Lux Alexandriae

На следующий день первая скамья в лекционном зале Мусейона оказалась пуста. Сатору Годжо не пришел. Он не появился ни на следующий день, ни через два дня. Он исчез из ее поля зрения так же внезапно и стремительно, как и ворвался в него. В первые несколько дней Утахиме испытывала почти физическое чувство облегчения. Входя в аудиторию, она больше не чувствовала этого тяжелого взгляда, от которого по спине бежали мурашки. Ее лекции снова обрели идеальный, выверенный ритм. Механизм ее жизни, давший столь пугающий сбой, казалось, со щелчком встал на место. «Вот и всё, — говорила она себе, выводя ровные строки на восковой дощечке. — Очаг воспаления удален. Разум победил животные порывы. Теперь всё вернется в прежнее русло». Она убеждала себя, что это победа. Что она отвадила наглого столичного юнца, защитила свою репутацию и доказала свою неуязвимость. Но к концу второй недели это хваленое спокойствие начало мутировать во что-то странное и пугающее. Тишина, которую она так ценила, вдруг стала казаться мертвой. Читая лекцию перед десятками почтительных, внимательно слушающих студентов, Утахиме ловила себя на том, что ее взгляд предательски, помимо ее воли, соскальзывает на пустующее место в первом ряду. Она ловила себя на ожидании. В подсознании билась нелепая, иррациональная надежда, что сейчас тяжелые дубовые двери распахнутся, и на пороге появится он с этой своей вальяжной походкой, рассеченной бровью и ухмылкой, которая бесила ее до дрожи. Но двери оставались закрытыми. Никто больше не спорил с ней. Никто не пытался вывести ее из себя. Никто не заставлял ее чувствовать себя живой женщиной. Пустота, образовавшаяся вокруг нее, начала давить. Вечерами, сидя в одиночестве в своем кабинете, она вспоминала его слова, брошенные в ярости перед уходом: «Твои цифры и книги выжгли в тебе всё человеческое». Вспоминая тепло его щеки под своей ладонью, Утахиме с ужасом признавалась себе, что скучает. Скучает по его дерзости, по его острому, как бритва, уму, с которым было так упоительно сражаться, по его искреннему, пусть и дикому желанию ее защитить. На исходе десятого дня эта тоска достигла своего пика. Ночь опустилась на Александрию, окутав город темнотой. Утахиме не могла сосредоточиться на расчетах. Строчки плыли перед глазами. Дышать в четырех стенах стало невыносимо. Ей нужно было знать, что с ним. Ей нужно было увидеть его, хотя бы издали, чтобы убедиться, что рана зажила, что он не ввязался в новую драку, что он... просто всё еще здесь. Она знала, в каком районе римская знать арендует роскошные виллы с видом на море. Это было безумием, чистейшим нарушением всех правил, которые она сама для себя установила. Глава философской школы, крадущаяся под покровом ночи к дому своего студента, чтобы... что? Извиниться? Объясниться? Она не знала. Ею двигал чистый, неконтролируемый импульс. Утахиме схватила темный шерстяной плащ, накинула его на плечи, наглухо пряча лицо под капюшоном, и решительно направилась к выходу из дома. Она миновала внутренний двор и подошла к тяжелой дубовой калитке. Ее пальцы легли на холодный железный засов. Оставалось лишь отодвинуть его, выйти на улицу. Но металл под ее пальцами словно обжег ее холодом. Утахиме замерла. Рука дрогнула и медленно опустилась вдоль тела. Ночная прохлада внезапно отрезвила ее, смывая пелену наваждения. Она посмотрела на свою руку, сжимающую грубую ткань плаща, и до боли прикусила губу. «Что за чушь я творю? — ее собственный внутренний голос прозвучал в тишине двора резко и безжалостно, почти в точности копируя интонации покойного отца. — Куда я собралась? Бежать за мальчишкой, который плюнул на мои правила? Умолять его вернуться и снова разрушать мою жизнь?» Она закрыла глаза, глубоко вдыхая ночной воздух. Иллюзии рухнули. Если она откроет эту дверь сейчас, пути назад уже не будет. Она признает свое поражение перед плотью. — Всё закончилось, — прошептала она в темноту. Голос дрожал, но она заставила себя выпрямить спину. — Всё закончилось, и это правильно. Так будет лучше. Утахиме сбросила капюшон, резко развернулась и зашагала обратно в дом. Она плотно закрыла за собой дверь кабинета, села за стол. Ей нужно было просто пережить это. Время лечат любые раны. Время же в Александрии всегда обладало свойством растягиваться. Она продолжала преподавать, ее лекции собирали полные залы, а слава о главе неоплатонической школы росла, привлекая всё новых слушателей. Внешне она оставалась безупречной идеальная, недосягаемая. Но внутри, в тишине своего разума, она вела изнурительную, проигрышную войну. Сатору Годжо не выходил у нее из головы. Его образ преследовал ее повсюду. Она видела тень его широких плеч в полумраке библиотеки, ей мерещился его бархатный, насмешливый голос в гуле рыночной площади. Хуже всего было по ночам. Когда она пыталась заснуть, ее предательская память услужливо подкидывала ей ощущения, тяжесть его руки на ее запястье, жар его кожи и тот самый взгляд уязвимый и покорный, которым он смотрел на нее в ее же внутреннем дворе. Она отчаянно пыталась заставить себя думать о движении небесных тел, но мысли неизбежно возвращались к римлянину с белыми волосами, который разбил в кровь лицо человека просто за то, что тот оскорбил ее имя. Она злилась на себя за эту слабость. Злилась на него за то, что он сдался так быстро, подтвердив ее худшие опасения о легкомыслии юности. Но эта злость не приносила облегчения, лишь усиливая тупую, ноющую пустоту где-то под ребрами. Очередной долгий день в Мусейоне подходил к концу. Студенты давно разошлись, и в огромном здании повисла гулкая, умиротворяющая тишина. Утахиме закончила сортировать новые папирусы, аккуратно разложила их по тубусам и, поправив складки плаща, направилась к выходу из крытой галереи. — Госпожа Утахиме! — раздался позади громкий, срывающийся голос, эхом отскочивший от высоких сводов. Сердце Утахиме пропустило удар. Оно забилось с такой сумасшедшей скоростью, что ей на мгновение показалось, будто оно сейчас пробьет грудную клетку. Дыхание перехватило. Он вернулся. Губы сами собой, против всякой воли, дрогнули в легкой, почти незаметной улыбке облегчения. Утахиме резко обернулась. Улыбка мгновенно сползла с ее лица. Перед ней стоял не высокий римлянин. Это был Юлиан, один из ее старших студентов, сын богатого местного землевладельца. Юноша тяжело дышал, видимо, бежал за ней от самого лектория. Лицо его покрылось пятнами смущения. Разочарование обрушилось на Утахиме свинцовой тяжестью. Она почти физически почувствовала, как рушатся те хрупкие, глупые надежды, которые она только что позволила себе испытать. — А... Юлиан, — ее голос прозвучал глухо, лишенный всякого выражения. — Что-то случилось? Юлиан сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел так, словно собирался броситься в пропасть. — Нет, наставница... Я... Я надеялся застать вас одну, — начал он, заикаясь и отводя глаза. Он попытался завести непринужденную светскую беседу, запинаясь, начал говорить о погоде, о последней лекции. Утахиме слушала его вполуха. Ее взгляд блуждал по пустым колоннадам, задерживаясь на тенях. В ее голове билась только одна злая, пульсирующая мысль: «Его здесь нет. Он не пришел. Ты сама всё испортила, а теперь стоишь и надеешься на чудо, как глупая девчонка». Она так глубоко погрузилась в свое мрачное оцепенение, что пропустила момент, когда тон Юлиана изменился, став торжественным и пугающе серьезным. — ...и поэтому, видя вашу мудрость, ваше непревзойденное достоинство, я понял, что ни одна женщина в Александрии не сравнится с вами, — донеслось до ее сознания. Утахиме нахмурилась, пытаясь сфокусироваться на лице студента. — К чему вы ведете, Юлиан? — устало спросила она, желая лишь одного, чтобы этот разговор скорее закончился. Юноша сделал шаг вперед и внезапно, совершенно неожиданно, опустился перед ней на одно колено. — Я прошу вас оказать мне величайшую честь, госпожа Утахиме, — его голос дрожал от волнения и искренности, глаза горели фанатичным обожанием. — Я хочу взять вас в жены. Мой отец одобрит этот союз. Вы больше не будете нуждаться ни в чем. Я обеспечу вас всем, вы будете править моим домом, а я буду благоговеть перед вашим умом до конца своих дней! Слова студента повисли в гулкой тишине галереи. Утахиме моргнула. Она посмотрела на стоящего перед ней на коленях юношу, и чувство отвращения, смешанного с расчетливым гневом, начало подниматься из самых глубин ее существа. — Что? — переспросила она, и ее голос прозвучал так тихо и угрожающе, что Юлиан инстинктивно вжал голову в плечи. — Я... я настолько восхищен вами, что хочу сделать вас своей женой... — пролепетал студент, уже понимая, что совершил фатальную ошибку, но не в силах остановиться. — Вы великолепны, и я... — Великолепна? — Утахиме перебила его, и в этом единственном слове прозвучала вся ненависть, которую она испытывала в этот момент. Ненависть к нему, за то, что он осмелился свести ее гений к роли послушной жены. Ненависть к обществу, которое видело в ней лишь трофей. И, самое главное, ненависть к Сатору Годжо за то, что он разбудил в ней ту самую уязвимую женственность, которая дала этому мальчишке смелость подумать, что она доступна для брака. Она не собиралась кричать или отчитывать его. Она собиралась преподать урок, который навсегда отобьет охоту у любого мужчины в этом городе смотреть на нее как на кусок плоти. Она медленно опустила руку в складки своего темного трибона. Под тяжелой тканью, в потайном кармане, она носила небольшой холщовый мешочек, предмет сугубо женской гигиены, скрытый от мужских глаз. Сегодня был первый день ее цикла, и этот факт сейчас казался ей подарком самих богов. Не сводя ледяного, пронзительного взгляда с побледневшего Юлиана, Утахиме достала кусок грубой ткани. На белом льне отчетливо алело свежее пятно менструальной крови. Юлиан замер, его глаза расширились от шока и непонимания. Утахиме небрежным, почти брезгливым жестом бросила окровавленную ткань прямо к его ногам. Кусок льна беззвучно упал на белый мрамор. — Вот что ты любишь на самом деле, юноша, — ее голос обрушился на него, как камнепад, уничтожая всё живое на своем пути. — Ты говоришь, что благоговеешь перед моим умом? Ложь. Ты смотришь на мою оболочку. Ты жаждешь обладать телом, которое подчинено животным инстинктам, грязи и гниению. Мой разум тебе недоступен, поэтому ты хочешь купить мою плоть за статус и деньги своего отца. Она сделала шаг вперед, возвышаясь над стоящим на коленях студентом, как безжалостное, карающее божество. — Запомни этот момент, Юлиан. И передай остальным. Моя истина не продается. Моя душа принадлежит только науке. А если вам так нужна физиология идите в Канопус. Но никогда больше не смейте оскорблять мой интеллект предложениями, которые годятся лишь для рыночных рабынь. Юлиан в ужасе отшатнулся, его лицо приобрело цвет пепла. Он вскочил на ноги, заикаясь и спотыкаясь о полы собственного гиматия, пробормотал невнятные извинения и, развернувшись, бросился бежать по галерее. Утахиме осталась стоять одна. Окровавленная ткань лежала на белом мраморе, как уродливое, болезненное клеймо. Дыхание Утахиме было тяжелым, грудь высоко вздымалась. Она сделала это. Она защитила свои границы самым радикальным, самым отвратительным способом из всех возможных. Но почему-то, глядя на этот кусок ткани, она не чувствовала триумфа. Она чувствовала лишь тошноту и тупую, пульсирующую боль. Она подняла взгляд, уставившись в пустоту коридора, и в абсолютной тишине тихо, почти беззвучно произнесла: — Я ненавижу тебя, Сатору Годжо... Она медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, наклонилась и подняла с холодного мрамора окровавленный кусок льна. Сжав грубую ткань в руке, она уставилась в ту сторону, куда убежал студент, и внезапная, непрошеная мысль пронзила ее разум: «А если бы на его месте был Сатору?» Если бы Годжо с его невыносимой наглостью, с его властным взглядом и привычкой нарушать любые правила оказался тем, кто произнес эти слова о браке? Бросила бы она эту тряпку ему? Да, несомненно. Ее гордость потребовала бы того же самого жеста. Но... убежал бы он? Утахиме горько усмехнулась, и эта усмешка больше походила на судорогу. Нет. Сатору бы не сбежал. Он бы не побледнел от ужаса, столкнувшись с неприглядной правдой женской физиологии. Скорее всего, он бы просто рассмеялся своим низким, бархатным смехом, шагнул бы к ней вплотную, без малейшего отвращения поднял бы этот кусок ткани и превратил бы ее главное оружие в очередной повод сократить дистанцию между ними. Он бы посмотрел ей прямо в глаза и сказал что-нибудь дерзкое, пугающе искреннее, разбивающее ее стоицизм вдребезги. От осознания этой разницы у нее болезненно сжалось горло. Скомкав ткань и спрятав ее обратно, Утахиме тяжело развернулась и побрела в сторону своего кабинета. Она была так глубоко погружена в свою внутреннюю пустоту, что даже не посмотрела в сторону темных ниш между колоннами. В густой тени за дальней колоннадой, сливаясь с наступающими сумерками, стоял Сатору. Он пришел сюда, переступив через собственную колоссальную гордость. Всю это время он злился, пил вино, пытался забыться в столичных развлечениях, но каждый раз перед глазами вставало ее бледное лицо и капли ледяной воды, стекающие по щекам. В конце концов, он сдался. Он пришел извиниться, принеся с собой резную шкатулку из черного дерева, подарок, который должен был стать символом перемирия. Но он опоздал ровно на мгновение, которого хватило, чтобы его уязвленное эго вынесло приговор. Сатору подошел к галерее как раз в тот момент, когда Юлиан окликнул Утахиме. Он увидел, как она остановилась. Увидел, как она обернулась, и на какую-то долю секунды на ее строгом, неприступном лице расцвела мягкая, слабая, полная надежды улыбка. Годжо не знал, что эта улыбка предназначалась ему, что она искала глазами его белые волосы. Он увидел лишь как Утахиме, выгнавшая его из своего дома как собаку, стоит и нежно улыбается какому-то местному смазливому аристократу. Затем он увидел, как Юлиан опустился перед ней на колено. Сатору не слышал слов. Расстояние и гул крови в ушах заглушили разговор. Но поза говорила сама за себя. Предложение. И она стояла там, не прогоняя его, не окатывая его водой, слушая его жалкий лепет. Темная, ядовитая волна ревности и ненависти захлестнула Годжо с головой. Значит, вот как? Ее стоицизм, это просто фарс? Она отвергла его помощь, отвергла его защиту, чтобы кокетничать с этим посредственным ничтожеством? Сатору не стал досматривать сцену. Его гордость, растоптанная и изрезанная, взбунтовалась. Он резко развернулся и ушел прочь за секунду до того, как Утахиме бросила ткань. Он унес с собой абсолютно искаженную, отравленную картину предательства. Вместо того чтобы искать встречи, Сатору прошел в ее пустой кабинет. Внутри царил идеальный порядок. Годжо подошел к массивному столу, с глухим стуком поставил на него шкатулку и написав небрежно письмо бросил его сверху. Взгляд его был пустым и холодным. Игры кончились. Спустя четверть часа Утахиме вошла в свой кабинет. Она устало прикрыла за собой дверь, подошла к столу, собираясь зажечь масляную лампу, и замерла. В полумраке выделялась незнакомая черная шкатулка. Сердце снова предательски дрогнуло. Утахиме дрожащими руками зажгла фитиль. Она осторожно подняла крышку и затаила дыхание. Внутри, покоясь на темно-синем бархате, лежал невероятной красоты механизм. Это была армиллярная сфера, портативная модель небесных тел, выполненная из тончайшего золота и бронзы. Но это была не просто игрушка. Присмотревшись, Утахиме с потрясением поняла, что в центре механизма, в хитросплетении шестеренок, были учтены те самые эксцентриситеты и поправки, над которыми они спорили, те самые расчеты, из-за которых она не спала ночами. Сатору не просто купил безделушку. Он собрал сам, используя лучших мастеров абсолютный математический шедевр. Искренняя, светлая радость вспыхнула в ее груди. Он не ушел навсегда. Он оставил это для нее! Утахиме с замиранием сердца отложила крышку и взяла пергамент. Развернула его, ожидая увидеть насмешливые извинения, приглашение на встречу или хотя бы привычную дерзость. Но на листе было написано всего несколько строк. «Мой отец призывает меня обратно в Рим. Политика не терпит отлагательств, а мое обучение здесь, судя по всему, исчерпало себя. Оставляю это в знак того, что даже безнадежные столичные юнцы способны усвоить урок. Возможно, когда-нибудь наши пути пересекутся вновь. Прощай, наставница. С.Г.» Утахиме перечитала короткое послание второй раз, затем третий, словно надеясь найти между строк скрытый смысл. Но его там не было. Он уезжал. Возвращался в свою сияющую столицу, в мир интриг, императоров и знатных матрон, оставляя ее здесь, в окружении пыльных свитков и фанатиков. Возможно, когда-нибудь. В языке патрициев это означало «никогда». Радость, только что согревавшая ее, вытекла без остатка, сменившись ледяным ужасом потери. Утахиме медленно опустилась в свое деревянное кресло. Пергамент выпал из ее ослабевших пальцев. Она смотрела на золотую сферу, идеальную в своей геометрии, и впервые в жизни чувствовала, что вся ее мудрость, все ее знания Вселенной не стоят абсолютно ничего. Первая слеза сорвалась с ресниц и упала на деревянную столешницу. За ней вторая. Утахиме, женщина, которая не плакала даже на похоронах собственного отца, закрыла лицо руками. Плечи мелко задрожали. В тишине кабинета раздался тихий, сдавленный всхлип.