Lux Alexandriae

Два года пролетело над Александрией, подобно тяжелой песчаной буре, оставляя после себя изменившийся до неузнаваемости ландшафт. Время, которое раньше измерялось для Утахиме лишь открытиями, прочитанными лекциями и плавным ходом светил, теперь приобрело густой, металлический привкус тревоги. Улицы великого города дышали напряжением. Изящные мраморные статуи древних богов, веками украшавшие перекрестки и площади, всё чаще оказывались изуродованными под покровом ночи, со сбитыми лицами, измазанные грязью. Новая религия пустила глубокие, цепкие корни в самое сердце империи. Она больше не пряталась в катакомбах. Она диктовала свои условия, опираясь на агрессивную, сплоченную массу и фанатичную уверенность в своей исключительной правоте. В прохладном, скрытом от уличного шума зале библиотеки Мусейона собрался узкий круг городской элиты. За круглым столом сидели те, в чьих руках всё еще находились остатки светской власти и богатства Александрии, престарелые члены магистратуры, двое судей в белоснежных тогах, крупный торговец зерном Клеарх и Утахиме. Для этих влиятельных, но до смерти напуганных мужчин присутствие главы философской школы было сродни присутствию оракула. Они привыкли полагаться на ее безошибочный, лишенный эмоций разум. На столе были разложены свитки с налоговыми ведомостями и планами поставок провизии, но экономика заботила собравшихся в последнюю очередь. Разговор, начавшийся с обсуждения пошлин на оливковое масло, неотвратимо сполз в ту опасную, темную пропасть, на краю которой балансировал весь город. — Они забрали храм на восточной окраине, — глухо произнес один из судей, нервно потирая переносицу. — Вчера на рассвете. Просто выломали бронзовые двери, вытащили алтарь на площадь и разбили его кувалдами. А потом повесили над входом свой символ. Городская стража даже не попыталась вмешаться. Мои люди говорят, что половина стражников уже тайно сочувствует им. — Это открытый захват власти, — Клеарх тяжело оперся локтями о стол, его лицо, обычно румяное и самодовольное, осунулось. — Мои корабельщики боятся выходить в порт поодиночке. Эти люди в черных одеждах бродят по докам целыми стаями. Они называют нас идолопоклонниками и обещают геенну огненную каждому, кто не преклонит колени перед их догматами. В зале повисла тяжелая тишина. Все взгляды медленно скрестились на Утахиме. Она сидела во главе стола. Лицо ее оставалось бесстрастным, но в уголках глаз залегли тени от постоянного недосыпания и колоссального интеллектуального напряжения. Отъезд Сатору Годжо оставил в ее душе зияющую, саднящую рану, которую она безжалостно прижгла раскаленным железом работы. Она запретила себе вспоминать. Запретила сожалеть. И теперь лишь изредка, когда ночи становились слишком холодными, она доставала из запертого ящика стола невероятную золотую сферу, подолгу смотрела на нее и снова запирала во тьме. — Что скажете вы, госпожа Утахиме? — робко нарушил тишину старый магистрат, глядя на нее с мольбой. — Вы общаетесь с умами со всей империи. Как нам относиться к этой... новой силе? Она грозит поглотить нас. — Вы позволяете страху затуманить вашу способность к логическому анализу, — ее голос прозвучал ровно, звонко и успокаивающе. — Платон открыл нам Идею Блага, но Истина, стоящая за ней, превыше любой формы и имени. Она - Единое, к которому стремится любая душа, какими бы земными символами мы ни пытались её описать Она сделала легкий, грациозный жест рукой, указывая на высокие стеллажи со свитками. — То, что мы наблюдаем сейчас на улицах — это не битва богов. Это кризис человеческого невежества. Среди моих учеников есть юноши, принадлежащие к этой новой религии. Они с тем же рвением изучают геометрию и астрономию. Они постигают законы мироздания, и их вера не делает их слепыми к науке. Я отношусь к ним так же, как к тем, кто чтит древний пантеон. Знание не имеет религиозной принадлежности. — Вы судите о них по лучшим умам Мусейона, госпожа! — не выдержал Клеарх, повысив голос. — Но те, кто громит храмы - это не ваши ученики! Это толпа, которой сказали, что разрушение - это путь к спасению! — Толпа всегда была слепым орудием, Клеарх, — философски парировала Утахиме, не меняя тона. — Их ярость порождена не столько новой верой, сколько бедностью, болезнями и социальной несправедливостью. Религия для них лишь удобный повод выплеснуть гнев на тех, кто богаче и успешнее. Наша задача как людей разумных не отвечать ненавистью на ненависть, а сохранять порядок. Просвещать тех, кто готов слушать, и использовать закон против тех, кто нарушает мир в городе. Если мы поддадимся панике и начнем отвечать насилием, мы сами уподобимся варварам, от которых хотим защититься. Судья в белоснежной тоге горько усмехнулся, покачав головой. — Закон? Ваши слова прекрасны, госпожа Утахиме. Они звучат так, словно мы всё еще живем во времена золотого века Империи. Но законы Александрии сейчас переписываются не в префектуре. Они переписываются на кафедрах их храмов. Судья подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Вы говорите о просвещении, потому что смотрите на всё через призму науки. Но вы недооцениваете того, кто стоит за этим хаосом. Толпа - орудие, вы правы. Но у этого орудия появился новый, безжалостный хозяин. Вы слышали имя их нового духовного лидера? Человека, который подмял под себя все разрозненные приходы после смерти прошлого епископа? Утахиме чуть заметно нахмурилась. Она не интересовалась внутренней политикой чужих культов, предпочитая держаться в стороне от религиозных распрей, но это имя в последние недели всё чаще ядовитым шепотком проскальзывало в кулуарах власти. — Сугуру Гето, — произнес Клеарх. — Именно он, — подтвердил судья, нервно оглядываясь. — Гето. Это не просто священник, читающий проповеди о смирении и любви к ближнему. Это жестокий, гениальный политик. Он молод, невероятно харизматичен и обладает умом, который, простите меня, госпожа, по своей расчетливости может сравниться с вашим. Только его цель не познание истины, а абсолютная, тотальная власть. Один из старых магистратов закивал, его руки, лежащие на столе, мелко дрожали. — Мои соглядатаи доносят страшные вещи. Гето собирает вокруг себя армию. Но на деле это отряды фанатиков, преданных ему лично. Они патрулируют улицы. Гето открыто заявляет, что светская власть префектуры - это прах по сравнению с властью духовной. Он перестраивает древние храмы не из религиозного экстаза, а чтобы продемонстрировать свою силу. Утахиме слушала эти речи, сохраняя на лице абсолютное спокойствие, но глубоко внутри нее начал сворачиваться тугой, холодный узел предчувствия беды. Описание этого человека пугало. Религия, помноженная на фанатизм толпы и направляемая холодным, расчетливым умом - это была формула идеального разрушения. — Если этот Гето действительно так опасен, как вы говорите, — холодно резюмировала Утахиме, складывая руки на столе в замок, — то почему префектура бездействует? Почему не запросит дополнительные легионы из Константинополя или Рима для наведения порядка? — Потому что наше кресло префекта пустует уже второй месяц, — с горечью ответил судья. — Прежний наместник сбежал, испугавшись покушения. Город обезглавлен. Гето пользуется безвластием, чтобы укрепить свои позиции до прибытия нового префекта. И я боюсь, госпожа Утахиме... — судья поднял на нее полный отчаяния взгляд, — я боюсь, что когда новый посланник Императора ступит на берег Александрии, спасать здесь будет уже нечего. Гето сожжет этот город вместе со всеми нашими книгами, если мы не преклоним перед ним колени. Утахиме сидела в главном зале библиотеки одна, склонившись над переводом древнего трактата по механике, когда тяжелые бронзовые двери, ведущие во внутренний двор, протяжно скрипнули. Она не подняла головы, пока звук шагов не эхом не разнесся под сводами. Это не были робкие шаги учеников или шарканье старых архивариусов. Это была мерная, тяжелая и абсолютно уверенная поступь людей, которые привыкли, что перед ними расступается толпа. Утахиме медленно отложила тростниковое перо и выпрямилась. По проходу между стеллажами к ней приближалась процессия. Впереди шел высокий, статный мужчина в темных, лишенных роскоши, но безупречно скроенных одеждах священника. Его длинные черные волосы были собраны на затылке, а на лице играла мягкая, почти умиротворенная улыбка. За его спиной, словно тени, двигались пятеро мужчин. На них были грубые плащи парабаланов — больничных братьев, но их крепкие, мускулистые фигуры, мозолистые руки и холодные, цепкие взгляды выдавали в них не сиделок, а тренированных бойцов, слепо преданных своему пастырю. Они рассредоточились по залу без единого слова, блокируя выходы, но при этом сохраняя почтительное расстояние. Мужчина в темных одеждах остановился в нескольких шагах от стола Утахиме. — Да пребудет с вами мир, госпожа Утахиме, — его голос оказался неожиданно приятным, глубоким и спокойным. В нем не было ни капли той истеричной желчи, с которой кричали уличные проповедники. — Мир редкий гость в Александрии в эти дни, Сугуру Гето, — ровно ответила Утахиме, глядя ему прямо в глаза. Она не стала вставать, демонстрируя, что в этих стенах хозяйкой остается она. — Чем Мусейон обязан визиту человека, чья паства с таким усердием уничтожает наследие прошлого на наших улицах? Гето мягко рассмеялся. Это был искренний, тихий смех человека, оценившего хорошую шутку. — Вы прямолинейны. Это качество, которое я всегда ценил в истинных мыслителях, — он плавно, без приглашения опустился в кресло напротив нее, сложив руки на коленях. — Я пришел не как разрушитель, Утахиме. Я пришел как строитель. И как человек, искренне восхищающийся вашим умом. Он бросил взгляд на развернутые свитки. — Неоплатонизм. Единое Благо, из которого эманирует всё сущее. Вы учите, что математика - это язык, на котором говорит Вселенная, — Гето произносил сложные философские термины с такой легкостью, словно сам годами сидел за этими партами. — Знаете, я нахожу ваши идеи поразительно созвучными истинной вере. Ваш «Единый» -это просто античный псевдоним нашего Творца. Ваши расчеты орбит - это не что иное, как попытка измерить величие Его замысла. Вы гениально описываете творение, госпожа. Вам не хватает лишь одного шага, чтобы назвать имя Творца. Утахиме слушала его внимательно, и ее внутреннее напряжение росло с каждой секундой. Этот человек был во сто крат опаснее любого фанатика с факелом. Он был образован. Он был умен. И он виртуозно играл понятиями. — Математика не нуждается в именах, — холодно отрезала она. — Аксиома остается верной вне зависимости от того, кто в нее верит. Геометрия не требует жертвоприношений и не сжигает тех, кто ошибся в расчетах. Вы пытаетесь натянуть строгую науку на изменчивый каркас догматов. Гето понимающе кивнул, словно ее отказ был лишь частью интересной шахматной партии. Улыбка не сходила с его губ. — Догматы изменчивы, вы правы. Но они объединяют людей, — мягко парировал он, подавшись чуть вперед. — Посмотрите на этот город, Утахиме. Старые боги мертвы. Светская власть префектуры - это гниющий труп, который развалится со дня на день. Городу нужен новый порядок. Единая воля. И у меня есть эта воля. Но мне нужен ваш разум. Он выдержал паузу, позволяя своим словам осесть в тишине библиотеки. — Я предлагаю вам сделку, о которой мечтал бы любой философ. Вы выходите на балкон моего главного храма и публично, перед всем городом заявляете, что Мусейон отныне служит высшей божественной цели. Что ваша наука - это лишь инструмент постижения нашей веры. Взамен я даю вам свое слово: ни один свиток в этом здании не пострадает. Ни один человек не смеет переступить порог Мусейона. Школа продолжит работу под моим личным покровительством, а вы, Утахиме, станете моей правой рукой. Моим главным советником. Мы будем править умами этого города вместе. Разве это не высшее благо направить слепую толпу к свету с помощью вашей? Это был дьявольский соблазн. Он предлагал ей спасение дела всей ее жизни, абсолютную безопасность и беспрецедентную власть. Большинство мужчин в Городском Совете продали бы души за меньшее. Но Утахиме видела его насквозь. Она смотрела в его темные, умные глаза, и на ее губах появилась едва заметная, ледяная усмешка. — Вы гениальный политик, Гето, — произнесла она, и ее слова падали, как капли застывшего металла. — Вы заворачиваете жажду тотального контроля в красивые слова о спасении. Но я ученый. Я привыкла препарировать суть явлений. Она встала из-за стола, возвышаясь над ним. — Вы не ищете союзника. Вам нужен красивый ошейник, чтобы надеть его на науку и заставить ее служить вашим амбициям. Вам нужно мое имя, чтобы легитимизировать вашу власть над теми, кто еще способен мыслить. Если я выйду на этот балкон и скажу, что дважды два равно пяти во имя вашей веры, я предам единственного бога, которому служу - Истину. А Мусейон, построенный на лжи, превратится просто в еще один храм вашего тщеславия. Мой ответ нет. Впервые за время их разговора улыбка Сугуру Гето дрогнула. В его глазах мелькнула холодная, пугающая бездна, но он быстро взял себя в руки. Он плавно поднялся с кресла, поправляя складки своих одежд. — Какая трагичная, поистине античная гордость, — тихо вздохнул он, с показным сожалением качая головой. — Вы выбираете пепел вместо триумфа, Утахиме. Я искренне скорблю о том, что такой блестящий ум так слеп к реальности. Он развернулся и направился к выходу. Пятеро молчаливых парабаланов синхронно шагнули за ним, образуя живой щит. У самых дверей Гето остановился. Он не стал оборачиваться, лишь слегка повернул голову. Тень от высокой арки упала на его лицо, делая мягкую улыбку почти зловещей. — Я человек мира, госпожа Утахиме, — произнес он бархатным, вкрадчивым голосом, который эхом разнесся по пустой библиотеке. — Я-то не хочу насилия. Но моя паства... народ сейчас так возбужден, так жаждет очищения. Боюсь, если они узнают, что вы отвергли божью благодать, они могут не сдержаться. Берегите себя. Тяжелые двери с глухим стуком закрылись, отсекая его фигуру. Утахиме осталась одна среди тысяч свитков. Иллюзий больше не оставалось. Часы были запущены, и она знала, следующий удар будет нанесен не словами. Удар Сугуру Гето оказался не прямым физическим насилием, как ожидали многие, а расчетливой, удушающей осадой. Поняв, что Утахиме не сломить уговорами и не купить обещаниями власти, он решил выбить из-под ее ног сам фундамент ее влияния - людей. Спустя всего несколько дней после его визита в Мусейон, с кафедр перестроенных храмов и на рыночных площадях зазвучал новый, негласный, но железобетонный указ духовного лидера. Гето не просил префектуру запрещать философию официально. Он поступил умнее. Он обратился к своей стремительно растущей пастве, к тем, кто уже принял новую веру, и к тем знатным горожанам, кто поспешил креститься из страха за свои богатства. Слова Гето, переданные через его проповедников, были мягкими, но пропитанными смертельным ядом: «Тот, кто ищет совета у языческой жрицы, сам становится соучастником ее греха. Тот, кто доверяет свой разум ее бесовским цифрам, отрекается от божественного света и будет отлучен от паствы, признан еретиком и изгнан из общества праведных». В Александрии, где толпа парабаланов патрулировала улицы, статус «еретика» означал не просто социальную смерть. Он означал конфискацию имущества, погромы и вполне реальную угрозу для жизни. И городская элита, еще вчера восхищавшаяся умом великой Утахиме, дрогнула. Первыми исчезли чиновники. Те самые судьи и торговцы, которые неделей ранее искали у нее спасения, теперь отворачивались, если их колесницы случайно пересекались на узких улицах Брухиона. Клеарх, который клялся Мусейону в вечной благодарности и щедро жертвовал золото за спасенные склады зерна, прислал к дверям Утахиме раба с трусливой, путаной запиской. В ней он, ссылаясь на «тяжелые времена» и «заботу о душе», сообщал, что больше не нуждается в ее консультациях. Он принял новую религию, чтобы сохранить свой бизнес, и теперь был вынужден играть по правилам Гето. Затем начали пустеть лекционные залы. Каждое утро Утахиме наблюдала одну и ту же удручающую картину: отцы семейств, облаченные в скромные темные одежды новообращенных, спешно забирали своих сыновей из Мусейона. Юноши, которые еще вчера с горящими глазами спорили о природе света и тени, прятали взгляды и покорно шли за родителями, унося с собой восковые таблички. «Мой сын не будет гореть в вечном огне ради геометрии», бросил ей в лицо один из знатных патрициев, прежде чем увести своего одаренного наследника. Огромный амфитеатр главного лектория, в котором еще недавно не хватало места для всех желающих, начал стремительно пустеть. Сначала исчезла половина студентов. Затем еще треть. Эхо в зале стало гулким, отражаясь от пустых деревянных скамей. Мусейон умирал, задыхаясь в изоляции. Но Утахиме не сломалась. В то время как другие философы в страхе запирались в своих домах или спешно паковали свитки, чтобы бежать на Кипр или в Афины, она каждое утро надевала свой темный трибон и выходила к кафедре. Она осталась практически одна. В зале сидело едва ли два десятка самых преданных, бесстрашных учеников. Утахиме читала лекции так, словно перед ней сидели сотни людей, словно за окнами не собирались черные тучи фанатизма. Ее голос, чистый и ледяной, разрезал гулкую тишину зала, выводя доказательства теорем Архимеда и Птолемея. Она не позволяла себе ни секунды слабости, не жаловалась на предательство друзей и не комментировала политику. Ее стойкость стала последним бастионом здравого смысла в сходящем с ума городе. Она продолжала держать факел знаний, даже когда тьма подступила вплотную. Был поздний вечер. Очередной изнурительный день подошел к концу. Последние ученики, тихо переговариваясь, покинули лекторий, поспешив разойтись по домам до наступления темноты, когда улицы переходили под власть патрулей Гето. Утахиме осталась в зале совершенно одна. Она медленно стирала мел с большой грифельной доски, физически ощущая, как пустота этого огромного здания давит ей на плечи. Вдруг за ее спиной, со стороны главных двойных дверей, раздался звук шагов. Утахиме замерла, не опуская тряпки. Это не могли быть стражники, они давно перестали заходить в Мусейон. Это не могли быть ее студенты. Шаги были неспешными, но в них слышалась странная, пугающая тяжесть. Кто-то медленно спускался по каменным ступеням амфитеатра прямо к ее кафедре. Она глубоко вздохнула, собирая волю в кулак, и медленно повернулась, ожидая увидеть перед собой фанатиков Гето или самого духовного лидера, пришедшего насладиться ее унижением. Но человек, выступивший из густой тени колонн в тусклый свет одинокой масляной лампы, не носил черных одежд парабаланов. Тяжелый, мерный звук его шагов, так напугавший ее, исходил от армейских калиг - высоких кожаных сандалий с подкованной металлом подошвой, в которых ходили высшие римские чины. — Я смотрю, твои методы преподавания стали еще жестче, наставница, — его голос, низкий, глубокий и до боли знакомый, разрезал тишину зала, заставив тысячу мурашек мгновенно пробежать по ее спине. — Ты разогнала весь курс, чтобы наконец-то насладиться звуком собственного голоса? Пальцы Утахиме разжались. Тряпка, испачканная в белой меловой пыли упала на пол. Она стояла, словно громом пораженная, не в силах ни сделать вдох, ни отвести взгляд. Это был он. И одновременно совершенно не он. От того скучающего, импульсивного столичного студента, который два года назад сбежал из Александрии, остался лишь пронзительный, голубой цвет глаз. И шрам над левой бровью. Сатору Годжо возмужал так, как могут возмужать только те, кто прошел через жестокие, безжалостные жернова имперской политики Константинополя и Рима. Его плечи раздались вширь, юношеская угловатость сменилась опасной, литой грацией хищника, наделенного абсолютной властью. Его осанка стала жесткой, почти стальной. Но главное было в том, во что он был одет. Поверх белоснежной, идеально выглаженной туники был небрежно переброшен тяжелый военный палудаментум - плащ глубокого, насыщенного пурпурного цвета. Цвета, который в Империи имел право носить только один человек, помимо самого Императора. Мозг Утахиме, натренированный годами математического анализа, сложил детали пазла за долю секунды. Пустующее кресло светского правителя. Пурпурный плащ. Тяжелые шаги подкованных калиг. Сатору Годжо вернулся в Египет не как студент. Он вернулся как Praefectus Augustalis. Личный представитель Императора. Наместник. Единственный человек в Александрии, в чьих руках была сосредоточена реальная армия и закон. Единственный, кто мог остановить Сугуру Гето. — Сатору... — ее голос дрогнул, предательски сорвавшись на шепот. Смесь оглушительного облегчения от того, что он жив и стоит прямо перед ней, ярости за те два года изматывающего, глухого одиночества, и дикого, иррационального страха перед собственным рвущимся наружу сердцем пригвоздили ее к месту. Он сделал еще несколько шагов, останавливаясь в паре метров от кафедры. Свет лампы упал на его лицо, и Утахиме невольно задержала дыхание. Сатору смотрел на нее, и за его привычной, самоуверенной ухмылкой скрывалась жадность человека, который два года шел через пустыню и наконец увидел воду. Она была всё такой же. Бледная, строгая, затянутая в свой грубый темный трибон, с упрямо сжатыми губами. Невероятно красивая в своем одиноком, непреклонном бунте против всего мира. — Что, даже не поздороваешься с префектом? — он чуть склонил голову набок, его губы изогнулись в лукавой улыбке. — Римский Сенат учил меня, что в Египте более гостеприимные традиции. — Два года, — выдохнула Утахиме. Гнев наконец-то пробился сквозь шок, возвращая ей способность говорить. Она шагнула из-за кафедры, ее темные глаза гневно вспыхнули. — Два года тишины. Ты бросил на мой стол золотую игрушку, оставил жалкую записку и исчез! А теперь врываешься в мой мир в императорском пурпуре и ждешь, что я брошусь к тебе на шею?! Сатору перестал улыбаться. Он сделал резкий шаг навстречу, стирая между ними безопасную дистанцию, так что Утахиме пришлось инстинктивно запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Игрушку? — его голос понизился, став вибрирующим и серьезным. — Я оставил тебе доказательство того, что я понял твой разум. И я уехал, потому что студент Сатору Годжо не мог защитить тебя. Что бы я сделал, останься я здесь? Продолжал бы бить морды уличным проповедникам, пока нас обоих не закидали бы камнями? Ты сама кричала, что тебе не нужен цепной пес. Ты была права. Он поднял руку и почти коснулся ее щеки, но в последний момент сжал пальцы в кулак и опустил руку. — Чтобы защитить того, кто стоит на вершине, нужно самому стать вершиной, Утахиме, — жестко произнес он. — Я прошел через змеиное гнездо столицы. Я принял их правила игры, чтобы получить этот пурпур. Потому что только эта ткань дает мне легитимное право ввести легионы в город и перерезать глотку каждому, кто посмеет угрожать тебе. Утахиме горько усмехнулась, скрестив руки на груди. В ее взгляде мелькнула настороженность. За эти годы она слишком хорошо выучила правила политических игр. — Принял их правила? Насколько далеко ты зашел, Сатору? Говорят, чтобы получить эту должность, нужно доказать свою верность Константинополю не только мечом, но и духом. Она окинула его тяжелым, оценивающим взглядом. — Ты принял их религию. Ты принял крещение, не так ли? Годжо не отвел взгляда. В его глазах не было ни стыда, ни фанатичного блеска. — Да, — спокойно ответил он. — Я крестился. Я римский патриций, Утахиме. Религия для меня - это инструмент. Такой же, как этот плащ или печать префектуры. Это политика. Константинополь требует одной веры, и я дал им то, что они хотели, чтобы получить власть над Египтом. Но не путай меня с этим фанатиком Гето. Его лицо исказила гримаса неподдельного отвращения. — Для меня крест - это инструмент управления империей, скрепляющий ее границы. А для Сугуру Гето - это дубина, которой он с наслаждением крошит черепа инакомыслящих, прикрывая свою жажду абсолютной власти именем бога. Он думает, что обезглавил этот город. Он ошибся. Утахиме слушала его, и ледяной узел, стягивавший ее грудь все эти месяцы, начал медленно распускаться. Он не стал фанатиком. Он остался тем же рациональным, холодным в своих суждениях Сатору, просто теперь в его руках была реальная сила. Она опустила взгляд на его военные сандалии, затем снова посмотрела на шрам над левой бровью. Вся ее злость испарилась, оставив лишь изматывающую, щемящую нежность, которую она больше не имела сил прятать. — Они пытались заставить меня замолчать, — тихо, почти шепотом произнесла она, впервые за долгое время позволяя себе пожаловаться. В ее голосе сквозила чудовищная усталость. — Он запретил людям слушать меня. Мои ученики... они ушли, Сатору. Я осталась одна в пустом зале. Годжо почувствовал, как внутри него что-то болезненно сжалось. Увидеть Утахиме, всегда такую гордую и неприступную, с опущенными плечами в пустом зале - это было невыносимо. Он не стал сдерживаться. Шагнув вплотную, он мягко, но уверенно взял ее за плечи, посылая импульсы тепла прямо к ее замерзшему сердцу. Утахиме вздрогнула, но не отстранилась. — Ты больше не одна, — его голос стал таким тихим и глубоким. — Я здесь. И я клянусь всеми богами, старыми и новыми, никто больше не посмеет угрожать тебе в этом городе. Я снесу Гето голову с плеч прежде, чем он приблизится к дверям библиотеки. Он смотрел на ее лицо, изучая каждую черточку, каждую тень под ее глазами. Два года он мечтал об этом моменте. Он еще не был готов произнести те самые слова, которые окончательно лишили бы его путей к отступлению, но ему отчаянно нужно было знать, что всё это было не зря. Его губы снова тронула дерзкая, знакомая ухмылка, хотя глаза оставались пугающе серьезными. — Но прежде чем я отправлюсь рубить головы и наводить порядок в этом сумасшедшем доме, — он чуть склонился к ее лицу, обдавая ее теплым дыханием, — пока скажи мне, что ты тоже скучала. Иначе, клянусь, я прямо сейчас прикажу арестовать тебя за оскорбление представителя Императора. Утахиме подняла на него глаза. В них стояли слезы, которых она не стыдилась. Губы дрогнули, но она не смогла сдержать слабой, но абсолютно искренней улыбки. — Ты невыносимый, самодовольный идиот, Годжо, — прошептала она, и, подавшись вперед, впервые позволила себе уткнуться лбом в плечо мужчины принесшей ей спасение.