись. Калитка с грохотом захлопнулась за ним. Утахиме осталась одна. Вся ее ярость, державшая ее на ногах последние несколько минут, внезапно испарилась, оставив после себя лишь сосущую, пугающую пустоту. Колени предательски дрогнули. Она медленно, словно старуха, подошла к той самой каменной скамье, на которой только что сидел он. Камень всё еще хранил влажный след и тепло его тела. Она бессильно опустилась на скамью, закрыла лицо обеими руками и глухо, прерывисто выдохнула. — Да что же со мной такое... — прошептала она в пустые ладони. Зачем она вылила на него воду? Зачем накричала? Он ведь действительно защищал ее. Да, грубо, да, кроваво, но он единственный за всю ее жизнь встал между ней и толпой. А она отплатила ему унижением и выгнала, как мальчишку. Она пыталась найти спасение в логике, как делала всегда. Она вспомнила строгое, умное лицо своего отца. «Что бы ты сказал мне сейчас, отец?» — мысленно взмолилась она, зажмурившись до цветных кругов перед глазами. Теон Александрийский всегда говорил: "Любое действие рождает противодействие, Утахиме. Оценивай переменные". Но в уравнении под названием «Сатору Годжо» переменных было слишком много, и ни одна из них не поддавалась контролю.