мне очень больно, глеб.

не надо пожалуйста глеб…. серафим сидел в углу закрыв лицо руками, его руки тряслись. глеб был под наркотиками, а когда он в таком состоянии его ревность и агрессия обострялись…а глеб в гневе страшен - серафим знал как никто другой. ты. какого хуя ты смотрел на другого?!  голос глеба звучал страшно, хоть он был под наркотой он мог контролировать что говорит, он больно схватил серафима за подбородок, смотря в испуганные полные слез голубые глаза. я тебе вопрос задал! крикнул глеб и дал ему пощечину от чего из глаз серафима полились слезы.. глеб..я просто..я не хотел..я случайно посмотрел на него..пожалуйста не трогай меня.. серафим говорил дрожащим голосом смотря в темно карие глаза зрачки в которых почти заполнили всю радужку. мольбы серафима разозлили глеба ещё сильнее.. ты блять ещё и просишь?! глеб замахнулся снова, но в последний момент перехватил себя — не потому что одумался, а потому что понял: пощечина слишком быстро заканчивается. он хочет большего. он схватил серафима за волосы на затылке, резко дернул назад, заставляя смотреть в потолок. шея серафима выгнулась, он вскрикнул от боли и тут же закусил губу — нельзя кричать, нельзя провоцировать. — смотри на меня, — голос глеба низкий, шипящий. — не на него. не на кого-то. на меня. глаза в глаза, понял? серафим пытался смотреть, но слезы заливали глаза, он моргал, и глеб воспринял это как неповиновение. — ты что, не можешь даже на меня смотреть теперь?! он отпустил волосы и толкнул серафима в грудь так, что тот завалился на бок, ударившись плечом о стену. серафим не вставал. он лежал, свернувшись, подтянув колени к груди, закрывая голову руками. инстинкт. животный. — встань. серафим не двигался. — я сказал — встань! глеб пнул его ногой — не сильно, скорее для устрашения, но серафим вздрогнул всем телом и начал подниматься. медленно, цепляясь руками за стену, потому что ноги не слушались. он знал, что сейчас нельзя быть слабым. но он был слабым. всегда был слабым перед глебом. глеб ждал, скрестив руки на груди. его лицо было спокойным — это бесило больше всего. спокойствие наркотика, за которым клубилась тьма. — подойди. серафим сделал шаг. второй. замер в полуметре. — ближе. еще шаг. теперь они стояли почти вплотную. серафим смотрел в пол. он не мог смотреть в глаза — знал, что если увидит там то, что видел уже много раз, его просто вырвет. — подними голову. серафим поднял. глеб смотрел на него сверху вниз, и в его темных глазах не было ничего, кроме голодного, собственнического бешенства. — ты думаешь, я не заметил? — глеб говорил медленно, растягивая слова. — ты думаешь, я тупой? ты на него смотрел. ты смотрел на него так, как смотришь только на меня. — нет, — голос серафима сорвался на шепот. — я не… — не ври мне! глеб ударил его ладонью по лицу — на этот раз сильнее, так что серафим пошатнулся, но удержался на ногах. он знал: если упадет, глеб начнет пинать. нельзя падать. — ты мой, — глеб схватил его за горло. не душил — просто держал, чувствуя, как бьется пульс под пальцами. — ты понял? мой. твои глаза смотрят только на меня. твои руки трогают только меня. твое тело… он провел другой рукой по плечу серафима, вниз по руке, сжал запястье. — твое тело…принадлежит мне. каждым сантиметром. серафим стоял, не дыша. от каждого слова его трясло, и глеб это чувствовал — через пальцы на горле, через дрожь, которая передавалась от серафима к нему. и ему это нравилось. — а ты позволяешь себе смотреть на других, — продолжил глеб, и его голос снова стал тихим, почти ласковым. — ты позволяешь себе отдавать кому-то то, что принадлежит мне. — я не отдавал… — заткнись. просто. коротко. и серафим заткнулся. глеб убрал руку с горла, толкнул серафима к стене. тот ударился спиной, охнул, но остался стоять. глеб навис над ним, упершись ладонями в стену по обе стороны от его головы. ловушка. клетка. — знаешь, что бывает с теми, кто берет чужое? серафим молчал. — я спросил. — знаю, — выдохнул серафим. — что? — их… наказывают. — правильно, — глеб почти улыбнулся. — их наказывают. он резко схватил серафима за подбородок, сжал пальцами так, что тот вскрикнул от боли — кости хрустнули. — смотри на меня. сейчас я буду тебя наказывать. и ты будешь смотреть. ты не отведешь глаза. ты не закроешь лицо. ты не будешь плакать. точнее, будешь, но тихо. понял? серафим кивнул. из глаз текло, он даже не пытался это остановить. слезы катились по щекам, падали на глебовы пальцы, и глеб смотрел на них с каким-то болезненным интересом. — ты так красиво плачешь, — сказал он будто бы сам себе. — ты знаешь? только для меня. только я вижу тебя таким. он отпустил подбородок, провел пальцем по мокрой щеке серафима, собирая слезы.  он взял серафима за запястье и повел к кровати. серафим шел. он всегда шел. потому что если не пойти — будет хуже. потому что если вырваться — догонит. потому что если убежать — найдет. — раздевайся. серафим замер. руки, которые только что тряслись, вдруг стали тяжелыми, ватными. он не двигался. — ты глухой? — глеб обернулся, и в его голосе не было даже злости — только холодное, наркотическое спокойствие. — я сказал: раздевайся. серафим медленно стянул футболку через голову. пальцы не слушались, ткань зацепилась за ухо, и этот маленький сбой занял секунду — но глеб успел заметить. он всегда замечал. — быстро. серафим скинул футболку на пол. замер в одних джинсах, обхватив себя руками, будто это могло защитить. — дальше. джинсы упали следом. серафим стоял перед ним в чем мать родила, бледный, худой, с синяками от прошлых раз, которые еще не успели пройти — желто-зеленые пятна на ребрах, на плечах, на запястьях. глеб смотрел на них, и серафим видел — ему это нравится. как клеймо. как доказательство. — на кровать. лицом вниз. серафим не пошевелился. — я сказал… — глеб, пожалуйста, — вырвалось у серафима. он не хотел этого говорить. он знал, что нельзя. но страх пересилил. — пожалуйста, не надо. я больше не буду. я обещаю. я никуда не смотрел, я не хотел, я… — ты обещаешь? — глеб подошел вплотную, взял его за подбородок, заставляя замолчать. — ты уже обещал. в прошлый раз. и в позапрошлый. и твои обещания ничего не стоят. он оттолкнул серафима, и тот упал на кровать, ударившись коленями о каркас. боль вспыхнула, но серафим даже не охнул — он уже учился молчать. — лицом вниз, я сказал. серафим перевернулся. уткнулся лицом в подушку, сжал ее пальцами так, что побелели костяшки. он знал, что будет дальше. знал эту последовательность действий, как молитву, как проклятие, от которого нельзя откреститься. глеб сел рядом на кровать, провел рукой по его спине — медленно, от лопаток до поясницы. серафим вздрогнул от этого прикосновения, и глеб усмехнулся. — боишься? — да, — прошептал серафим в подушку. — правильно. и первый удар пришелся по спине — не рукой, ремнем, сложенным вдвое. серафим дернулся, закусил подушку, чтобы не закричать. нельзя кричать. крик разжигает. — считай, — сказал глеб спокойно. — если собьешься — начнем заново. — один, — выдохнул серафим. второй. серафим впился ногтями в подушку. — два. третий. четвертый. пятый. на шестом серафим сбился — боль перекрыла сознание, он потерял счет, и глеб остановился. — начнем сначала, — сказал он без тени сожаления. и начал. серафим считал. сжимал подушку. не кричал. только всхлипывал глухо, когда терпеть становилось невыносимо. спина горела, он чувствовал, как вздуваются полосы, как наливается кровью каждая. глеб бил ровно, без лишней жестокости, но и без жалости. это было наказание. это был ритуал. и серафим знал, что это закончится только тогда, когда глеб насытится. на пятнадцатом — или на двадцатом, серафим уже сбился во второй раз и смирился с тем, что будет снова — глеб остановился. отбросил ремень, сел рядом. — повернись. серафим перевернулся на спину. лицо мокрое от слез, губы искусанные в кровь, глаза красные, но открытые — он помнил: нельзя закрывать глаза. глеб хочет видеть. глеб смотрел на него сверху вниз. его дыхание выровнялось — наркота давала странное спокойствие, будто все происходящее было сном. — почему ты заставляешь меня это делать? — спросил глеб тихо. серафим не ответил. он знал, что это не вопрос. это была часть ритуала. — почему ты не можешь быть послушным? — глеб провел пальцами по его щеке, стирая слезы. — почему ты смотришь на других? почему ты делаешь мне больно? серафим смотрел на него и видел: глеб верит в то, что говорит. он действительно считает, что серафим его предал. что серафим виноват. что это серафим заставляет его быть жестоким. и это было самым страшным. не ремень. не пощечины. не синяки. а то, что глеб верит в свою правоту. — я люблю тебя, — сказал глеб. — ты знаешь? — знаю, — прошептал серафим. — я никому не позволю тебя отобрать. даже тебе самому. глеб наклонился и поцеловал его — жестко, собственнически, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами. серафим не отвечал. он просто терпел. его губы были солеными от слез, и глеб пил эту соль, как вино. когда глеб отстранился, его глаза уже начинали стекленеть — наркота уходила в новую фазу, туда, где агрессия сменяется апатией. он лег рядом, положил голову на грудь серафима, обнял за талию. — не смотри ни на кого, — пробормотал он, уже проваливаясь в дремоту. — ты мой. только мой. серафим лежал неподвижно. спина горела, каждое движение отдавало болью. он смотрел в потолок и ждал, когда дыхание глеба станет ровным, глубоким — сном. это случилось через десять минут. серафим осторожно выскользнул из-под него, подошел к ванной. включил воду, чтобы глеб не услышал. посмотрел на себя в зеркало. на него смотрел чужой человек. распухшие губы, красные глаза, на спине — багровые полосы, которые завтра станут синими, потом фиолетовыми, потом желтыми. а потом появятся новые. он открыл аптечку, достал мазь. дотянуться до спины было больно, но он умел. он научился всему: обрабатывать раны, скрывать синяки, придумывать отговорки. «упал», «ударился», «неудачно спортзал». никто не верил. никто не спрашивал дважды. закончив, он вернулся в комнату. глеб спал, раскинувшись на кровати, лицо спокойное, почти детское. без капюшона, без темных очков, без всей этой брони — просто человек, который боится потерять единственное, что у него есть. серафим лег рядом. осторожно, чтобы не задеть спину. глеб во сне потянулся к нему, прижался, пробормотал что-то неразборчивое. серафим смотрел на него и думал: «почему я не могу уйти?» и не находил ответа. только знал, что завтра, когда глеб проснется, он будет смотреть на серафимовы синяки с ужасом и не понимать, как это мог сделать. будет плакать, просить прощения, говорить, что завяжет. и серафим скажет: «всё хорошо, я не сержусь». потому что если он скажет правду — глеб не выдержит. а если глеб не выдержит — кто будет держать серафима? эта мысль была неправильной. серафим это знал. но она была единственной, которая помогала не сломаться. за окном все шел дождь. и в этом дожде, в этой комнате, в этой постели не было ни спасения, ни выхода. была только любовь — такая больная, такая уродливая, такая необходимая, что без нее они оба просто перестанут дышать. серафим закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон. потому что завтра будет новый день. и все повторится.