После утраты

Следующие дни тянулись медленно, как тягучий мед, и в этой медлительности было что-то новое, непривычно сладкое. Иллуги ловил себя на том, что просыпается еще до того, как в дверь тихо стучали, — он лежал с открытыми глазами, слушая, как за окном плещется озеро, как ветер шевелит листву в саду, который Флинс приводил в порядок, и ждал. Ждал этого стука, этого низкого голоса за дверью: «Господин, завтрак подан», — и каждый раз, когда это происходило, в груди разливалось что-то теплое, сродни лихорадке, но не той, что валит с ног, а той, что заставляет сердце биться чаще, быстрее, словно оно спешит наверстать то время, когда билось впустую. Он стал замечать вещи, которых раньше не видел. То, как Флинс ставил поднос на стол — всегда под определенным углом, так, чтобы ручка чайника была повернута к Иллуги, а чашка стояла ровно на расстоянии вытянутой руки. То, как он поправлял шторы в библиотеке — не слишком плотно, чтобы свет не слепил глаза, но и не слишком широко, чтобы солнце не падало на страницы, выбеливая буквы. То, как он проверял температуру воды в фонтанах каждое утро, опуская руку в чашу и замирая на секунду, словно прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ему. Иллуги смотрел на него и не мог наглядеться. Это было странное, пугающее чувство — он никогда раньше не испытывал ничего подобного. В детстве он был слишком занят тем, чтобы соответствовать отцовским ожиданиям, чтобы замечать людей вокруг. В юности — слишком погружен в книги и уроки, которые давали ему наставники, чтобы чувствовать что-то, кроме усталости и смутной тоски. А после того, как лекарства перестали действовать и его природа раскрылась, ему вообще не хотелось никого видеть — каждый чужой взгляд казался вторжением, каждый запах — насилием над его хрупким, только что освободившимся от оков телом. Но Флинс не был чужим. Иллуги не мог объяснить, как это произошло, но где-то между второй и третьей неделей его пребывания в доме граница между «своим» и «чужим» размылась, и Флинс оказался на той стороне, где раньше не было никого. Он чувствовал это во всем. В том, как его тело расслаблялось, когда Флинс входил в комнату. В том, как его дыхание становилось глубже, ровнее, когда запах озона и сосны заполнял пространство. В том, как его собственные феромоны, которые раньше метались в тревоге, словно птицы в клетке, успокаивались, сворачивались клубком, начинали пахнуть мягче, спокойнее — чай, в который добавили молока, ирис, распустившийся в полдень. Он чувствовал это и в том, что происходило с его телом, когда он оставался один. Когда он ложился в постель и закрывал глаза, и перед внутренним взором возникало лицо Флинса — резкие скулы, глубоко посаженные светло-жёлтые глаза, длинные сине-голубые волосы, с оттенками фиолетового, собранные в низкий хвост, который лежал на спине так ровно, словно каждая прядь знала свое место. Иллуги думал о его руках — широких ладонях, длинных пальцах, мозолях на подушечках, — и его собственные пальцы начинали дрожать, а внизу живота разливалось тянущее, ноющее тепло, которого он не знал прежде. Он не понимал, что это. Или не хотел понимать. Ровно через три недели после того, как Флинс переступил порог дворца, Иллуги спустился к завтраку и обнаружил, что стол накрыт не в малой столовой, где они завтракали все это время, а в большой — парадной, с высокими потолками и окнами от пола до потолка, выходящими на озеро. Комната, которую не использовали со смерти отца, сияла чистотой — мраморный пол натерт до зеркального блеска, хрустальные люстры промыты так, что в них отражалось утреннее солнце, разбрасывая по стенам сотни крошечных радуг, стол накрыт белоснежной скатертью, расшитой серебряной нитью — той самой, что лежала в сундуках столько лет, что Иллуги забыл о ее существовании. Флинс стоял у стола, одетый в свой обычный черный сюртук, но на этот раз без блокатора — Иллуги понял это сразу, как только переступил порог. Запах озона и сосны ударил в ноздри с такой силой, что у него закружилась голова, и он схватился за дверной косяк, чувствуя, как подгибаются колени. Это был не тот приглушенный, спрятанный под слоями нейтральной базы запах, к которому он привык за три недели. Это был настоящий запах альфы — мощный, плотный, почти осязаемый, и он заполнял собой всю комнату, вытесняя воздух, заставляя легкие работать тяжелее, а сердце биться где-то в горле. — Простите, господин, — сказал Флинс, и в голосе его не было сожаления — только спокойная, ровная уверенность. — Блокатор закончился вчера. Я не успел приготовить новый. Иллуги хотел сказать что-то вроде «это неприемлемо» или «вы должны были предупредить», но слова застряли в горле, потому что он вдруг понял: Флинс не случайно не приготовил новый блокатор. Флинс не носил его намеренно. И это было не пренебрежением правилами — это было что-то другое, что-то, от чего у Иллуги пересохло в горле, а ладони стали влажными. Он вошел в комнату. Шаг, второй, третий — каждый давался с трудом, потому что воздух становился плотнее с каждым метром, тяжелее, насыщеннее. Запах альфы обволакивал его, проникал в легкие, в кровь, в каждую клетку тела, и его собственная природа откликалась на этот зов — он чувствовал, как его феромоны меняются, становятся слаще, гуще, как его зрачки расширяются, а кожа покрывается мурашками. Флинс следил за ним. Стоял неподвижно, скрестив руки за спиной, и смотрел, как Иллуги пересекает комнату, как его шаги становятся все более неуверенными, как его пальцы сжимаются в кулаки, а потом разжимаются, как он облизывает пересохшие губы. В его глазах не было насмешки — было что-то другое, напряженное, выжидающее, как у хищника, который замер перед прыжком, но пока не решил, стоит ли прыгать. — Вы… — Иллуги остановился в нескольких шагах от стола, не в силах приблизиться дальше. Голос его был хриплым, чужим. — Вы сделали это нарочно. — Да, — Флинс не стал отрицать. — Я хотел посмотреть, как вы отреагируете. — И как? — выдохнул Иллуги, и в его голосе прозвучало что-то, чего он не слышал в себе раньше — вызов, смешанный со страхом, и еще что-то, что было страшнее страха. — Вы не отступили, — сказал Флинс, и в уголках его губ появилась легкая, едва заметная улыбка. — Вы вошли. Вы не убежали. Вы здесь. Он сделал шаг вперед — всего один шаг, но этого хватило, чтобы Иллуги почувствовал, как воздух между ними сгущается, становится почти осязаемым. Запах альфы стал сильнее, и в нем, помимо озона и сосны, Иллуги уловил что-то еще — теплое, живое, что-то, что пахло так, как пахнет кожа после долгого пребывания на солнце, и мускус, и что-то глубокое, древнее, что заставляло его инстинкты кричать: «Останься, не уходи, это твой». — Я здесь, — повторил Иллуги, и его голос дрогнул. — Что это значит? Флинс смотрел на него долго, так долго, что Иллуги показалось — время остановилось, застыло, превратившись в тягучую, вязкую субстанцию, в которой нельзя двинуться, нельзя вздохнуть, можно только смотреть в эти жёлтые глаза и ждать. — Это значит, — сказал Флинс наконец, и голос его был низким, почти шепотом, — что вы не боитесь меня, господин. Вы боитесь себя. Иллуги открыл рот, чтобы возразить, но Флинс поднял руку — жест, который слуга никогда не позволяет себе в присутствии господина, — и Иллуги замолчал. — Вы чувствуете это, — продолжил Флинс, и его голос стал мягче, но от этого не менее опасным. — Вы чувствуете, что происходит с вашим телом, когда я рядом. Вы чувствуете, как меняется ваш запах. Вы чувствуете, что ваша природа тянется к моей, и это пугает вас. Потому что ваш отец говорил вам, что омега должен быть тихим, покорным, незаметным. Потому что он учил вас, что ваши инстинкты — это слабость, которую нужно подавлять. Но это неправда, господин. Ваши инстинкты — это не слабость. Это ваш компас. И сейчас они говорят вам то же, что говорят мои. — И что же они говорят? — спросил Иллуги, и голос его был едва слышен. Флинс сделал еще один шаг. Теперь они стояли так близко, что Иллуги мог разглядеть каждую морщинку у его глаз, каждую царапину на его пальцах, каждую прядь волос, выбившуюся из низкого хвоста и упавшую на лоб. Он чувствовал жар его тела, слышал его дыхание — ровное, спокойное, но какое-то слишком глубокое, слишком осознанное, словно каждый вдох стоил ему усилия. — Они говорят, — Флинс наклонил голову, и его голос стал еще тише, почти интимным, — что мы принадлежим друг другу. Иллуги почувствовал, как ноги перестают его держать. Он не упал — Флинс подхватил его раньше, чем он успел коснуться пола, и теперь Иллуги стоял, прижавшись спиной к широкой груди, чувствуя, как сильные руки обхватывают его талию, удерживая на месте. Запах альфы ударил в нос с такой силой, что у него потемнело в глазах, и он вцепился в рукава сюртука Флинса, не в силах ни оттолкнуть, ни отпустить. — Простите, — прошептал Флинс, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на извинение. — Я не должен был… не так резко. Я не хотел напугать. — Вы не напугали, — выдохнул Иллуги, чувствуя, как его пальцы разжимаются, а потом снова сжимаются, вцепляясь в черную ткань. — Я… я не знаю, что со мной. Я не понимаю, что происходит. Мое тело… оно не слушается. Оно хочет… — Он замолчал, не в силах произнести то, что чувствовал. — Знаю, — сказал Флинс, и его руки на талии Иллуги напряглись, а потом, с огромным усилием, разжались. Он отступил на шаг, и Иллуги почувствовал, как холодный воздух врывается между ними, заставляя его вздрогнуть. — Знаю, господин. Я чувствую это. Я чувствую ваш запах, и он… — Флинс замолчал, и Иллуги увидел, как его челюсть сжалась, как желваки заходили под кожей. — Он сводит меня с ума. Но я не прикоснусь к вам, пока вы сами этого не захотите. Клянусь. Иллуги стоял, дрожа всем телом, и смотрел на Флинса, который замер в шаге от него, сжав руки в кулаки, и чувствовал, как его собственная природа борется с ним, требует, чтобы он сделал шаг вперед, сократил это расстояние, прижался к этому огромному, теплому телу, вдохнул этот запах, который обещал защиту, покой, что-то, чего он не знал, но о чем, наверное, мечтал всю жизнь. — Я хочу, — сказал он, и голос его был чужим, незнакомым, хриплым от напряжения. — Я хочу, чтобы вы прикоснулись ко мне. Флинс замер. На его лице, обычно непроницаемом, как маска, промелькнуло что-то — удивление, надежда, и что-то еще, темное, глубокое, что заставило сердце Иллуги пропустить удар. — Господин, — сказал он, и голос его был низким, почти рычащим. — Вы понимаете, что говорите? — Я понимаю, — Иллуги сделал шаг вперед, сокращая расстояние, которое разделяло их. Его пальцы дрожали, когда он поднял руку и коснулся лица Флинса — щеки, колючей от недавней щетины, скулы, твердой, как камень, уголка губ, которые были сухими и горячими. — Я не знаю, что это. Я не знаю, правильно ли это. Но я хочу. Я хочу чувствовать вас. Без блокатора. Без расстояния. Без… без всего, что между нами. Флинс стоял неподвижно, позволяя ему прикасаться, но не отвечая, и Иллуги чувствовал, как напряжены его мышцы, как дрожат его руки, сжатые в кулаки, как его дыхание становится прерывистым, тяжелым. — Если я сейчас сделаю шаг, — сказал Флинс, и его голос был едва слышен, — я не смогу остановиться. Вы это понимаете? Я альфа. Вы омега. И вы… вы пахнете так, что я забываю, кто я. Я забываю, что я слуга. Я забываю, что вы мой господин. Я помню только, что вы мой. И если я возьму вас сейчас, я не отпущу. Никогда. Слова ударили в Иллуги, как волна — горячая, пьянящая, лишающая воли. Он чувствовал, как его тело откликается на каждое слово, как его колени подгибаются, как внизу живота разливается тянущее, ноющее тепло, как его запах становится сладким, густым, неприличным, как он сам становится тем, кем его природа хотела быть всегда — омегой, который нашел своего альфу. — Тогда не останавливайтесь, — прошептал он, и его пальцы скользнули по щеке Флинса, по шее, где билась жилка, такая быстрая, такая горячая, — зарылись в волосы на затылке, вытягивая их из хвоста, позволяя прядям рассыпаться по плечам. — Я не хочу, чтобы вы останавливались. Флинс издал звук — низкий, горловой, что-то среднее между стоном и рычанием, — и в следующее мгновение Иллуги оказался прижатым к его груди так сильно, что перехватило дыхание. Руки Флинса, которые секунду назад были сжаты в кулаки, теперь обхватывали его спину, его талию, его затылок, прижимая так, словно он боялся, что Иллуги исчезнет, растворится в воздухе, если ослабит хватку. Запах альфы стал невыносимым — не потому, что он был слишком сильным, а потому, что Иллуги хотел его больше, хотел вдыхать его снова и снова, пока легкие не наполнятся им до краев, пока каждая клетка его тела не пропитается этим запахом леса и грозы, этого обещания защиты и силы. — Ты пахнешь так, — прошептал Флинс, и его голос был хриплым, прерывистым, слова падали на кожу Иллуги, на его шею, на плечо, куда уткнулось лицо альфы, — так, что я не могу думать. Я не могу дышать. Я не могу… Он не договорил. Его зубы сомкнулись на шее Иллуги — не больно, почти нежно, но достаточно сильно, чтобы Иллуги вскрикнул и выгнулся в его руках, чувствуя, как по телу пробегает электрический разряд, как все его чувства обостряются до предела, как мир вокруг сужается до одного-единственного ощущения — его альфа держит его, его альфа метит его, его альфа принадлежит ему так же, как он принадлежит своему альфе. — Флинс, — прошептал он, и голос его был слабым, почти не слышным даже себе. — Пожалуйста… — Что, господин? — Флинс оторвался от его шеи, и в его глазах, которые Иллуги видел так близко, плясали золотые искры, опасные, пьянящие. — Скажите, что вы хотите. Скажите словами. Я должен услышать это. Я должен быть уверен. — Я хочу, чтобы вы были со мной, — сказал Иллуги, и его голос был твердым, несмотря на дрожь в теле, несмотря на то, что его феромоны кричали громче любых слов. — Я хочу, чтобы вы были моим. Я хочу быть вашим. Я хочу… Он не договорил. Флинс поцеловал его — впервые, — и это было не то, что Иллуги представлял в своих смутных, полусонных фантазиях. Это было грубо, жадно, почти болезненно — Флинс вцепился в его нижнюю губу зубами, прокусил, слизывая выступившую кровь, и Иллуги застонал, чувствуя, как его тело плавится, как его руки обвивают шею Флинса, как его пальцы путаются в длинных волосах, которые оказались мягче, чем он думал, и пахли так же, как все тело Флинса — озоном и сосной, грозой и лесом. Они целовались долго, стоя посреди парадной столовой, среди белоснежной скатерти и хрустальных люстр, и Иллуги чувствовал, как его халат сползает с плеч, как пальцы Флинса скользят по его ключицам, по груди, по ребрам, очерчивая каждую косточку, каждый изгиб. Он был худым — он знал это, — но в руках Флинса он не чувствовал себя хрупким. Он чувствовал себя желанным. — Ты слишком худой, — прошептал Флинс, отрываясь от его губ и опускаясь ниже, к шее, к ключицам, к ямочке между ними, которую он поцеловал так нежно, что у Иллуги перехватило дыхание. — Я буду кормить тебя. Я заставлю тебя есть. Ты будешь здоровым, сильным, красивым… — Я уже красивый? — спросил Иллуги, и в голосе его прозвучала робкая, неуверенная улыбка. Флинс поднял голову. Его глаза были темными, почти черными, и в них горело что-то, от чего у Иллуги замерло сердце. — Ты самый красивый, — сказал он, и в его голосе не было лести — была правда, такая простая и очевидная, что Иллуги почувствовал, как слезы подступают к глазам. — Ты самый красивый из всех, кого я видел. И я видел много. Но никто… — он провел пальцем по щеке Иллуги, стирая слезу, которую тот даже не заметил, — никто не заставлял мое сердце биться так, как ты. Иллуги хотел ответить, но слова застряли в горле, потому что Флинс подхватил его на руки — легко, словно он ничего не весил, — и понес куда-то, и Иллуги закрыл глаза, прижимаясь лицом к его шее, вдыхая его запах, чувствуя, как сильные руки держат его, как ровно бьется сердце под его ухом, и понимал, что это — то, чего он ждал всю жизнь, даже не зная, что можно ждать чего-то подобного. Флинс принес его в спальню. Не в ту, где Иллуги спал все эти годы — большую, холодную, с кроватью под балдахином, которая досталась ему от отца, — а в свою, маленькую комнатку в служебном крыле, где было тесно, где пахло озоном и сосной так сильно, что у Иллуги закружилась голова, и где единственным украшением была деревянная статуэтка на подоконнике — грубо вырезанная фигурка оленя, которую Флинс, должно быть, привез с собой. Он опустил Иллуги на кровать — узкую, солдатскую, с жестким матрасом и грубым одеялом, — и наклонился над ним, опираясь на руки, заключая его в клетку из своих плеч и предплечий, и смотрел сверху вниз, и его темные волосы падали на лицо, делая его похожим на языческого бога, сошедшего с древней гравюры. — Ты уверен? — спросил он, и в его голосе не было страсти — была только серьезность, такая глубокая, что Иллуги почувствовал, как его сердце сжимается от нежности. — Если ты скажешь «нет», я остановлюсь. Я уйду. Я сделаю новый блокатор, и мы забудем, что это было. Но если ты скажешь «да»… — Я говорю «да», — перебил его Иллуги, и его руки поднялись, чтобы коснуться лица Флинса, чтобы убрать волосы со лба, чтобы провести пальцами по губам, которые все еще были влажными после их поцелуя. —Флинс. Я хочу этого. Я хочу вас. Я хочу… я хочу быть вашим. Флинс закрыл глаза. На секунду — всего на секунду — его лицо стало уязвимым, открытым, и Иллуги увидел в нем не бывшего капитана, не альфу, не слугу, а человека, который боялся, что то, чего он хочет больше всего на свете, может оказаться ошибкой. — Я не смогу быть просто слугой после этого, — сказал он, открывая глаза. — Я не смогу смотреть, как ты болеешь, и делать вид, что ничего не происходит. Я не смогу стоять в углу, когда кто-то придет свататься к тебе. Я не смогу… — его голос сорвался, и он замолчал. — А кто сказал, что я хочу, чтобы ты был просто слугой? — спросил Иллуги, и в его голосе прозвучала улыбка, которую он не пытался скрыть. — Кто сказал, что я хочу, чтобы кто-то сватался ко мне? Кто сказал, что я хочу кого-то, кроме тебя? Флинс смотрел на него долго, так долго, что Иллуги начал сомневаться, правильно ли он понял, правильно ли сказал, не переступил ли какую-то границу, которую не должен был переступать. Но потом Флинс улыбнулся — впервые по-настоящему, не той легкой, едва заметной улыбкой, которую Иллуги видел раньше, а широкой, открытой, которая сделала его лицо моложе, светлее, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у Иллуги перехватило дыхание. — Ты даже не представляешь, — сказал Флинс, и голос его был низким, хриплым, полным обещания, — как долго я ждал, чтобы услышать эти слова. Он наклонился и поцеловал Иллуги снова, но в этом поцелуе уже не было той грубой, почти животной жадности, что в первом. Это было медленно, глубоко, так, как целуют то, что собираются беречь всю жизнь. Его руки скользнули под халат Иллуги, сдвигая шелк с плеч, обнажая бледную, почти прозрачную кожу, и он целовал каждый открывшийся участок — ключицы, плечи, грудь, — и его губы были горячими, а дыхание — прерывистым, и каждый поцелуй оставлял на коже след, который горел, но не больно, а сладко, так, что Иллуги выгибался на жестком матрасе, вцепившись пальцами в простыни, и чувствовал, как его тело становится чужим, как оно живет своей жизнью, подчиняясь только рукам и губам Флинса. — Ты пахнешь, — прошептал Флинс, поднимаясь к его лицу, — как все, что я когда-либо хотел. Как дом. Как мир. Как… Он не договорил. Иллуги притянул его к себе, обхватив руками за шею, и прошептал в губы: — Не говори. Просто будь со мной. И Флинс был с ним. Он раздевал его медленно, словно изучая, запоминая каждый сантиметр, каждую родинку, каждый шрам, который Иллуги получил в детстве, падая с дерева в саду, который теперь снова цвел. Он гладил его кожу ладонями, шершавыми от мозолей, и это прикосновение было одновременно грубым и нежным, и Иллуги чувствовал, как его тело отзывается на каждое движение, как его феромоны смешиваются с феромонами Флинса, создавая что-то новое, общее, что пахло лесом и ирисом, грозой и чаем. Когда Флинс вошел в него, Иллуги вскрикнул — не от боли, а от того, что мир вокруг взорвался, рассыпавшись на миллион осколков, и в каждом осколке было отражение жёлтых глаз, и запах сосны, и ощущение сильных рук, которые держали его так бережно, словно он был самым ценным, что было в этой жизни. — Ты мой, — прошептал Флинс, и его голос был прерывистым, тяжелым, и в нем не было вопроса — только утверждение. — Иллуги, ты всегда был моим. Ты просто не знал этого. — Я знал, — прошептал Иллуги в ответ, чувствуя, как слезы текут по щекам, и не пытаясь их остановить. — Я просто боялся. Я боялся, что это неправильно. Что я не имею права. Что… — Ты имеешь право, — Флинс поцеловал его слезы, соленые, теплые, и его губы были нежными, как никогда. — Ты имеешь право на все. На счастье. На любовь. На меня. Все, что ты хочешь, ты имеешь право взять. Я даю тебе это право. Я даю тебе все. Иллуги закрыл глаза и отдался ощущениям — движению, теплу, запаху, звуку дыхания, биению сердца, которое было так близко, что казалось — оно бьется в его собственной груди. Он чувствовал, как его тело раскрывается, как его природа, которую он так долго подавлял, наконец-то находит свой покой, свой центр, свою пару. Он чувствовал, как пустота, которая жила в нем все эти годы, заполняется — светом, теплом, Флинсом. После, когда все закончилось, они лежали на узкой кровати, тесно прижавшись друг к другу, потому что места для двоих здесь не было, и Иллуги улыбался, уткнувшись носом в шею Флинса, и чувствовал, как его пальцы перебирают длинные сине-голубые волосы, которые теперь были не собраны в хвост, а рассыпаны по подушке и по плечам, пахнущие озоном и потом, живыми и настоящими. — Я должен был спросить раньше, — сказал Флинс, и его голос был сонным, низким, и вибрация от него отдавалась в груди Иллуги. — Твоя тетя… она прислала меня не только чтобы я был дворецким. Она знала. Она чувствовала, что нам суждено встретиться. Она просила меня присмотреть за тобой, а я… — А ты присмотрел, — улыбнулся Иллуги, поднимая голову, чтобы посмотреть ему в лицо. — Ты присмотрел слишком хорошо. — Я влюбился в тебя в первый день, — сказал Флинс, и его глаза в полумраке комнаты казались почти черными, но в них горело что-то мягкое, теплое, что согревало лучше любого огня. — Когда ты стоял в дверях и смотрел на меня так, будто я был самым страшным и самым желанным, что ты когда-либо видел. Я понял, что пропал. Что я сделаю все, чтобы ты смотрел на меня так всегда. — Я буду, — пообещал Иллуги, и его голос был твердым, несмотря на слабость в теле, несмотря на слезы, которые снова подступили к глазам. — Я буду смотреть на тебя так всегда. Потому что это правда. Ты — самое страшное и самое желанное, что я когда-либо видел. И я не хочу ничего другого. Флинс притянул его к себе, утыкаясь носом в его волосы, и Иллуги чувствовал, как его дыхание становится ровным, спокойным, как тело расслабляется, как страх, который жил в нем так долго, наконец-то отпускает, уступая место чему-то новому — покою, уверенности, счастью. — Спи, — прошептал Флинс. — Я здесь. Я никуда не уйду. Иллуги закрыл глаза. Впервые за долгое время он не боялся темноты, не боялся тишины, не боялся того, что проснется один. Он знал, что Флинс будет рядом. Он чувствовал это по запаху, по теплу, по ровному биению сердца, которое теперь билось в унисон с его собственным. Он засыпал, и последнее, что он услышал, был голос Флинса — тихий, почти неслышный, но такой явственный, словно он говорил прямо в его душу: — Мой господин. Мой омега. Моя жизнь. Иллуги улыбнулся во сне и провалился в глубокую, спокойную темноту, где не было ничего, кроме запаха леса и грозы, и ощущения сильных рук, которые держали его так крепко, что никто и ничто не могло их разомкнуть. Утром он проснулся от того, что в комнату пробивался солнечный свет — сквозь маленькое окно служебной комнатки, которое выходило не на озеро, а в сад, и в этом свете танцевали пылинки, и где-то за окном пели птицы, и кто-то — должно быть, Герта или одна из горничных — уже хлопотала на кухне, готовя завтрак. Флинс спал рядом. Он лежал на спине, раскинув руки, и его волосы разметались по подушке, и лицо его во сне было спокойным, беззащитным, совсем не похожим на то строгое, безупречное лицо, которое Иллуги видел каждый день. На шее у него был шрам — Иллуги заметил его еще вчера, в библиотеке, но теперь, при свете дня, он мог рассмотреть его подробнее: длинный, неровный, белесый, он тянулся от уха до ключицы, и наверняка был памятью о той засаде, в которой погиб его отряд. Иллуги протянул руку и коснулся шрама кончиками пальцев. Кожа была гладкой, но под ней чувствовалось что-то твердое, не такое, как на остальном теле, — след старой, глубокой раны, которая, должно быть, была смертельной. — Ты смотришь на меня, — сказал Флинс, не открывая глаз, и в его голосе прозвучала ленивая, сонная улыбка. — А ты притворялся, что спишь, — упрекнул его Иллуги, но в его голосе не было злости — только тепло, которое разливалось в груди, когда он смотрел на этого человека. — Я хотел посмотреть, что ты будешь делать, — Флинс открыл глаза, и в серых радужках, еще сонных, отразился солнечный свет, и они стали светлыми, почти прозрачными. — Ты коснулась моего шрама. — Я не знал, что у тебя есть шрам, — сказал Иллуги, продолжая водить пальцами по белесой линии. — Ты всегда носишь высокие воротники. — Я стесняюсь его, — признался Флинс, и в его голосе не было стеснения — только спокойная констатация факта. — Он напоминает мне о том, что я не смог уберечь своих людей. — Он напоминает мне о том, что ты выжил, — возразил Иллуги, и его пальцы скользнули ниже, к ключице, к груди, где билось сердце. — Что ты здесь. Что ты со мной. Флинс смотрел на него долго, так долго, что Иллуги начал смущаться под этим взглядом, почувствовал, как краска заливает щеки, и хотел отвернуться, но Флинс поймал его руку, поднес к губам и поцеловал каждый палец — медленно, нежно, словно пробуя на вкус. — Я с тобой, — сказал он, и его голос был низким, серьезным, без тени улыбки. — Я всегда буду с тобой. Если ты позволишь. Иллуги смотрел на него, на этого человека, который был сильнее, старше, опытнее, который видел смерть и командовал другими, который мог выбрать любой дом, любого господина, любую жизнь, — и который сейчас лежал рядом с ним на узкой кровати в служебной комнатке и смотрел на него так, будто от его ответа зависело все. — Я позволяю, — сказал Иллуги, и его голос был твердым, несмотря на то, что сердце колотилось где-то в горле. — Я позволяю, Флинс. Оставайся. Всегда. Флинс улыбнулся — той широкой, открытой улыбкой, которую Иллуги видел вчера впервые и которую хотел видеть каждый день до конца своей жизни. Он притянул Иллуги к себе, обхватил руками, прижал так крепко, что дышать стало трудно, и зарылся лицом в его волосы, вдыхая их запах, и Иллуги чувствовал, как его плечо становится мокрым, и понимал, что Флинс плачет, и это было так неожиданно, так странно, так прекрасно, что он тоже заплакал — тихо, беззвучно, уткнувшись в шею своего альфы, и слезы смешивались, и запахи смешивались, и они были одним целым, как будто всегда были одним целым. Снаружи, за маленьким окном, пели птицы, и солнце поднималось над озером, и сад, который Флинс привел в порядок, цвел, и вода в фонтане, который он починил, журчала, и дворец, который так долго был пустой раковиной, наконец-то наполнился жизнью, и светом, и любовью. И это было только начало.