Lux Alexandriae

Утахиме открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Тяжелые шелковые балдахины и непривычная мягкость лектуса, на мгновение показалось ей сном. Но слабая, тянущая боль внизу живота вернули её в реальность. Она резко приподнялась, и в ту же секунду до неё дошло осознание произошедшего. Она избравшая путь абсолютной чистоты и разума, провела ночь в объятиях мужчины. В объятиях Сатору Годжо. Утахиме почувствовала, как к лицу приливает жар. Она судорожно схватила край тонкой льняной простыни, плотно закутываясь в неё до самого подбородка, словно эта ткань могла защитить её от собственных мыслей. Она чувствовала себя потерянной. Ей казалось, что она нарушила какой-то фундаментальный закон вселенной, который сама же и вывела. В этот момент массивная дверь покоев тихо отворилась. Сатору вошел уверенной походкой. Он уже был полностью облачен в свои доспехи. Увидев его, Утахиме инстинктивно вжалась в подушки. Она выглядела так, словно проснулась в клетке со львом, нагая под простыней. Сатору подошел к дивану и, не обращая внимания на её испуг, мягко наклонился и запечатлел на её лбу долгий, теплый поцелуй. Утахиме вздрогнула и чуть шуганулась в сторону, сильнее сжимая простыню. — Тише, наставница. — на его губах играла та самая невыносимая, лукавая ухмылка. — Ты... почему ты здесь? — пролепетала она, стараясь придать голосу строгость, но вышло жалко и сбивчиво. — И зачем ты... ты на меня смотришь? Отойди! Сатору рассмеялся. Он присел на край лектуса, глядя на её пылающее лицо. — Ну, пока ты спала, я позволил себе вольность и наконец-то тебя разглядел, — он подмигнул ей, намекая на вчерашнюю повязку на глазах. — Должен признать, в свете утра ты выглядишь еще более впечатляюще. Вчера мне пришлось полагаться только на осязание, а сегодня... я наверстал упущенное. Утахиме вспыхнула так ярко, что краска залила даже её плечи. — Ты невыносим! Как ты смел смотреть на меня, пока я... пока я была беззащитна?! Это бесчестно, Годжо! Ты обещал... — Я обещал не смотреть вчера, — легко парировал он, поднимаясь на ноги. — Но я не могу болтать с тобой всё утро, как бы мне этого ни хотелось. В порту начались новые беспорядки. Он снова наклонился к ней, но на этот раз его руки властно обхватили её лицо. — Оставайся здесь. Здесь ты в безопасности, — он замолчал на секунду, а затем накрыл её губы властным, долгим поцелуем, в который вложил всё то, что не мог выразить словами. Утахиме замерла, её пальцы на простыне медленно расслабились. Когда он отстранился, она посмотрела на него. Страх за него, за этот безумный город, который он пытался спасти, внезапно перевесил её личные обиды. — Сатору, — тихо позвала она, когда он уже дошел до дверей. Он обернулся, его рука уже лежала на эфесе меча. — Береги себя, — почти шепотом произнесла она. Сатору замер. Это не было приказом или советом философа. Это было искреннее беспокойство. Он улыбнулся ей открыто, тепло, без тени насмешки и, ничего не ответив, вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

***

День тянулся мучительно долго. Утахиме пыталась занять себя чтением, она нашла в библиотеке префекта редкие списки Аристарха Самосского, но буквы плыли перед глазами. Её мысли постоянно возвращались к Сатору, к порту. Около полудня в дверь её покоев постучали. Это был Клавдий, один из доверенных офицеров Сатору, молодой, исполнительный легионер, который часто сопровождал префекта в Мусейон. Его лицо было бледным. — Госпожа Утахиме, — он коротко поклонился, не смея войти внутрь. — У меня тяжелые вести. Утахиме мгновенно вскочила с кресла. — С Сатору что-то случилось? В порту засада? — С префектом всё в порядке, он удерживает гавань, — быстро ответил Клавдий. — Но Сугуру Гето... он перешел к открытым действиям. Его парабаланы окружили площадь перед Мусейоном. Они схватили нескольких молодых людей, которые пытались пробраться в библиотеку за свитками. Гето обвиняет их в ереси и в том, что они «отравлены вашими чарами». Он... он начал публичную экзекуцию прямо на ступенях школы. Он пытает их, требуя, чтобы они отреклись от ваших учений и прокляли ваше имя. Утахиме почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Её ученики. Юноши, которые не побоялись прийти к ней, когда все остальные сбежали. Она не могла сидеть в тут, пока их плоть рвали за тягу к истине. — Я еду туда, — твердо произнесла она, направляясь к выходу. — Госпожа, префект приказал не выпускать вас! Это опасно, там разъяренная толпа! — Клавдий преградил ей путь. Утахиме остановилась и посмотрела на него тем самым взглядом, которым она когда-то заставляла замолкать целые лектории. В её глазах была такая мощь и такая непоколебимая воля, что офицер невольно отступил. — Клавдий, если я останусь здесь, я предам не только их. Я предам всё, чему я учила. Если Сатору вернется и спросит, почему ты позволила убить моих студентов, что ты ему ответишь? Возьми пять человек. Подготовь закрытую карету. Мы едем сейчас же. Клавдий помедлил секунду, борясь между приказом префекта и авторитетом женщины, перед которой склонял голову сам наместник Императора. В конце концов, он коротко кивнул. — Да, госпожа. Я соберу лучших людей. Но клянусь, если с вашей головы упадет хоть волос, префект снимет с меня кожу. — Тогда постарайся, чтобы этого не случилось, — отрезала Утахиме, набрасывая на голову плотную паллу. Закрытая карета с грохотом неслась по вымощенным камнем улицам Александрии. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках, перекрывая стук копыт и лязг доспехов пятерых легионеров. Впервые в жизни ею двигал не холодный расчет, а ужас за тех, кто доверился ей. Они свернули на широкую аллею, ведущую к площади перед Мусейоном. До величественного здания с белыми колоннами оставалось не больше сотни метров, когда Клавдий, сидевший напротив Утахиме, резко постучал в крышу кареты. Возница натянул поводья, и экипаж остановился. Утахиме прильнула к узкому окну, пытаясь сквозь щели в деревянных ставнях разглядеть площадь. Она ожидала увидеть толпу, услышать крики истязуемых юношей, увидеть кровь на белом мраморе ступеней. Но площадь была тихой. На широких ступенях не было никаких пыточных орудий. Не было ни одного студента. Вместо этого в жутком молчании там стояла сплошная черная стена. Десятки парабаланов в грубых плащах выстроились рядами, преграждая путь к дверям. Они не кричали. Они просто ждали. Утахиме медленно повернула голову. Предчувствие непоправимой катастрофы когтями сжало ее горло. Она посмотрела на Клавдия. Его лицо было бледным, покрытым испариной, а глаза лихорадочно блестели, избегая ее взгляда. — Что это значит, Клавдий? — ее голос прозвучал тихо. — Где мои студенты? Офицер сглотнул. Его рука нервно сжала рукоять короткого меча, но он не обнажил его. — Их там нет, госпожа. — глухо ответил он, наконец подняв на нее глаза. В них не было стыда. В них горел тот самый фанатичный огонь, который она видела у уличных проповедников. — Ты солгал мне. — Это был не вопрос, а констатация факта. — Доверенный офицер префекта... Как долго ты служишь Сугуру Гето? — Я служу Риму! И я служу Богу! — голос Клавдия сорвался, в нем зазвучали истеричные нотки отчаяния и слепой веры. — Это все ради мира, госпожа! Вы не понимаете... Вы ослепили префекта! Сатору Годжо великий человек, он мог бы стать мечом церкви, но из-за вас он готов утопить город в крови единоверцев! Он должен понять, что Сугуру Гето ему не враг. Ради спасения души наместника и ради мира в Александрии... вы должны исчезнуть. Утахиме смотрела на него в парализующем ужасе. Ее предал не уличный сброд. Ее предал человек, которому Сатору доверял свою спину. Идеальная система защиты префекта рухнула изнутри, разъеденная ядом религиозного фанатизма. Она сама, поддавшись эмоциям, своими собственными ногами вышла из безопасной крепости и шагнула прямо в капкан. Снаружи раздался топот множества ног. Дверца кареты с треском распахнулась. Руки вцепились в ее темный трибон. Утахиме попыталась отшатнуться, но парабаланы действовали быстро и безжалостно. Они вырвали ее из экипажа так резко, что она больно ударилась плечом о дверной косяк. — Пустите! Она начала сопротивляться, вырываясь из захвата. Ее отец учил ее бороться до конца. Она ударила одного из фанатиков локтем в лицо, но это не принесло никаких результатов, лишь разозлило их. Мужчина глухо зарычал, наотмашь ударив ее по лицу, прямо по свежей ране на скуле. Ей заломили руки за спину с такой силой, что хрустнули суставы, и поволокли вверх по ступеням Мусейона. Легионеры ее эскорта во главе с Клавдием стояли в стороне, опустив глаза, молчаливо наблюдая. Тяжелые створки библиотеки распахнулись, и ее швырнули на мраморный пол главного зала. Утахиме тяжело дышала, пытаясь сфокусировать зрение. Огромный зал, храм, в котором она провела всю свою жизнь, был изуродован. Посреди помещения, прямо перед кафедрой, с которой она читала лекции, высилась огромная, хаотичная гора. Это были бесценные папирусы. Свитки с трудами Евклида, Птолемея, Архимеда, древние карты звездного неба и философские трактаты были свалены в кучу, словно мусор. А на фоне этой чудовищной горы человеческой мысли, мягко улыбаясь, стоял Сугуру Гето. — Как же я рад снова видеть вас в этих стенах, госпожа Утахиме, — Он сделал шаг навстречу, его лицо выражало глубочайшую, лицемерную скорбь. — Поверьте, мое сердце разрывается от того, что наша беседа приняла столь... радикальный оборот. Мне действительно жаль, что всё так сложилось. Вы невероятный ум. Но, увы, пока вы живы, мой дорогой друг Сатору Годжо никогда не пойдет на мир. Ваш свет слишком ослепляет его, мешая разглядеть истинный путь. Утахиме с трудом поднялась на колени. Ее одежда была порвана, из раны на щеке снова сочилась кровь, но в глазах полыхала ненависть. — Ты безумец, — прохрипела она, тяжело сглатывая. — Ты думаешь, моя смерть принесет тебе мир? Ты только спустишь с цепи чудовище. Ты убьешь меня, и Сатору сожжет тебя заживо. Он вырежет каждого твоего последователя, он не оставит от твоих храмов камня на камне. Твой план расчет самоубийцы! Гето тихо, снисходительно рассмеялся, покачав головой. Он подошел ближе, глядя на нее сверху вниз. — О, я прекрасно просчитал реакцию префекта. Но видите ли, в чем прелесть этой ситуации? — Сугуру развел руками, обводя зал взглядом. — Официальная версия будет безупречна. Епископ Гето был категорически против насилия. Он молился за спасение вашей души. Но... — он сделал театральную паузу, — собственные офицеры префекта, возмущенные вашим колдовством, вывезли вас из дворца. Обезумевшая от горя толпа горожан, потерявшая терпение, сама ворвалась в Мусейон. Я буду скорбеть вместе с префектом. Я осужу этот самосуд. И кого Сатору Годжо будет казнить? Своих собственных легионеров? Безликую толпу? Мои руки абсолютно чисты. А без вас он быстро поймет, что единственный его союзник в этом городе это я. Утахиме замерла. Холод пронзил ее до самых костей. Это был идеальный, дьявольский политический шахматный мат. Гето уничтожал ее руками солдат Сатору, оставляя Годжо в безвыходной ситуации, префект не сможет обвинить церковь, не расписавшись в собственном бессилии и предательстве собственной армии. — Несите остальное! — скомандовал Гето парабаланам, его тон резко изменился, став жестким. Люди в черном начали бросать на кучу новые охапки древних пергаментов. — Привяжите ее к колонне, — Гето указал на мраморный столб рядом с кучей свитков. Парабаланы схватили Утахиме. Она вырывалась, билась, стиснув зубы, чтобы не кричать, но силы были неравны. Грубая, колючая пеньковая веревка намертво притянула ее спиной к холодному мрамору. Узлы затянули на запястьях и талии так туго, что они мгновенно впились в плоть. Сугуру Гето подошел к зажженному факелу, висящему на стене, и снял его. Отблески огня заплясали в его черных глазах. — Прощайте, госпожа Утахиме. Пусть пламя очистит этот город от ваших заблуждений. Он бросил факел прямо в основание горы из папирусов. Старый, сухой пергамент вспыхнул мгновенно. Огонь с жадным гудением побежал по краям свитков, пожирая труды столетий. Гето развернулся и быстро направился к выходу. Парабаланы последовали за ним. — Заприте двери снаружи! — раздался его приказ уже из-за порога. — Подоприте их балками. Никто не должен войти. С оглушительным, похоронным грохотом тяжелые бронзовые створки сомкнулись. Раздался лязг железных засовов и стук деревянных балок, намертво блокирующих выход. Утахиме осталась одна. Привязанная к колонне, она смотрела, как в нескольких футах от нее разгорается погребальный костер из величайших мыслей человечества. Жар становился невыносимым, дым начал разъедать глаза и обжигать легкие, заполняя огромный зал удушливой пеленой. Она дернулась в путах, сдирая кожу на запястьях, но веревки не поддавались.

***

Над гаванью Александрии стоял соленый зной. Сатору, смахнув пот и пыль со лба, только что закончил отдавать приказы о разгрузке зерновых галер. Его меч еще не был вложен в ножны, а доспехи хранили следы недавней стычки с портовыми бунтовщиками. Он чувствовал усталость, но на сердце было странно спокойно, Утахиме в безопасности в Претории, под защитой его лучших людей. Он обернулся к городу, собираясь отдать приказ к возвращению, и в этот момент его взгляд застыл на горизонте. Над районом Брухиона, прямо там, где возвышались величественные колоннады Мусейона, в чистое небо ударил столб густого черного дыма. Сердце Сатору пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь тяжелым набатом в ушах. — Нет... только не это, — прошептал он. Он отчаянно пытался убедить себя, что это просто загорелся какой-то склад, что это очередная провокация Гето в жилых кварталах. Но направление было слишком точным. Дым поднимался именно оттуда, где хранилось всё, что было ему дорого. Место, где он когда-то был просто влюбленным студентом. — К коням! — приказал Сатору, вскакивая в седло своего жеребца. — В Брухион! Живее! Отряд легионеров сорвался с места. Сатору гнал коня, не жалея ни себя, ни животное. Он летел сквозь улицы, распугивая прохожих, а черный столб впереди становился всё шире, закрывая собой солнце. Когда они вылетели на площадь перед Мусейоном, Сатору показалось, что он попал в один из кругов ада, которые так живописали новые проповедники. Великое здание, колыбель науки, было объято пламенем. Огонь уже лизал высокие окна, а из открытых сводов библиотеки вырывались яростные оранжевые языки. Площадь была забита людьми. Толпа зевак, охваченная каким-то жутким, болезненным любопытством, стояла полукругом. Впереди, прямо у ступеней, кучками стояли приспешники Сугуру Гето. Они не кричали, не метались. Они стояли с торжествующими лицами, воздевая руки к небу. Сатору соскочил с коня, едва тот успел остановиться. Его глаза горели такой яростью, что даже фанатики Гето невольно попятились, освобождая ему путь. «— Как я вообще скажу Утахиме, что её Мусейон догорает? Она этого не переживет. — лихорадочно думал он, сжимая челюсти». Но вдруг его взгляд зацепился за знакомую карету префектуры. Её дверцы были выломаны, одна из них висела на одной петле. Сатору замер. Он медленно подошел к группе горожан, которые оживленно что-то обсуждали, указывая на пылающий вход. — О ком вы говорите? — его голос прозвучал так тихо и страшно, что люди мгновенно замолкли. Он схватил одного из мужчин за ворот туники, рывком притянув к себе. — Кто был в этой карете?! — Так... господин префект... — заикаясь, пролепетал горожанин, глядя в безумные глаза Сатору. — Легионеры ваши привезли её... Сказали, на самосуд. А парабаланы Гето её подхватили, затащили внутрь... Двери бревнами подперли и подожгли. Сказали, пусть ведьма горит вместе со своими бесовскими книгами... Мир вокруг Сатору Годжо рухнул. Звуки площади исчезли. Краски померкли. Осталось только это здание, превратившееся в огромную печь, и осознание того, что женщина, которую он только что целовал, которую он клялся защитить, сейчас находится в самом сердце этого ада. Он не закричал. Его крик застрял где-то в глубине разорванной души. Сатору сорвался с места, не слыша приказов своих офицеров. Он взлетел по ступеням, мимо парабаланов, которые пытались преградить ему путь, он просто сносил их с дороги. У входа действительно лежали тяжелые бревна, намертво блокирующие бронзовые двери. Сатору вцепился в обгоревшее дерево голыми руками. Он не чувствовал жара, который уже обжигал ему кожу, не чувствовал, как ладони покрываются волдырями. С нечеловеческим рыком, используя всю свою силу, он отшвырнул балки в стороны. Он ударил плечом в раскаленный металл дверей. Створки со стоном распахнулись. Изнутри ударила стена черного, удушливого дыма и невыносимого жара. Огонь внутри Мусейона бушевал вовсю, горели стеллажи, обрушивались деревянные перекрытия. Видимость была нулевой. Дышать было нечем, раскаленный воздух обжигал легкие при каждом вдохе. — УТАХИМЕ! — закричал он в огненную пустоту, но его голос утонул в реве пламени и треске рушащихся балок. Сатору попытался броситься внутрь, но его легионеры, наконец пришедшие в себя, настигли его. Трое крепких мужчин вцепились в его плащ и руки, пытаясь удержать своего префекта от верной смерти. — Назад, господин! Там обвал! Вы не пройдете! — кричал центурион, пытаясь оттащить его от порога. — ПУСТИТЕ МЕНЯ! — Сатору рванулся с такой силой, что один из солдат отлетел к колонне. — Она там! Вы не понимаете, она там! Он снова посмотрел в это пылающее нутро, где когда-то учился любви и науке. Дым выедал глаза, но он не отступал. — ВОДУ! — взревел он, оборачиваясь к замершей в ужасе толпе и своим солдатам. — ТАЩИТЕ ВСЮ ВОДУ, ЧТО ЕСТЬ! СБИВАЙТЕ ПЛАМЯ У ВХОДА! КТО НЕ ПОДНИМЕТ ВЕДРО, КАЗНЮ НА МЕСТЕ! Он стоял на пороге ада, окутанный дымом, в своем пурпурном плаще, который теперь казался черным от сажи. Его лицо было искажено маской такого горя и такой ярости, что казалось, сами боги сейчас содрогнутся. Он был готов войти в этот огонь и вырвать её у смерти, даже если ему пришлось бы сгореть самому. Пожар бушевал несколько часов. Легионеры, рабы и обычные горожане выстраивались в живые цепи, передавая ведра с водой от ближайших фонтанов и цистерн, но спасать было уже практически нечего. Обрушившаяся крыша похоронила под собой остатки свитков, а от статуй древних мыслителей остались лишь растрескавшиеся от чудовищного жара обломки. Когда огонь наконец отступил, оставив после себя лишь тлеющие угли и густой, едкий дым Сатору шагнул внутрь. Он не чувствовал ожогов на руках, которыми несколько часов назад пытался голыми отрывать раскаленные балки. Внутри него всё вымерло. — Притащите его сюда, — голос префекта прозвучал глухо, лишенный всяких эмоций. Двое легионеров втащили в дымящийся зал одного из пойманных парабаланов. Фанатик был жестоко избит, солдаты, осознав масштаб катастрофы и ярость своего командира, не церемонились с теми, кто не успел скрыться. Монах тяжело дышал, сплевывая кровь на покрытый слоем пепла и воды мрамор. Сатору не стал доставать меч. Он просто подошел к нему вплотную и посмотрел на него сверху вниз. — Где, — произнес Сатору только одно слово. Трясущейся рукой он указал на колунну. — Туда... мы привязали ее туда... — прохрипел он. Сатору даже не посмотрел на него. — Уберите его. Все вон отсюда. Центурион, стоявший у дверей, попытался открыть рот: — Господин префект, там еще могут обрушиться балки, это опасно... — ПОШЛИ ВОН! — Легионеры поспешно вытащили монаха и отступили за порог, оставив своего командира одного в этом склепе. Сатору медленно, словно каждый шаг давался ему ценой невыносимой боли, подошел к колонне. Жар от углей всё еще был нестерпимым, подошвы его калиг дымились, но он не обращал на это внимания. Он опустился на колени прямо в горячий, серый пепел. Здесь была не просто куча золы. Сатору протянул свои израненные, покрытые волдырями руки и начал разгребать горячий пепел. Он обжигал пальцы до мяса, но продолжал маниакально копать, рыться в остатках сгоревших книг, шепча что-то нечленораздельное. В его сознании всё еще билась безумная, отрицающая реальность надежда: а вдруг она как-то высвободилась? Вдруг спряталась в подвалах? Но под слоем черной золы его пальцы наткнулись на нечто твердое. Сатору замер. Дрожащими руками он извлек на свет то, что искал, и то, чего больше всего боялся найти. Это были фрагменты костей. Обугленные, хрупкие останки. Рядом, вплавленная в камень, тускло блеснула та самая бронзовая фибула, которую она сняла со своего плеча, стоя перед ним в полумраке его спальни. Время остановилось. Сатору сжал почерневшую фибулу в кулаке, прижимая её к груди. Из его груди вырвался страшный, рвущий связки животный вой, крик непереносимого горя и всепоглощающей вины. Он плакал. Слезы прочерчивали светлые дорожки на его перемазанном сажей лице, капая в мертвый пепел. Он кричал её имя, умоляя богов, в которых никогда не верил, вернуть время вспять. Он не справился. Он обещал ей защиту, он заставил её поверить ему, открыться ему и всё это лишь для того, чтобы её сожгли заживо его же собственные подчиненные, пока он наводил порядки в проклятом порту. Эти мысли рвали его рассудок на куски. Он просидел так не один час. Огонь окончательно погас, зал начал остывать. Скупые лучи вечернего солнца пробивались сквозь провалившуюся крышу. Сатору уже не плакал. Его слезы иссякли. Он сидел на коленях, опираясь руками на обгоревший мрамор, и просто смотрел в одну точку. Шорох шагов и бормотание голосов у входа заставили его лишь слегка повернуть голову. В разрушенный Мусейон вошел Сугуру Гето. Епископ был не один — за его спиной маячили несколько его приближенных священников и двое легионеров префекта, которых он привел как свидетелей. Гето остановился в нескольких шагах от Сатору. Его лицо было искажено маской такого глубокого, искреннего горя, что любой сторонний наблюдатель проникся бы к нему сочувствием. Он перекрестился, глядя на пепел. — О, милосердный Творец... — дрогнувшим голосом произнес Сугуру, качая головой. — Какая невосполнимая утрата. Какая чудовищная трагедия. Сатору... брат мой, мне так жаль. Гето сделал еще один шаг, трагично заламывая руки. — Я пытался, клянусь вам! Я молился за ее душу, я умолял толпу остановиться, но они были глухи! Гнев народа был слишком велик... Но то, что меня повергло в истинный шок... Сатору, как такое возможно? Как ваши собственные подчиненные, ваши легионеры, могли так предать своего префекта?! Они сами привезли её сюда на растерзание! Это немыслимое предательство! Я разделяю вашу скорбь, мой друг... Каждое слово, слетавшее с губ Гето, было пропитано сладким, смертельным ядом. Он стоял и упивался своей победой, глядя на сломленного титана. Сатору медленно, очень медленно поднялся с колен. Он молчал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Голубые глаза Годжо, уставившиеся на Гето, были глазами мертвеца, восставшего из могилы только ради мести. Его рука в почерневшей от гари перчатке плавно, неумолимо легла на эфес гладиуса. Он убьет его. Прямо сейчас. Он снесет Сугуру голову, а затем перережет глотки каждому жрецу в этом зале. Эта мысль была единственной вспышкой света в его умершем разуме. Сатору сделал шаг вперед, и звук вынимаемого из ножен лезвия эхом разрезал тишину сгоревшего храма. Но прежде чем меч покинул ножны, чья-то рука железной хваткой вцепилась в его запястье. Это был его верный центурион. Офицер шагнул вперед, преграждая префекту путь, его глаза умоляюще смотрели на Сатору. — Нет, господин! — отчаянным, сдавленным шепотом произнес центурион прямо ему на ухо. — Только не сейчас. Посмотрите назад. С ним священники. Толпа снаружи всё еще на площади. Если вы зарубите епископа здесь, без суда вы подтвердите их слова. Император назовет вас безумцем и предателем. Легионы поднимут бунт. Вы умрете, и ее смерть будет напрасной! Слова центуриона, упоминание её логики и её жертвы, ударили Сатору в самое сердце. Рука, сжимавшая эфес, задрожала мелкой, болезненной дрожью. Он смотрел в мягко улыбающееся лицо Гето, который прекрасно понимал, что префект сейчас связан по рукам и ногам законом и политикой. Сугуру стоял и ждал, надеясь, что Годжо сорвется, совершит эту последнюю, фатальную ошибку. С невероятным, сверхчеловеческим усилием воли он заставил себя отпустить рукоять меча. Металл со щелчком вернулся в ножны. Он поднял свои пустые, ледяные глаза на епископа. — Оставьте меня, — его голос был тихим, ровным и мертвым. — Все. Пошли вон отсюда.

***

Прошла неделя с того дня, как над Александрией погас черный дым. Неделя, которая по ощущениям растянулась на сотню безжизненных, пустых лет. В просторном табуларии, личном кабинете префекта в Претории, царил полумрак. Сатору Годжо сидел за массивным столом. Он больше не носил пурпурный палудаментум. На Сатору была лишь простая темная туника. Медленными, механическими движениями он обмакнул тростниковое каламос в чернила и вывел последние строки на пергаменте. Это было официальное прошение в Константинополь, адресованное самому Императору. «...Ввиду тяжелой, неизлечимой лихорадки духа и физического истощения, которые более не позволяют мне твердой рукой держать меч правосудия, я слагаю с себя полномочия Praefectus Augustalis Египта. До прибытия моего преемника, дабы не допустить смуты, я передаю всю полноту гражданской и военной власти Дуксу Египта, командующему легионами...» Сатору отложил перо. Он растопил над пламенем свечи красный сургуч, капнул им на свернутый пергамент и с силой впечатал в него тяжелый золотой перстень с печатью наместника. — Вы не можете этого сделать, господин, — раздался от дверей сдавленный, полный отчаяния голос. Центурион, тот самый, что удержал его от убийства в сгоревшем Мусейоне, стоял посреди кабинета. Офицер смотрел на скрепленный печатью свиток так, словно это был смертный приговор им всем. — Вы отдаете город ему! — центурион сделал шаг вперед, забыв о субординации. — Если вы уйдете, Сугуру Гето окончательно захватит Александрию! Вы нужны здесь! Дайте мне приказ, господин! Дайте мне две когорты, и мы перевернем каждый камень в этом проклятом городе, мы найдем крысиную нору, в которой прячется этот ублюдок, и вытащим его на свет! Сатору поднял на него пустой, мертвый взгляд. В его голосе не было ни гнева, ни раздражения. — И что потом? — тихо спросил он. — Ты думаешь, я не перебирал в уме тысячи способов, как буду сдирать с него кожу? Я упивался этими мыслями. Но закон Рима не работает против призраков, центурион. Сугуру не сидит в своем храме. Он ушел в подполье, растворился среди тысяч своих фанатиков в трущобах. Чтобы найти его, мне придется приказать вам вырезать половину восточных кварталов. Сатору медленно провел рукой по лицу, касаясь заживающего шрама над бровью. — Если я отдам этот приказ, начнутся уличные бои, — продолжил Сатору ровным тоном. — Запылают дома. Погибнут тысячи невинных. Гето станет великомучеником, а я — кровавым мясником. Я не могу уничтожить его законно, потому что официально он скорбящий епископ, чьи руки чисты. А если я нарушу закон... я уничтожу этот город. Город, ради спасения которого она отдала свою жизнь. Я не оскверню ее жертву бессмысленной резней. Я передаю власть армии. Дукс введет военное положение. У него хватит солдат, чтобы сдержать бунты, пока Константинополь не пришлет нового политика. А со мной... со мной всё кончено. Мне больше нечего здесь защищать. Центурион опустил голову, понимая логику своего командира. Сатору был сломлен не страхом. Он был сломлен тем, что не мог защитить единственное, что имело для него смысл, и теперь сама концепция власти вызывала у него лишь тошноту. Время после отправки письма слилось для Сатору в один серый, неразличимый поток. Он не покидал Преторий, почти не спал и не прикасался к еде, машинально подписывая лишь самые необходимые военные распоряжения для передачи дел Дуксу. Когда спустя несколько недель быстроходная имперская галера доставила из Константинополя свиток с императорской печатью, официально принимающий его отставку и отзывающий его, Сатору не испытал ничего. Он просто оставил золотой перстень префекта на столе, развернулся и вышел из кабинета, не взяв с собой ни единой вещи, кроме меча на поясе. Дорога в порт была тихой. Сатору ехал в простой закрытой карете, без сопровождения легионеров, одетый как обычный богатый путешественник в темный дорожный плащ. Он не смотрел в окно. Он не хотел видеть Александрию, каждый камень которой теперь напоминал ему о ней. На главном пирсе, среди криков чаек, скрипа корабельных снастей и запаха водорослей, его ждало судно. Это была не военная галера и не переполненный торговый корабль. У причала покачивалась на волнах изящная, быстроходная либурна с белоснежными парусами. У сходен стоял молодой человек в темном, траурном гиматии. Сатору, спустившись из кареты, узнал его не сразу. Это был один из тех немногих преданных учеников Утахиме, сын знатного судовладельца. Юноша почтительно склонил голову, когда бывший префект подошел ближе. — Господин Годжо, — тихо произнес юноша. — Мое имя Лисипп. Я... я один из тех, кто учился у нее. Вы спасли мой город от резни, когда удержали легионы в тот страшный день. Мой отец владеет этой либурной. Почтите нас за честь принять этот корабль. Он доставит вас в Остию, к берегам Рима, быстрее любого имперского судна. Сатору молча посмотрел на корабль, затем перевел взгляд на юношу. Тот факт, что это судно предоставил студент Утахиме, казался ему какой-то изощренной, горькой насмешкой судьбы. — Зачем ты делаешь это? — глухо спросил Сатору. — Ваша школа сожжена. Ваша наставница мертва. А я тот человек, который не смог ее уберечь. Ты должен ненавидеть меня. — Она учила нас не поддаваться эмоциям, господин. Она учила нас видеть суть вещей. Мы знаем, что вы были готовы сгореть там вместе с ней. И мы знаем, почему вы не утопили город в крови после. Это был бы не тот мир, который она хотела нам оставить. Прошу вас, взойдите на борт. Студент сделал приглашающий жест рукой и первым ступил на деревянные сходни, указывая путь. Сатору в последний раз окинул взглядом шумный порт Александрии. Где-то там, за белыми крышами домов, стояли обугленные руины Мусейона, в пепле которого навсегда осталась часть его души. Глубоко вздохнув соленый морской воздух, Годжо молча последовал за юношей на палубу корабля. Лисипп проводил его до капитанской каюты, распахнул тяжелую деревянную дверь и, не сказав больше ни слова, почтительно отступил в сторону, оставляя Сатору одного. Корабль качнулся на волнах; матросы начали отдавать швартовы. Дверь капитанской каюты с тяжелым стуком захлопнулась, отсекая Сатору от криков матросов и шума портовой суеты. Внутри было сумрачно. Сквозь узкие решетчатые окна пробивались косые лучи солнца. Сатору стянул с головы капюшон и прислонился спиной к дубовой двери, закрыв глаза. Корабль качнулся, отрываясь от причала города, который стал его величайшим триумфом и его же персональным кладбищем. Он глубоко, прерывисто вздохнул, собираясь с силами, чтобы сделать шаг вглубь каюты и упасть на узкую койку. Ему казалось, что если он уснет, то, возможно, больше никогда не проснется. И эта мысль приносила извращенное утешение. Он открыл глаза и сделал шаг. И замер. У небольшого стола, в тени, где свет из окна ложился лишь на край деревянной столешницы, кто-то стоял. Фигура в простом, неприметном сером плаще. Сатору перестал дышать. Кровь с оглушительным ревом бросилась ему в уши, заглушая скрип корабельных снастей. Стадия первая. Отрицание. Его истерзанный горем мозг мгновенно выстроил защиту. Это галлюцинация. Жестокая, издевательская шутка помутившегося рассудка. Он слишком много пил в последние дни, он слишком долго не спал, он раз за разом прокручивал в голове её образ, пока грань между реальностью и безумием не стерлась окончательно. Сатору Годжо, человек, который своими собственными, обожженными до мяса руками доставал почерневшие кости из горячего пепла, знал, что чудес не бывает. Мертвые не возвращаются. Он стоял, пригвожденный к месту, боясь даже моргнуть. Если он опустит веки хоть на долю секунды, этот морок рассеется, оставив его в кромешной, невыносимой пустоте. Фигура медленно обернулась. Это была она. Темные глаза, полные тревоги и невероятной нежности. Бледная кожа. Но что-то изменилось. Её длинные, роскошные волосы, которые он так любил пропускать сквозь пальцы, были неровно, коротко обрезаны чуть ниже скул. А на правой щеке отчетливо виднелся заживающий, багровый шрам от удара камнем. — Сатору... — её голос, тихий, настоящий, дрогнул в тишине каюты. Стадия вторая. Физический контакт. Сатору сделал неверный, шатающийся шаг вперед, словно пьяный. Затем еще один. Он подошел к ней вплотную. Его грудь судорожно вздымалась, губы были приоткрыты в немом крике. Он протянул руку. Его пальцы, всё еще хранящие следы ожогов, невыносимо дрожали. Он боялся, что его рука пройдет сквозь воздух, как сквозь дым. Его кончики пальцев коснулись её щеки. Она была теплой. Живой. Кожа была мягкой, а под ней, там, где шея переходила в ключицу, отчаянно, бешено бился пульс. Сатору провел большим пальцем по жесткому краю её свежего шрама, затем его рука скользнула к неровно обрезанным прядям волос. Это была не галлюцинация. Это не было безумием. Она стояла здесь, дышала одним с ним воздухом. Стадия третья. Капитуляция. Ноги Сатору, способные выдержать вес имперских доспехов и многочасовые бои, внезапно подкосились. Титан, который никогда ни перед кем не склонялся, который диктовал волю Рима народу, рухнул перед Утахиме на колени. Он уткнулся лицом в грубую ткань её плаща, где-то на уровне её живота, и его руки судорожно, мертвой хваткой обхватили её талию. Это не была красивая, молчаливая грусть. Это были страшные, удушливые, рвущие грудную клетку рыдания человека, который только что воскрес из мертвых. Сатору выл, задыхаясь от собственных слез, его широкие плечи сотрясались в конвульсиях. Он цеплялся за неё так отчаянно, впиваясь пальцами в её спину, словно если он хоть на секунду ослабит хватку она растворится, снова сгорит в том проклятом зале, рассыплется пеплом. Утахиме оцепенела. Вся её выверенная речь, которую она готовила для этой встречи, дала сбой. Она дрожащими руками коснулась его поседевших на висках волос, зарылась пальцами в светлые пряди, чувствуя, как его горячие слезы пропитывают её одежду. — Я... я всё объясню, Сатору, только дыши, умоляю, дыши... — забормотала она срывающимся голосом, пытаясь включить разум, потому что эмоции грозили утопить их обоих. — Ты помнишь Анатомические залы в подвалах Мусейона? Тот, что остался от Герофила? Лисипп... мой ученик, он пробрался туда еще до того, как они подожгли зал. Он пришел через старые акведуки, чтобы спасти хоть какие-то редкие медицинские свитки... Она говорила быстро, сбивчиво. — Он прятался в тени, когда Гето привязал меня. Когда Гето ушел и запер двери, огонь только начал разгораться. Лисипп разрезал веревки. Мы... мы должны были оставить им что-то, чтобы они поверили. Иначе Гето никогда бы не прекратил охоту. В подвале был старый человеческий скелет, учебный. Мы притащили его, прислонили к колонне, я оставила свою фибулу... Мы ушли через нижние катакомбы в порт, к его семье... Это был единственный выход, чтобы спасти тебя и город. Единственный способ, что бы все поверили... Но Сатору не слушал её логику. Он поднял на неё лицо. Утахиме осеклась на полуслове. То, что она увидела, навсегда перечеркнуло для неё ценность любого расчета. Его лицо было серым, изможденным, тени под глазами походили на синяки. Но страшнее всего был его взгляд. В этих невероятных голубых глазах, которые всегда смотрели на мир с вызовом и дерзостью, сейчас плескалась такая бездонная, перенесенная мука, такая животная боль, что Утахиме физически почувствовала, как её собственное сердце разрывается на куски. Её гениальный план причинил человеку, которого она любила, чудовищную, неописуемую боль. Она заставила его пережить её смерть. Она заставила его жить в аду, собственными руками собирая чужие кости, веря, что это она. Утахиме с тихим, надломленным всхлипом опустилась на колени прямо перед ним на грязный дощатый пол. Она больше не была наставницей, она больше не пыталась ничего объяснять. Она просто обхватила его лицо своими теплыми ладонями, покрывая беспорядочными, отчаянными поцелуями его лоб, его закрытые, опухшие от слез глаза, его щеки, соленые от слез. — Прости меня... — её собственный голос сорвался в рыдание, слезы градом покатились по её щекам, капая на его руки. — Боги, Сатору, прости меня. Я такая идиотка. Моя глупая, жестокая логика... Я думала, что спасаю тебя. Я не понимала, что я с тобой делаю. Прости меня, умоляю. Прости... Сатору не ответил. Он просто подался вперед и спрятал лицо у неё на груди, обхватив её так, словно хотел слиться с ней воедино, чтобы больше никогда, ни на одно мгновение в этой жизни или в следующей не отпускать. Либурна плавно разрезала волны Средиземного моря, оставляя позади горящий в религиозных распрях Египет. Впереди был Рим, неизвестность и свобода. Но в этой тесной, пропахшей морем каюте, двое людей сидели на полу, вцепившись друг в друга, и заново учились дышать.