После утраты

Неделя, последовавшая за той ночью, была самой счастливой в жизни Иллуги. Он просыпался в узкой кровати Флинса, чувствуя на себе тяжелую руку альфы, и мир казался таким простым, таким правильным, каким не был никогда прежде. Они завтракали вместе — иногда в большой столовой, иногда в маленькой комнатке Флинса, где было тесно и пахло озоном, а однажды прямо в саду, на траве, которую Флинс собственноручно выкосил и расстелил одеяло. Флинс был другим, когда они оставались одни. Он смеялся — низко, раскатисто, и этот смех заставлял Иллуги улыбаться в ответ, даже если не было повода. Он рассказывал о своей жизни — о военных кампаниях, о лесах, где он вырос, о матери, которая научила его обращаться с деревом, о статуэтке оленя, которую он вырезал в первом своем отпуске и возил с собой через всю страну. Он говорил, и Иллуги слушал, впитывая каждое слово, чувствуя, как пустота внутри заполняется этими историями, этими деталями, этим человеком. Но были и другие моменты. Моменты, когда Флинс замолкал, и его взгляд становился тяжелым, внимательным, и Иллуги чувствовал, что за этим молчанием скрывается что-то, о чем Флинс не говорит. Что-то, что он носит в себе, как тот шрам на шее — скрытое под высокими воротниками, но всегда присутствующее. Иллуги не спрашивал. Он боялся ответа. Это случилось на восьмой день. Они сидели в библиотеке — Иллуги в кресле, Флинс на полу у его ног, и это стало их новым ритуалом. Иллуги читал вслух — старую поэму о морских странствиях, — а Флинс слушал, и его пальцы лениво перебирали кисточку пояса халата Иллуги, и все было хорошо, пока Иллуги не дошел до строки: «И клятву дал он в ту ночь — Никто не узнает, чья кровь На его руках, ибо стыд Сильнее смерти». Флинс напрягся. Иллуги почувствовал это по тому, как его пальцы замерли на поясе, как его дыхание изменилось, стало более мелкий, более контролируемым. Он отложил книгу. — Что случилось? — Ничего, — ответил Флинс слишком быстро, и его голос был слишком ровным. — Не лги мне, — сказал Иллуги, и в его голосе прозвучало что-то новое — требовательность, которой он раньше не позволял себе по отношению к Флинсу. — Я чувствую тебя. Ты изменился, когда я прочел эти строки. Почему? Флинс молчал долго. Так долго, что Иллуги уже решил, что он не ответит. Но потом Флинс поднял голову, и в его серых глазах было что-то, чего Иллуги никогда там не видел — боль, смешанная с решимостью. — Твоя тетя, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом, — прислала меня не просто присмотреть за тобой. Она… она заплатила мне. За то, чтобы я стал твоим слугой. За то, чтобы я защищал тебя. За то, чтобы я… Он замолчал. — Чтобы ты что? — спросил Иллуги, и его голос был спокойным, но внутри что-то сжалось, превратилось в ледяной ком, который начал расти, заполняя грудь. — Чтобы я стал твоим, — выдохнул Флинс. — Она знала, что ты омега. Она знала, что твоя природа проснется, и что тебе понадобится альфа. Она искала того, кто будет достаточно сильным, чтобы защитить тебя, и достаточно… достаточно дисциплинированным, чтобы не причинить вреда. Она предложила мне контракт. Я должен был войти в твой дом, завоевать твое доверие, а потом… потом связать тебя с собой. Чтобы никто другой не смог претендовать на тебя. Чтобы твоя земля и твой титул остались в семье. Иллуги смотрел на него, и мир вокруг начал терять цвета. Все, что было теплым и светлым, вдруг стало серым, холодным, чужим. — Ты хочешь сказать, — сказал он, и голос его был ровным, слишком ровным, — что все это было по контракту? Что твоя забота, твои прикосновения, твои слова… все это было оплачено? — Нет, — Флинс резко поднялся, и его лицо было бледным, а глаза горели. — Нет, Иллуги. Вначале — да. Вначале я думал, что смогу сделать это как работу. Я думал, что войду, исполню, что от меня требуется, и уйду. Но потом… потом я увидел тебя. Того, кто стоял в дверях и смотрел на меня с таким страхом и таким доверием одновременно. И я понял, что не смогу. Я не смогу сделать это по контракту. Я не смогу притворяться. То, что между нами… это не контракт. Это… — Это что? — Иллуги встал, и его колени дрожали, но он не позволил себе сесть. — Это то, что ты должен был сделать за деньги? Ты пришел сюда не потому, что хотел быть со мной. Ты пришел, потому что тебе заплатили. Ты лгал мне. С первого дня. Каждое твое слово, каждый взгляд — это была ложь. — Нет, — Флинс сделал шаг вперед, но Иллуги отшатнулся, и боль, которая вспыхнула в глазах альфы, была такой острой, что у Иллуги перехватило дыхание. — Иллуги, послушай меня. Вначале это была работа. Но уже на второй день — клянусь тебе — я смотрел на тебя и не мог дышать. Я ждал, когда ты позовешь меня, как пес ждет хозяина. Я ловил твой запах и не мог спать. Я… — Не надо, — Иллуги поднял руку, останавливая его. — Не надо оправданий. Ты солгал мне. Ты использовал мое доверие. Ты… — его голос сорвался, и он почувствовал, как слезы подступают к глазам, но он не позволил им пролиться. — Уйди. — Иллуги… — Уйди, — повторил он, и в его голосе было столько холода, что Флинс замер, словно на него вылили ведро ледяной воды. — Я не хочу тебя видеть. Я не хочу тебя слышать. Я не хочу… — он замолчал, не в силах закончить фразу. Флинс стоял перед ним, и его лицо было мертвенно-бледным, и его руки дрожали, и он смотрел на Иллуги так, будто земля уходила у него из-под ног. Но он не двинулся с места. — Ты сказал «уйди», — тихо сказал он. — Я уйду. Но я не уйду из этого дома. Я дал клятву твоей тете, и я дал клятву себе. Я буду рядом. Я буду защищать тебя. Даже если ты никогда больше не захочешь меня видеть. Даже если ты возненавидишь меня. Я буду здесь. Потому что это — мой выбор. Не контракт. Он поклонился — низко, как слуга кланяется господину, — и вышел из библиотеки, закрыв за собой дверь. Иллуги стоял посреди комнаты, слушая, как затихают шаги в коридоре, и чувствовал, как ледяной ком в груди растет, заполняет все пространство, не оставляя места ни для чего другого. Он не плакал. Он не кричал. Он просто стоял, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и смотрел на закрытую дверь, за которой исчез человек, которому он отдал больше, чем кому-либо. --- Первые два дня после ссоры Иллуги провел в своей спальне. Он не выходил, не звал слуг, не притрагивался к еде, которую Герта оставляла у двери. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и прокручивал в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение Флинса, пытаясь отделить правду от лжи. И не мог. Потому что теперь он не знал, чему верить. Потому что человек, который смотрел на него с такой нежностью, который шептал «ты мой» в темноте, который плакал, уткнувшись в его волосы, — этот человек пришел к нему по контракту. За деньги. Как наемник, выполняющий заказ. На третий день Иллуги почувствовал первые признаки того, чего боялся больше всего. Тянущая боль внизу живота. Жар, который разливался по телу, заставляя кожу гореть. Запахи, которые стали острее, ярче, невыносимее. И среди всех запахов — один, самый знакомый, самый желанный, самый ненавистный. Флинс был где-то рядом. Иллуги чувствовал его запах даже сквозь закрытые двери, даже сквозь каменные стены, даже сквозь собственную лихорадку. Запах озона и сосны, грозы и леса. Запах, который сводил его с ума. Он встал с кровати, шатаясь, и запер дверь на засов. Потом прошел к окну и закрыл ставни, чтобы ни один луч света не проник внутрь. Потом вернулся в кровать, свернулся калачиком и замер, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала его тело. Течка накатывала волнами. То жар становился невыносимым, и Иллуги сбрасывал одеяло, задыхаясь в душной комнате, то его пробивал озноб, и он кутался в покрывало, пытаясь согреться, но ничто не помогало. Потому что единственное тепло, которое могло унять этот огонь, было не с ним. — Нет, — прошептал он, сжимаясь в комок. — Нет, я не позову его. Я не буду… я не стану… Он не знал, что именно не станет. Не станет просить? Не станет нуждаться? Не станет сдаваться? Его запах заполнил комнату — сладкий, густой, зовущий. Он чувствовал его сам, и этот запах был ему отвратителен, потому что он кричал о том, чего Иллуги не хотел признавать: его тело хотело Флинса. Его тело звало Флинса. Его тело принадлежало Флинсу, даже если разум отказывался это принять. Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Ночь? День? Окна были закрыты ставнями, и он потерял счет времени. Он лежал в темноте, дрожа и обливаясь потом, и его мысли путались, превращаясь в липкую, тягучую кашицу, в которой оставалось только одно четкое, острое ощущение: он нужен мне. Он нужен мне. ОН НУЖЕН МНЕ. А потом дверь взорвалась. Иллуги не слышал, как Флинс подошел. Не слышал, как он попытался открыть дверь, как дернул ручку, как понял, что заперто. Он услышал только треск дерева — громкий, оглушительный, — когда дверь разлетелась в щепки под ударом тяжелого тела. Свет из коридора ворвался в комнату, ослепительный после темноты, и Иллуги зажмурился, вскрикнув от неожиданности. А когда открыл глаза, Флинс уже был в комнате. Он стоял в проеме выломанной двери, и он был неузнаваем. Блокатора на нем не было. Иллуги понял это сразу, потому что запах ударил в него, как физическая сила — мощный, плотный, почти осязаемый, он заполнил собой всю комнату, вытесняя воздух, вытесняя мысли, вытесняя все, кроме одного: альфа. Мой альфа. Глаза Флинса горели. Золотые искры плясали в желтых радужках, превращая их в янтарные озера, и в этом взгляде не было ничего человеческого — только животное, первобытное, то, что древнее любых слов, любых контрактов, любых обид. Он смотрел на Иллуги, свернувшегося на кровати, на его влажную от пота кожу, на расширенные зрачки, на дрожащие губы, и его ноздри раздувались, вдыхая запах омеги в течке, запах, который для альфы был слаще любого вина, сильнее любого наркотика. — Флинс, — прошептал Иллуги, и его голос был слабым, хриплым, но в этом шепоте не было страха. Потому что, глядя в эти горящие глаза, чувствуя этот дикий, ничем не сдерживаемый запах, он не боялся. Он хотел. Флинс сделал шаг. Один шаг, и Иллуги почувствовал, как воздух между ними сгущается, становится тяжелым, почти жидким. Еще шаг — и его собственное тело выгнулось навстречу, словно его тянули за ниточку, привязанную к солнечному сплетению. Третий шаг — и Флинс оказался у кровати, нависая над ним, огромный, темный, пахнущий грозой и лесом, и его руки, сжимавшие изголовье кровати, дрожали от напряжения. — Я пытался, — выдохнул Флинс, и его голос был низким, хриплым, почти рычащим, и каждое слово давалось ему с трудом. — Я пытался не входить. Я стоял за дверью и… и я чувствовал тебя. Твой запах. Он проходил сквозь стены. Сквозь камень. Сквозь… — он замолчал, закрыл глаза, и его лицо исказилось, словно он боролся с чем-то, что было сильнее его. — Я не могу. Я не могу контролировать это. Я чувствую тебя, и я… я теряю себя. — Флинс, — снова сказал Иллуги, и его рука поднялась сама собой, коснулась лица Флинса — щеки, горячей, влажной, колючей от щетины. — Флинс, посмотри на меня. Флинс открыл глаза. Они были почти черными, зрачки расширились, заполнив всю радужку, и в них не было ничего, кроме желания — древнего, всепоглощающего, не знающего ни правил, ни границ, ни контрактов. — Ты пахнешь, — прошептал он, и его голос сорвался, превратился в рычание. — Ты пахнешь так, что я не могу дышать. Я не могу думать. Я не могу… я забываю, кто я. Я забываю, что ты сказал «уйди». Я помню только, что ты мой. Что ты всегда был моим. И я… я не могу… я не могу больше ждать. Он рухнул на кровать, нависая над Иллуги, и его руки — грубые, сильные, дрожащие — вцепились в его плечи, прижимая к матрасу. Иллуги вскрикнул — не от боли, от того, что жар, который мучил его три дня, вдруг нашел выход, устремился к этому телу, к этим рукам, к этому запаху, как вода устремляется в прорванную плотину. — Флинс, — прошептал он, и его пальцы вцепились в воротник рубашки Флинса, рванули, и пуговицы разлетелись в стороны, обнажая широкую грудь, покрытую шрамами, и твердые мышцы, и бешеный ритм сердца, которое колотилось так же быстро, как его собственное. — Флинс, я… — Я знаю, — Флинс наклонился, и его лицо оказалось в дюйме от лица Иллуги, и его дыхание было горячим, прерывистым, и в нем пахло озоном и чем-то диким, первобытным. — Я знаю, что ты злишься. Я знаю, что ты не простил меня. Я знаю, что это неправильно. Но я не могу… я не могу остановиться. Твой запах… он в моей крови. Он в моих легких. Он везде. Я не могу от него убежать. Я не могу… — Не надо, — прошептал Иллуги, и его руки скользнули по груди Флинса выше, к шее, к затылку, вцепились в волосы, вытягивая их из хвоста, рассыпая темные пряди по плечам. — Не надо убегать. Не надо останавливаться. Я не хочу, чтобы ты останавливался. Флинс издал звук — низкий, горловой, похожий на рык, — и в следующее мгновение его губы соприкоснулись с губами Иллуги. Это не было похоже на их первый поцелуй — медленный, почти нежный. Это было грубо, жадно, отчаянно. Флинс вцепился зубами в его нижнюю губу, прокусил до крови, и Иллуги застонал, чувствуя, как его тело плавится, как его руки обвивают шею Флинса, как его пальцы путаются в синеватых волосах, которые пахли озоном и сосной, грозой и лесом. Они целовались, и Иллуги чувствовал, как его халат сползает с плеч, как пальцы Флинса скользят по его груди, по ребрам, по животу, очерчивая каждую косточку, каждый изгиб. Руки Флинса дрожали, и в этой дрожи не было ничего от прежнего контроля, ничего от той выверенной, почти механической точности, с которой он ставил поднос на стол или поправлял шторы. Это была дрожь человека, который сдерживался слишком долго и больше не может, не хочет, не будет. — Ты даже не представляешь, — прошептал Флинс, отрываясь от его губ и опускаясь ниже, к шее, к ключицам, к ямочке между ними, которую он поцеловал так жадно, что Иллуги выгнулся дугой, вцепившись в простыни, — как долго я ждал. Как я хотел войти. Как я стоял за этой дверью и чувствовал твой запах, и каждый час, каждый миг был пыткой. Я хотел выломать эту дверь в первый же день. Я хотел… я хотел… — Ты выломал, — выдохнул Иллуги, чувствуя, как его тело отзывается на каждое прикосновение, как его феромоны смешиваются с феромонами Флинса, создавая что-то новое, общее, что пахло лесом и ирисом, грозой и медом. — Ты здесь. Ты со мной. — Я здесь, — Флинс поднял голову, и его глаза были темными, почти черными, и в них горело что-то, от чего у Иллуги перехватило дыхание. — Я здесь, и я не уйду. Я не уйду никогда. Даже если ты прогонишь меня. Даже если ты возненавидишь меня. Я останусь. Потому что ты — мой. Ты всегда был моим. И я… я больше не могу притворяться, что это не так. Он стянул с Иллуги остатки халата, и Иллуги остался обнаженным, дрожащим под его взглядом, и его тело было худым, бледным, покрытым мурашками, но в глазах Флинса не было ничего, кроме восхищения — дикого, животного, всепоглощающего. — Ты прекрасен, — прошептал Флинс, и его голос был хриплым, прерывистым. — Ты самый прекрасный, что я видел. И ты мой. Он наклонился и поцеловал его живот — впалый, напряженный, — и Иллуги вскрикнул, выгибаясь, потому что это прикосновение было слишком острым, слишком сладким, слишком. Его пальцы вцепились в волосы Флинса, не зная, оттолкнуть или притянуть ближе. — Флинс, — прошептал он, и его голос был слабым, умоляющим. — Пожалуйста… я не могу больше… я… — Я знаю, — Флинс поднялся, нависая над ним, и его тело было горячим, тяжелым, и его запах заполнил все пространство, не оставляя места ни для чего, кроме него. — Я знаю, омега. Я чувствую тебя. Я чувствую, как ты хочешь. И я дам тебе все. Все, что ты захочешь. Все, что тебе нужно. Он вошел в него резко, одним движением, и Иллуги вскрикнул — громко, не в силах сдержаться, — и его тело выгнулось навстречу, принимая, впуская, требуя больше. Флинс замер на секунду, и его лицо было искажено усилием, и его руки, сжимавшие бедра Иллуги, дрожали, и он смотрел на него сверху вниз, и в его глазах было что-то, что было сильнее желания — что-то глубокое, древнее, похожее на благоговение. — Ты мой, — прошептал он, и его голос был низким, горловым, почти нечеловеческим. — Ты мой, Иллуги. Ты всегда был моим. И я никогда тебя не отпущу. Никогда. Он начал двигаться — медленно сначала, сдерживаясь, но Иллуги чувствовал, как этот контроль ускользает от него, как его движения становятся быстрее, резче, как его дыхание превращается в рычание, как его пальцы впиваются в кожу, оставляя следы. И это было то, что Иллуги нужно — не нежность, не осторожность, а это дикое, первобытное обладание, которое говорило громче любых слов: ты мой, и я твой, и между нами нет ничего, кроме правды. — Флинс, — прошептал он, и его голос сорвался, превратился в стон, когда Флинс изменил угол, и мир вокруг взорвался, рассыпавшись на миллион осколков. — Флинс, я… я… — Я знаю, — прорычал Флинс, и его голос был низким, вибрирующим, и он наклонился, впиваясь зубами в шею Иллуги, не больно, а так, как альфа метит свою омегу, оставляя след, который будет гореть днями, напоминая о том, кто владеет этим телом, этой душой, этим сердцем. — Я знаю, омега. Я чувствую тебя. Я чувствую, как ты кончаешь. Я чувствую, как ты становишься моим. И я… я никогда… Его голос оборвался, и он кончил с глухим рыком, вжимаясь в Иллуги так сильно, что тот не мог вздохнуть, не мог двинуться, не мог ничего, кроме как чувствовать — как его тело наполняется, как его запах смешивается с запахом Флинса, создавая что-то новое, общее, неразделимое. Они лежали, тяжело дыша, и Флинс все еще был внутри него, все еще держал его так крепко, словно боялся, что если отпустит, Иллуги исчезнет, растворится в воздухе, оставив его одного. — Прости, — прошептал Флинс, и его голос был хриплым, сломанным, и в нем не было ничего от того дикого, всепоглощающего рыка, который был минуту назад. — Прости, я не мог… я не смог… я пытался, но твой запах… — Не надо, — Иллуги поднял руку, коснулся его лица — щеки, влажной от пота, губ, припухших после поцелуев, уголка глаз, где блестело что-то, похожее на слезы. — Не надо извиняться. Я хотел этого. Я хотел тебя. Я… — он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. — Ты все еще злишься на меня, — сказал Флинс, и это было не вопросом, а утверждением. — Да, — прошептал Иллуги. — Я злюсь. Я не знаю, смогу ли простить. Но сейчас… сейчас я не хочу думать об этом. Я хочу, чтобы ты был здесь. Я хочу чувствовать тебя. Я хочу… — его голос сорвался, и он замолчал. Флинс смотрел на него долго, так долго, что Иллуги начал смущаться под этим взглядом, почувствовал, как краска заливает щеки, и хотел отвернуться, но Флинс не позволил. — Я здесь, — сказал он, и его голос был низким, серьезным, без тени улыбки. — Я всегда буду здесь. Даже если ты никогда не простишь меня. Даже если ты будешь ненавидеть меня всю жизнь. Я буду здесь. Потому что ты — мой. И я не могу быть нигде, кроме как рядом с тобой. Он притянул Иллуги к себе, и Иллуги уткнулся лицом в его шею, вдыхая запах озона и сосны, грозы и леса, и чувствовал, как его тело расслабляется, как жар отступает, уступая место усталости и покою. Он был зол. Он был обижен. Он не знал, сможет ли когда-нибудь простить Флинса за ложь, за контракт, за то, что он сделал из их любви сделку. Но сейчас, в его руках, чувствуя его запах, слыша его сердце, которое билось в унисон с его собственным, он не мог ненавидеть. Он мог только быть. — Останься, — прошептал он, и его голос был сонным, едва слышным. — Останься со мной. Не уходи. — Не уйду, — пообещал Флинс, и его голос был твердым, несмотря на то, что его руки все еще дрожали, несмотря на то, что его запах все еще был диким, несмотря на то, что он только что сломал дверь, ворвался в комнату, как зверь, и взял свое. — Я никуда не уйду. Иллуги закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает его, утягивает в глубокую, спокойную темноту, где не было ничего, кроме запаха леса и грозы, и ощущения сильных рук, которые держали его так крепко, что никто и ничто не могло их разомкнуть. Последнее, что он услышал, прежде чем провалиться в сон, был голос Флинса — тихий, почти неслышный, но такой явственный, словно он говорил прямо в его душу: — Я люблю тебя, Иллуги. Я люблю тебя с того самого дня, как ты посмотрел на меня в дверях. И я буду любить тебя, даже если ты никогда не скажешь мне в ответ. Даже если ты никогда не простишь меня. Я буду любить тебя всегда. Иллуги не ответил. Он не мог. Но его пальцы, все еще вцепившиеся в рубашку Флинса, сжались чуть сильнее, и это было ответом. Не прощением. Не забвением. Но началом чего-то, что, возможно, однажды станет больше, чем боль и обида. Началом.