Lux Alexandriae

Весть о нападении на колесницу достигла Претория быстрее, чем Утахиме успела добраться до своего дома. Для Сатору, услышавшего доклад бледного от страха центуриона, мир на долю секунды перестал существовать. Ослепительная ярость затопила его разум. Гето посмел пустить ей кровь. Первым, инстинктивным порывом Сатору было поднять легионы, окружить главный храм Сугуру и сжечь его дотла вместе со всеми, кто носил черные плащи. Но Годжо был сыном Рима. Сквозь пелену гнева пробился трезвый рассудок, Гето именно этого и ждет. Он хочет спровоцировать бойню, чтобы выставить префекта кровавым тираном. — Отправь отряд к ее дому, — приказал Сатору. — Немедленно забрать ее и привезти в Преторий. Под охраной. Если на улицах будет сопротивление, пробиваться щитами, но мечи без моего приказа не обнажать. Выполнять. Спустя полчаса вооруженный отряд окружил дом Утахиме. Но когда центурион переступил порог внутреннего двора, он столкнулся с препятствием, непреодолимым даже для римской армии. Утахиме стояла у дверей своего кабинета, бледная как полотно. Половина ее лица была скрыта под наспех наложенной, уже пропитавшейся кровью повязкой. Ее била мелкая дрожь от пережитого шока и боли. — Я никуда с вами не поеду, — отчеканила она, когда центурион передал приказ префекта. — Я глава философской школы, а не преступница. Завтра на рассвете у меня и я буду читать ее со своей кафедры. Возвращайтесь к своему господину и передайте, я не прячусь от людей за спинами солдат. — Госпожа, префект приказал доставить вас для вашей же безопасности... — попытался возразить офицер. — Если я сейчас сбегу под покровом ваших щитов, я признаю их победу. Я уподоблюсь трусам. Уходите! Пока во дворе разворачивалась эта сцена, на улице начала собираться толпа. Слух о том, что солдаты окружили дом «языческой блудницы», разлетелся по кварталу молниеносно. Фанатики и зеваки, подогреваемые людьми Гето, стягивались к воротам. Увидев вооруженных легионеров, толпа сделала совершенно иной, извращенный вывод. — Слава префекту! — взревел кто-то на улице. — Он прозрел! Он арестовывает ведьму! — В темницу ее! На костер! Центурион оказался в безвыходном положении. Он не имел права применять силу к женщине, которую префект оберегал как зеницу ока, но и уйти без нее не мог. Внезапно толпа у ворот качнулась. Легионеры в оцеплении сомкнули щиты, но кто-то быстро и бесшумно проскользнул сквозь их строй. Во внутренний двор шагнула высокая фигура, закутанная в грязный, грубый плащ путешественника. Лицо скрывал глубокий капюшон. Незнакомец подошел к центуриону, сделал короткий жест рукой, и солдаты мгновенно отступили на несколько шагов, отворачиваясь. Фигура откинула капюшон. Утахиме судорожно вдохнула. Под грубой, пыльной тканью скрывался Сатору. Он приехал инкогнито, оставив свою пурпурную тогу, чтобы не привлекать внимания безумствующей толпы и пробраться к ней лично. Но как только Годжо поднял на нее глаза и увидел кровавое пятно, расползающееся по белой ткани на ее скуле, его лицо исказилось. Маска расчетливого политика треснула. Он сделал шаг к ней, его руки сами собой потянулись к ее лицу, но Утахиме резко отшатнулась, вскинув подбородок. — Зачем ты пришел? — ее голос дрожал от сдерживаемого гнева и боли. — Чтобы лично заковать меня в цепи? Послушай улицу, Сатору! Твои солдаты окружили мой дом, и теперь весь город уверен, что меня арестовывают за колдовство! Ты подыгрываешь Гето! Ты подтверждаешь каждое его слово! — Замолчи и собирайся, — прорычал Сатору, сжимая кулаки. Он едва сдерживался, чтобы не выбить двери и не пойти крушить толпу голыми руками. — Ты едешь со мной. — Нет! Я останусь здесь. Мой отец учил меня не сгибаться перед... — К черту твоего отца!— голос Сатору сорвался. Нависнув над ней, его голубые глаза пылали безумием и паникой. — Посмотри на себя! Они разбили тебе лицо! А если бы это был не камень? Если бы это был нож? Ты хочешь умереть здесь, в луже собственной крови, просто чтобы доказать свою гордость?! — Я доказываю свое право на свободу мысли! — крикнула она в ответ, не отступая ни на дюйм, хотя в уголках ее глаз блеснули слезы. Сатору тяжело, прерывисто выдохнул. Он понял, что логику упрямой женщины не пробить эмоциями. Ей нужны были переменные. Он отступил на полшага, его лицо внезапно стало пугающе спокойным и жестким. — Хорошо. Ты хочешь играть в эту игру, наставница? Давай сыграем, — шепотом произнес он. — Ты отказываешься ехать со мной. Значит, я оставляю тебя здесь. Но поскольку я поклялся защищать тебя, я не могу оставить тебя без охраны. Через час вокруг твоего дома встанет полная когорта - пятьсот тяжеловооруженных легионеров. Утахиме нахмурилась, чувствуя, как холод ползет по позвоночнику. — Гето не упустит этот шанс, — безжалостно продолжил Сатору. — Ночью он пошлет сюда своих парабаланов с факелами. Мои солдаты получат приказ убивать каждого, кто приблизится к ограде. И они убьют. Они вырежут сотни ослепленных верой идиотов. Кровь зальет Брухион. Наутро они увидят горы трупов своих братьев, и в городе вспыхнет восстание. Мне придется ввести всю армию. Мы будем резать их на улицах, жечь их кварталы, чтобы подавить бунт. Александрия умоется кровью тысячи невинных. Он наклонился так близко, что Утахиме почувствовала жар его тела. — И всё это, Утахиме, произойдет только по одной причине. Потому что ты сочла свою личную гордость и завтрашнюю лекцию более важными, чем жизни тысяч горожан. Утахиме задохнулась. Сатору применил против нее ее же собственное оружие. Он выстроил безупречную цепь причин и следствий, в которой ее упрямство становилось триггером для массовой бойни. Она посмотрела в его глаза и поняла, он не блефует. Плечи Утахиме безвольно опустились. — Ты... ты чудовище, Годжо, — прошептала она, закрывая глаза. — Я префект Рима, — жестко ответил он. — А теперь надень плащ. Мы уходим. Сатору снова накинул капюшон, скрывая белые волосы. Утахиме набросила темную паллу на голову, стараясь скрыть окровавленную повязку. Когда они вышли за ворота, легионеры мгновенно сомкнули вокруг них строй, подняв большие прямоугольные щиты и образовав живой коридор до закрытой колесницы. Толпа, увидев, как Утахиме выводят под конвоем, взорвалась торжествующим воем. — Ведьму увозят! Смерть язычнице! — неслось со всех сторон. Люди тянули руки, пытаясь прорваться сквозь заслон щитов, легионеры грубо отталкивали их древками копий. Иллюзия ареста была полной. Утахиме шла, опустив голову, чувствуя, как сгорает в этом крике дело всей ее жизни. Сатору шел вплотную к ней, почти касаясь ее плеча, его рука под плащом лежала на рукояти меча. Они были уже в двух шагах от колесницы, когда оцепление дрогнуло. Высокий, тощий монах-парабалан, чьи глаза горели, сумел прорваться сквозь щиты легионеров. В его руке был зажат тяжелый, неровный кусок гранита. — Изыди, проклятая! — заорал он нечеловеческим голосом, замахиваясь, чтобы бросить камень прямо в лицо Утахиме. Сатору отреагировал. Он не успевал вытащить меч. Он просто сделал шаг вперед, заслоняя Утахиме своим телом. Удар был страшной силы. Камень врезался Сатору в голову, чуть выше виска. От удара грубый капюшон слетел с его головы, обнажая ослепительно белые волосы. Годжо пошатнулся. В глазах потемнело. Толпа на долю секунды онемела, узнав префекта. Монах, бросивший камень, замер с открытым ртом, осознав, в кого он только что попал. — Убить его! — взревел центурион. Легионеры с лязгом обнажили мечи, готовые в ту же секунду растерзать монаха и броситься на толпу, рубя всех без разбору за покушение на наместника Императора. Утахиме вскрикнула, ее руки судорожно вцепились в плащ Сатору, чтобы удержать его от падения. — СТОЯТЬ! — голос Сатору, пропитанный болью, но не утративший железной власти, ударил по ушам солдат. Он выпрямился, хотя мир перед глазами плыл, и поднял руку, останавливая легионеров. Кровь текла по его лицу, капая на брусчатку. Он сглотнул ярость, которая разрывала его изнутри. Если они убьют монаха сейчас, начнется та самая бойня, ради предотвращения которой он только что сломал волю женщины, которую любил. — Держать строй! — прорычал Сатору. Он схватил Утахиме за локоть и буквально втолкнул ее в темное нутро колесницы, запрыгивая следом. — В Преторий! Гони! Дверцы захлопнулись, отсекая их от обезумевшей улицы. Колесница рванула с места, увозя римского префекта и изгнанную философа в мрачную тишину императорского дворца.

***

Пространство ее некогда безграничной вселенной, охватывавшей звездные каталоги и бесконечные архивы, теперь сузилось до анфилады из трех роскошных комнат с мозаичными полами и фресками, изображающими триумфы прошлых императоров. Но хуже физического заточения было другое, Мусейон был закрыт. Впервые за несколько столетий тяжелые бронзовые двери храма мудрости оказались заперты по приказу префекта, чтобы не дать толпе повода ворваться внутрь и сжечь свитки. Сатору Годжо разрывался на части. Утахиме видела это каждый раз, когда он приходил к ней поздно ночью. Он изматывал себя до предела, ведя изнурительную политическую войну, в которой каждый шаг был хождением по лезвию ножа. Толпа требовала выдачи «ведьмы». Сугуру Гето подстрекал чернь к забастовкам, блокируя порт и останавливая погрузку зерна на имперские галеры. Сатору был зажат в тиски, он не мог применить легионы и залить хлебный порт кровью рабочих. Если бы он это сделал, Константинополь немедленно снял бы его с должности, признал тираном и прислал нового наместника, того, кто с радостью отдаст Утахиме на растерзание толпе ради восстановления поставок пшеницы. Но если он проявит слабость, Гето просто сметет его власть. В один из таких вечеров Сатору вошел в ее покои. Он даже не стал ничего говорить, просто опустился в кресло, откинув голову назад. На его виске, чуть выше старого шрама, темнела свежая повязка, след от камня, брошенного монахом. Утахиме сидела напротив. Перед ней лежал чистый пергамент, но она не написала на нем ни строчки. Она смотрела на Сатору, на его лицо, на то, как он тяжело дышит, и в этот момент внутри нее что-то непоправимо надломилось. Ее стоицизм, выдерживавший оскорбления, угрозы и даже физическую боль, дал трещину. И причиной был не страх перед фанатиками Гето. Причиной было глубочайшее, пронзительное до тошноты осознание конечности бытия. Она увидела уравнение, у которого не было решения. Сугуру Гето не остановится. Ему не нужна философия, ему нужна власть, а она идеальный символ, на разрушении которого он эту власть построит. Сатору будет защищать ее до последнего вздоха, пока Константинополь не уничтожит его самого или пока он не падет от ножа в спину. — Сатору, — ее голос прозвучал неестественно тихо. Он не открыл глаз, лишь устало повел плечами. — Завтра прибудут два корабля из Антиохии, — пробормотал он, словно пытаясь убедить самого себя. — Я перекупил капитанов. Мы разгрузим их силами легионеров, в обход докеров Гето. Это даст нам еще неделю времени... Я найду способ прижать этого ублюдка к стене, клянусь тебе. — Уравнение не сходится, Сатору, — прервала его Утахиме. В ее голосе не было привычного учительского тона, не было стали. Только тихая, тяжелая печаль человека, смотрящего в бездну. — Ты не сможешь вечно удерживать море голыми руками. Годжо медленно открыл глаза и посмотрел на нее. — О чем ты говоришь? — Я говорю о том, что ты уничтожаешь себя, пытаясь решить нерешаемую задачу, — она сцепила бледные пальцы на коленях. — Ты пытаешься сохранить мне жизнь и при этом удержать власть. Но Гето связал эти две вещи неразрывно. Пока я дышу и нахожусь под твоей защитой, ты для них ослепленный бесом предатель. Если ты начнешь убивать их, ты станешь тираном, и Император отдаст приказ о твоей казни. Она сделала глубокий, судорожный вдох. Признавать собственную обреченность было страшно, но лгать самой себе было для нее еще невыносимее. — Мой отец всегда учил меня принимать реальность такой, какая она есть, даже если расчеты предрекают катастрофу. Гето не отступит. Ему нужна моя кровь, чтобы скрепить свой новый порядок. И я... я понимаю это. Я стала той самой лишней переменной, которая рушит весь баланс. Единственный логичный выход, который спасет город от резни, а тебя от эшафота... — Замолчи, — голос Сатору прозвучал так, словно его ударили под дых. Он резко выпрямился в кресле, его глаза потемнели. — Выслушай меня! — Утахиме подалась вперед, и в ее глазах блеснули непрошеные слезы. — Моя смерть или моя добровольная сдача - это неизбежность, Сатору! Если я выйду к ним, если я позволю Гето... — Я СКАЗАЛ, ЗАМОЛЧИ! Сатору вскочил на ноги так резко, что тяжелое кресло из красного дерева с грохотом опрокинулось назад. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша. В его глазах полыхала такая дикая, первобытная ярость, что любой другой на месте Утахиме уже просил бы прощение. Он ненавидел то, что она сейчас сказала. Он ненавидел эту ее проклятую логику, которая низводила ее собственную, драгоценную жизнь до уровня математической погрешности, которую нужно вычеркнуть ради какого-то абстрактного «баланса». Он смотрел на нее сверху вниз, пытаясь подобрать слова, которые могли бы выразить всю глубину его негодования, но их не было. Он отвернулся. Тяжело ступая, Сатору подошел к высокому арочному окну, выходящему на ночной город. Он уперся обеими руками в холодный мраморный подоконник. Утахиме смотрела на его широкие, напряженные плечи. Она поняла, что ее слова о неизбежности смерти ударили по нему страшнее любого оружия. Сатору Годжо был готов сжечь весь этот мир, пожертвовать своим положением, честью и жизнью, лишь бы она дышала. И сейчас, глядя на его отчаяние, она осознала самую важную истину, которая не поддавалась никаким логическим законам, она больше не хотела быть мраморной статуей. Если время ее жизни действительно стремительно утекало, она не хотела провести эти последние часы в панцире гордости. Она хотела подарить ему и самой себе, то единственное, что имело сейчас ценность. Утахиме медленно, бесшумно поднялась с кресла. Ее ноги дрожали, но она сделала шаг вперед. Затем еще один. Она подошла к нему почти вплотную. Сатору не шелохнулся. Он слышал ее шаги, но его тело оставалось напряженным, словно натянутая струна. Он ждал, что она продолжит свой безжалостный анализ, ждал новых доводов о том, почему он должен смириться с ее гибелью ради блага Империи. Но Утахиме промолчала. Вместо этого ее подрагивающие пальцы потянулись к правому плечу. Там, скрепляя тяжелые складки темной шерсти, тускло поблескивала бронзовая фибула. Утахиме сглотнула пересохшим горлом. Это был не просто кусок ткани. Этот аскетичный трибон годами был ее защитой. Он скрывал ее женственность, защищал от похотливых взглядов, утверждал ее статус равной среди мужчин-философов. Пальцы дрогнули, но она не отступила. Раздался тихий, сухой щелчок расстегнутой застежки. Тяжелая ткань соскользнула с ее плеч. Шерсть упала к ногам на холодный мраморный пол, оставляя Утахиме в одной лишь нижней льняной тунике. Сатору резко обернулся. Его глаза, еще секунду назад потемневшие от ярости и безысходности, расширились в потрясении. Гнев испарился, выбитый из легких одним этим зрелищем. Он смотрел на лежащий на полу темный плащ, а затем медленно перевел взгляд на нее. Перед ним стояла не глава философской школы Александрии и не непреклонный символ просвещения. Перед ним стояла невероятно хрупкая, с колотящимся у самого горла пульсом, прижимающая дрожащие руки к груди в неосознанном жесте защиты женщина. Она была напугана собственной смелостью, ее темные глаза смотрели на него с искренностью. Для Сатору Годжо в этот момент не было во всей Империи награды выше, чем эта. То, что она сейчас сделала, этот тихий акт капитуляции ее непробиваемой гордости, был актом высшего, абсолютного доверия. Юношеская дерзость, пошлая самоуверенность и насмешки, сгорело без остатка. Сатору понял, как невероятно тяжело ей дался этот шаг. Он не стал спешить. Медленно, словно боясь спугнуть это хрупкое чудо, он отпустил подоконник и шагнул к ней. Утахиме инстинктивно напряглась. Ее дыхание стало частым и прерывистым, когда он оказался так близко. Всю свою жизнь она отвергала прикосновения. Она понятия не имела, как вести себя, что делать, как справиться с этой волной паники. Сатору остановился в полушаге от нее. Он не стал властно притягивать ее к себе. Вместо этого его большие руки осторожно, с нежностью накрыли ее подрагивающие ладони, прижатые к груди. Ее пальцы были холодными. Эти руки, привыкшие держать лишь астролябии, папирусы сейчас мелко тряслись в его ладонях. Сатору медленно разжал ее пальцы, поднес ее ладони к своему лицу и благоговейно поцеловал костяшки на одной руке, затем на другой. Утахиме замерла. Внутри всё сжалось от странной, тянущей слабости. Затем Сатору подался вперед и оставил долгий, теплый поцелуй на ее лбу. Это целомудренное, пропитанное глубочайшим уважением прикосновение прорвало плотину. Утахиме прерывисто, судорожно выдохнула. Ее плечи дрогнули, и она попыталась сделать шаг назад, пугаясь того вихря эмоций, с которым не могла справиться. — Сатору... — ее голос сорвался, превратившись в жалкий, испуганный шепот. Она не смотрела ему в глаза, уставившись на его тунику. — Я... я не могу. Я боюсь. Он не отпустил ее руки, лишь чуть крепче сжал их, удерживая на месте. — Чего ты боишься? — Всего этого, — вырвалось у нее с горечью и отчаянием. Она подняла на него полный паники взгляд. — Я не знаю, как быть такой. Я всю жизнь училась сдерживать себя. Я всегда знала, что будет в следующую секунду. А сейчас... я не контролирую ни свое тело, ни свои мысли. Я даже дышать ровно не могу, когда ты так смотришь. Это неправильно. Я не умею... я никогда не была ни с одним мужчиной. Я не знаю, что делать. В ее словах было столько беззащитности, что сердце Сатору болезненно сжалось. Он смотрел на женщину, чей ум мог постичь устройство вселенной, но которая сейчас до дрожи боялась простой человеческой близости, потому что близость всегда означает потерю контроля. Он отпустил одну ее руку, поднял свою ладонь и осторожно, стараясь не задеть глубокий порез на скуле, убрал за ухо выбившуюся темную прядь. — Тебе не нужно ничего знать, — тихо, почти шепотом ответил Сатору, глядя ей прямо в глаза. — Тебе не нужно ничего контролировать. И ты не должна ничего уметь. Его большой палец мягко погладил ее здоровую щеку. — Просто позволь мне, Утахиме, — произнес он, и в этом было столько мольбы и обещания защиты, сколько не было ни в одной клятве. — Позволь мне быть с тобой. Я не причиню тебе боли. Я не заставлю тебя делать то, чего ты не хочешь. Просто доверься мне. Пожалуйста. Слова падали в тишину комнаты, растворяя ее панику. Утахиме смотрела в его глаза, ставшие сейчас глубокими и темными от сдерживаемой страсти, и видела в них безусловную преданность. Она медленно закрыла глаза, сдаваясь. Ее пальцы, всё еще удерживаемые в его руке, слабо сжались, отвечая на его прикосновение. Она чуть заметно, робко подалась вперед, и это неуверенное движение стало для Сатору тем самым разрешением, которого он ждал. Он медленно наклонился, давая ей время отстраниться, если она того пожелает, но Утахиме осталась на месте. Когда его губы коснулись её губ, это было так осторожно, словно он боялся, что она рассыплется от малейшего нажима. Её губы дрогнули. Она замерла, совершенно не представляя, что должна делать. Всю свою жизнь она управляла аудиториями, направляла умы, но сейчас её собственное тело казалось ей чужим и непослушным инструментом. Она не отвечала на поцелуй, её губы были напряжены, а руки неловко повисли вдоль тела. Сатору почувствовал эту скованность, эту неопытность. Для человека, который привык к столичным куртизанкам и искушенным римским матронам, эта зажатость могла бы показаться отталкивающей. Но для Сатору она была самым драгоценным даром. Он мягко обхватил её лицо ладонями, стараясь не задеть рану на скуле, и чуть углубил поцелуй. Он никуда не торопился. Сатору целовал её медленно, тягуче, пытаясь передать через это прикосновение всю ту нежность, которая разрывала его грудную клетку. Он чуть отстранился, тяжело дыша, и заглянул в её лицо. Утахиме смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых плескалась паника, смешанная с чем-то новым, обжигающим и темным. Сатору поймал себя на мысли, что никогда прежде не чувствовал себя таким растерянным. Он всегда знал, как обольщать, как брать то, что ему хочется. Но сейчас перед ним стояла женщина, которая была старше его, которая превосходила его в мудрости и знаниях, но в эту секунду она была уязвимее кого-либо. Он хотел успокоить её, хотел сказать что-то, что сняло бы это напряжение, но слова, привыкшие разить как клинки, сейчас казались грубыми и неуместными. Он отступил на полшага, не разрывая зрительного контакта, и потянулся к застежкам своей одежды. Кожаный пояс с глухим стуком упал на мрамор. За ним последовала белоснежная льняная туника. Сатору остался перед ней обнаженным по пояс. Утахиме судорожно вдохнула, ее взгляд метнулся по его груди и тут же опустился в пол. Густая краска стыда залила ее шею. Сатору мягко улыбнулся. Он снова взял её за руку, переплетая свои длинные пальцы с её тонкими, дрожащими пальцами. — Идем, — тихо позвал он. Он повел её вглубь комнаты, туда, где стоял широкий лектус. Сатору осторожно, словно она была сделана из стекла, усадил её на край, а затем помог лечь, устраивая её голову на подушках. Сам он не стал ложиться рядом, а опустился на одно колено прямо на мраморный пол перед диваном, оказавшись с ней на одном уровне. Его руки легли на подол её нижней туники. Ткань была такой тонкой, что сквозь неё угадывались очертания её тела. — Утахиме... — голос Сатору был низким, почти хриплым. Он смотрел прямо в её испуганные глаза. — Могу я снять это? Реальность происходящего обрушилась на неё всей своей тяжестью. Одно дело стоять в полумраке комнаты, и совсем другое лежать перед молодым, невероятно красивым мужчиной, зная, что сейчас последняя преграда между ними исчезнет. В ней вспыхнул острый стыд. Она резко отвернула голову, вжимаясь здоровой щекой в шелк подушки. Её руки судорожно скрестились на груди, намертво вцепившись в ткань туники. — Нет... — сорвалось с её губ сдавленное, жалкое слово. Сатору мгновенно замер. Его руки отстранились от её одежды. Вся страсть, кипевшая в его крови, в ту же секунду отступила, сметенная тревогой. Он ни разу в жизни не брал женщину силой или уговорами, и мысль о том, что он может принудить её к чему-то, вызывала у него отвращение к самому себе. Он медленно сел на край лектуса рядом с ней, сохраняя дистанцию. — Утахиме, посмотри на меня, — очень серьезно, без тени улыбки попросил он. Она не пошевелилась, лишь крепче зажмурилась. Сатору тяжело сглотнул. — Послушай меня. Если ты не хочешь... если ты передумала или я напугал тебя, просто скажи. Я прямо сейчас оденусь и уйду. Я клянусь своей жизнью, я никогда не прикоснусь к тебе против твоей воли. В чем дело? Я делаю тебе больно? Его готовность отступить, его бережный тон пробили ту плотину страха, которую она возвела. Утахиме медленно открыла глаза. Она не повернула к нему головы, но её руки, сжимающие тунику, чуть ослабли. — Не уходи, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. — Пожалуйста. — Тогда почему ты прячешься? — Сатору осторожно коснулся ее плеча. — Скажи мне. — Твои глаза... — ее голос дрожал от смущения, каждое слово давалось ей с мучительным трудом. — Ты смотришь на меня. Ты так смотришь, Сатору, что я... я чувствую себя совершенно ничтожной. Я не столичная красавица. Я всю жизнь провела над свитками. Мое тело... оно не заслуживает такого взгляда. Когда ты смотришь, мне кажется, что ты увидишь всё мое несовершенство, и я сгорю от стыда. Сатору слушал её сбивчивое признание, и его сердце переворачивалось в груди. Великая, неприступная женщина, чей интеллект заставлял Империю трепетать, сейчас лежала перед ним и до слез стеснялась самой себя, искренне веря, что может разочаровать его. Легкая, теплая улыбка коснулась его губ. Он не стал осыпать её комплиментами, зная, что она им всё равно не поверит. У него было решение получше. Сатору потянулся к изголовью лектуса, где лежал его сброшенный пурпурный плащ. Он нащупал широкую, длинную ленту из темного плотного шелка. — Знаешь, в Риме говорят, что истинную красоту нельзя увидеть глазами, — тихо произнес он, вновь опускаясь на колени перед диваном. Утахиме, услышав шорох ткани, наконец повернула голову. Её глаза расширились, когда она увидела, что он делает. Сатору поднес темную ленту к своему лицу. — Если мой взгляд смущает тебя, наставница... значит, я не буду смотреть, — его голос обволакивал, как теплый бархат. Одним быстрым, уверенным движением Сатору завязал плотный шелк на затылке. Темная лента полностью скрыла его пронзительные голубые глаза, отрезая его от света ламп и оставляя его в абсолютной слепоте. Он поднял голову в её сторону. — Теперь я ничего не вижу, Утахиме, — мягко сказал он, протягивая руку вслепую, пока его пальцы осторожно не коснулись края лектуса. — Но я всё еще здесь. И я хочу только тебя. Разреши мне доказать, что тебе нечего стыдиться. Утахиме смотрела на него, сидящего перед ней на коленях с завязанными глазами. Он добровольно лишил себя самого важного органа чувств, отдал себя в абсолютную уязвимость только ради того, чтобы ей было спокойно. Страх, сковывавший её тело, начал медленно отступать. Её пальцы разжались. Утахиме судорожно выдохнула и, закрыв глаза, позволила своим рукам бессильно упасть на шелк покрывала. Сатору, лишенный зрения, оказался в мире темноты, где единственным ориентиром стало его осязание. Он нащупал край её тонкой льняной туники. Не видя её лица, он ориентировался только на её дыхание, стоило ему потянуть ткань вверх, как Утахиме судорожно вдохнула, и её живот напрягся. Сатору плавно стянул тунику через её голову и отбросил её в сторону. Теперь она лежала перед ним абсолютно обнаженная. И то, что он не мог её видеть, парадоксальным образом лишило Утахиме последних остатков стыда. Сатору оперся одной рукой о матрас рядом с её плечом, а второй начал медленно, почти невесомо исследовать её тело. Его горячие пальцы скользнули по линии её шеи, очертили острые ключицы, спустились к груди. Утахиме вздрогнула. Сейчас, под пальцами этого мужчины, её тело внезапно ожило, заговорив на языке, которого она не знала. Каждое его прикосновение обжигало, посылая по нервам электрические разряды. Она попыталась проанализировать это с точки зрения физиологии, как учил Гален, но её хваленый разум впервые в жизни капитулировал, затопленный чистыми эмоциями. Рука Сатору скользнула ниже, очерчивая изгиб её талии, и медленно приблизилась к её лону. Он почувствовал, как её бедра инстинктивно сжались. Сатору остановил руку. Даже будучи ослепленным страстью и многолетним ожиданием, он не мог заглушить свой инстинкт защитника. Он слишком хорошо понимал, какую колоссальную жертву она сейчас приносит. Он наклонился, безошибочно находя её лицо, и его дыхание обожгло её щеку. — Утахиме, — его голос был хриплым, сорванным. — Я должен спросить. Ты точно этого хочешь? Утахиме на секунду приоткрыла глаза, глядя на темную шелковую ленту на его лице. Страх всё еще бился птицей где-то под ребрами, но его постоянные сомнения вдруг пробудили в ней ту самую искру знакомого раздражения, которая всегда помогала ей держать себя в руках. — Если ты спросишь об этом еще раз, Годжо, — сдавленно, но твердо произнесла она, — клянусь, мы прямо сейчас прекратим. Угроза прозвучала жалко из уст дрожащей, обнаженной женщины, но Сатору не выдержал. Темная лента скрывала глаза, но его губы растянулись в широкой, искренней и счастливой улыбке. Это была его Утахиме. Колючая, упрямая, до последнего цепляющаяся за свои правила. — Понял. Молчу, — прошептал он, и, не дав ей опомниться, накрыл её губы властным, горячим поцелуем. Одновременно с этим его пальцы скользнули между её бедер. Утахиме ахнула в его губы, её спина рефлекторно выгнулась. Она инстинктивно попыталась свести ноги, её мышцы напряглись, выстраивая глухую оборону против невиданного доселе вторжения. Сатору почувствовал её сопротивление. Её тело, не знавшее ласк, сжалось в панике. Понимая, что грубая сила здесь только всё разрушит, Сатору перешел к осаде. Ему нужно было отвлечь её разум, перегрузить её сенсорную систему так, чтобы она забыла о том, что происходит внизу. Он углубил поцелуй, сплетая их языки, а затем скользнул губами по её челюсти, спускаясь к пульсирующей венке на шее. — Ты такая красивая, — горячо зашептал он прямо ей в кожу, пока его пальцы медленно, миллиметр за миллиметром, пытались растянуть её. — Моя умная, гордая наставница... Ты даже не представляешь, как долго я сходил по тебе с ума. Утахиме зажмурилась. Слова, которые он говорил, его обжигающие поцелуи на ключицах и эта медленная, тягучая пытка внизу сводили её с ума. Сенсорный перегруз был катастрофическим. Она привыкла к тишине, а сейчас её кровь ревела в ушах. Желая сохранить хоть каплю достоинства, она до боли прикусила нижнюю губу, сдерживая рвущиеся из груди стоны. Она вцепилась руками в шелк покрывала, отказываясь издавать звуки, которые казались ей животными и постыдными. Но Сатору почувствовал каплю крови на её губе, когда снова поцеловал её. — Нет, — он мягко провел большим пальцем по её губам, заставляя их разомкнуться. — Не делай этого. Не сдерживайся со мной. Отпусти свой разум, Утахиме. Просто позволь себе чувствовать. Его пальцы, скользкие от её собственной, непроизвольной влаги, нащупали нужный ритм, и из горла Утахиме наконец вырвался первый, тонкий, надломленный стон. Он приподнялся над ней, устраиваясь между её бедер. Темная лента на его глазах делала его лицо пугающе непроницаемым, но его руки, гладящие её талию, были полны трепета. — Утахиме, послушай меня, — он заговорил быстро, и в его голосе впервые прозвучала жесткая, мужская серьезность. — Сейчас будет неприятно. Возможно, даже больно. Мне придется сделать это. Ее аналитический мозг мгновенно выцепил слово «неприятно». Страх вспыхнул с новой силой. Она распахнула глаза, её руки инстинктивно уперлись в его горячую грудь, словно пытаясь оттолкнуть. — Сатору, подожди... — в панике выдохнула она. Но было уже поздно. Сатору подался вперед, одним плавным, но сильным движением пробивая преграду её невинности. Утахиме вскрикнула, её ногти до крови впились в его плечи. Острая, разрывающая боль затмила всё. По её щекам покатились слезы. Она замерла, не в силах даже дышать, чувствуя себя так, словно её разорвали пополам. Сатору стиснул зубы. Он замер внутри неё, не двигаясь ни на миллиметр. Он слышал её сбитое дыхание и его собственное сердце разрывалось от того, что он причинил ей боль. Слепота мешала ему видеть её лицо, поэтому он просто склонился и начал исступленно целовать её лоб, щеки, слизывая соленые капли. — Тише, тише... — шептал он как в бреду. — Я не двигаюсь. Дыши. Всё закончилось. Я здесь. Он ждал. Долго, терпеливо, подавляя собственные инстинкты, пока её дыхание не начало выравниваться, а сковавший её мышцы спазм не стал понемногу отпускать. Только убедившись, что она расслабила руки на его плечах, Сатору начал двигаться. Сначала это были микроскопические, осторожные толчки. Утахиме морщилась, всё еще ожидая боли, но вскоре тупая боль начала отступать, растворяясь в чем-то совершенно ином. С каждым его новым, более глубоким движением внутри неё начало зарождаться странное, пугающее чувство. Это было похоже на натяжение струны, которую кто-то невидимый закручивал всё туже и туже. Жар, исходящий от места их соединения, начал расползаться по венам, тяжелым свинцом отдаваясь в низу живота. Сатору ускорил темп. Его дыхание стало хриплым, но всё еще контролировал каждое свое движение, ведя её за собой. Утахиме потерялась в пространстве. Математика, философия, логика - всё сгорело в этом первобытном пламени. Ей становилось не по себе от того, что она теряет власть над собственным рассудком. Напряжение внутри неё росло, оно становилось почти невыносимым, граничащим с паникой. — Сатору... — всхлипнула она, беспорядочно цепляясь за его плечи, не понимая, что с ней происходит. — Сатору, что-то не так... Я не могу... Она искренне не знала, что это такое. Её неопытный разум воспринимал приближающиеся как предвестник сердечного приступа или обморока. — Всё так — выдохнул он, ускоряясь, его руки жестко зафиксировали её бедра. Ещё несколько глубоких, яростных толчков, и струна лопнула. Утахиме показалось, что мир взорвался ослепительно белым светом. Неведомая, колоссальная сила ударила её изнутри, заставив выгнуться дугой с пронзительным, неконтролируемым криком. Её тело забилось в судорогах абсолютно незнакомого, парализующего наслаждения. Она не могла ни мыслить, ни дышать, распадаясь на атомы. Сатору, почувствовав, как её стенки спазматически сжимаются вокруг него, с глухим стоном достиг пика секундой позже. Он рухнул рядом с ней на лектус, тяжело дыша, и тут же, не снимая повязки, собственнически притянул её к себе, прижимая её мокрую от пота спину к своей груди. Для Утахиме этот колоссальный выброс эндорфинов, смешанный со стрессом, физической болью от раны на скуле и полным моральным истощением последних месяцев, стал фатальным перегрузом для нервной системы. Она лежала в его руках, чувствуя, как бешено колотится его сердце у неё под лопатками. Её собственный разум был абсолютно пустым. Она хотела что-то сказать. Хотела проанализировать то, что только что произошло, найти этому логическое объяснение. Но веки стали тяжелыми. Непреодолимая, темная усталость накрыла её с головой. Буквально через несколько минут после того, как судороги наслаждения отпустили её тело, дыхание Утахиме выровнялось, стало глубоким и спокойным. Она уснула в объятиях римского префекта глубоким, мертвым сном, даже не успев осознать, что произошло.